лунный свет на заре


Лунный свет на заре. Лики и маски однополой любви (doc)
Игорь КОН
ЛУННЫЙ СВЕТ НА ЗАРЕ
Лики и маски однополой любви
НАПОЛНИЛ ДУШУ МНЕ ГОЛУБОЙ СВЕТ ЛУНЫ
Но всех прекраснее... была Иштар, сестра, супруга и мать, Астарта, идущая за солнцем царица, низко на западе. Она серебрилась, испускала улетучивающиеся лучи, сверкала вспышками, и продолговатое пламя, подобно
острию копья, словно бы устремлялось из нее вверх.
Томас Манн
«Людьми лунного света» Василий Розанов называл гомосексуалов. В России их называют голубыми. Голубой цвет считается цветом луны, сумерек и грусти. На протяжении значительной части человеческой истории однополая любовь и ее представители жили в тени и полумраке. Во второй половине XX в. они получили возможность выйти на солнечный свет. Но даже в слабых, рассветных солнечных лучах мир видится иначе, чем при луне. Далеко не всем многоцветье нравится. Одни страдают дальтонизмом, другие предпочитают смотреть на мир сквозь темные очки. В сумеречном черно-белом мире многим уютнее. Но попробуем открыть глаза.
Я нисколько не сомневаюсь, глубокоуважаемый читатель, что в вашем сексуальном поведении и воображении никогда не было ничего странного, запретного или подозрительного. Но не могли бы вы, в интересах науки, мысленно ответить на несколько элементарных вопросов?
1. В чем причина вашей гетеросексуальности, почему вы любите людей противоположного пола?
2. Когда и почему вы решили, что вы гетеросексуальны?
3. Не является ли ваша гетеросексуальность только преходящей стадией развития, из которой вы еще можете вырасти?
4. Не является ли ваша гетеросексуальность следствием невротического страха перед людьми собственного пола? Может быть, вы просто боитесь или ненавидите их?
5. Если вы никогда не занимались любовью с человеком собственного пола, откуда вы знаете, что это вам не нравится? Может быть, вам просто нужен хороший однополый партнер?
6. Почему гетеросексуалы придают такое большое значение сексу и стараются вовлечь других в свой образ жизни?
7. Абсолютно точно известно, что подавляющее большинство совратителей детей и подростков — гетеросексуалы. Можно ли, несмотря на это, доверять детей гетеросексуаль-ным учителям и воспитателям?
8. Несмотря на то что общество всячески поддерживает институт брака, число разводов неуклонно растет. Почему гетеросексуальные отношения так непрочны и неустойчивы?
9. Можете ли вы доверять объективности гетеросексуальных врачей и психологов? Не кажется ли вам, что они стараются склонить вас на сторону своей собственной сексуальной ориентации?
10. Похоже, что счастливых гетеросексуалов очень мало. Есть средства, с помощью которых вы могли бы изменить свою сексуальную ориентацию. Не хотите ли вы воспользоваться такой терапией?
Ответили? Нет? Почему? Вопросы кажутся издевательскими? Но гомосексуалам подобные вопросы задают постоянно, эта шуточная анкета просто пародирует стандартные сексологические вопросники. Значит, вам можно обижаться, а им — нет? Где же справедливость? А может быть, сами эти вопросы бессмысленны?
Любые слова и термины имеют смысл лишь в определенном социокультурном контексте.
Вообразите себе страну по имени Зомния, жители которой очень озабочены тем, как люди спят: на спине (их называют «спинниками») или на животе (их называют «животинками»). Большинство жителей Зомнии считаются «животинками», тех, кто спит или подозревается в том, что спит на спине, до недавнего времени преследовали и дискриминировали. Большинство зомнийцев думают, что «спинников» можно узнать по внешнему виду и поведению: у них жесткая выправка и темная кожа, они вспыльчивы и агрессивны. Зомнийские ученые и психиатры изучают, что именно делает людей «спинниками». Одни утверждают, что спинность предопределена генетически, другие — что она зависит от отношений с родителями, третьи — что она связана с питанием в период полового созревания. Некоторые открытые «спинники» начали борьбу с дискриминацией и диффамацией и добились в этом определенных успехов, повлияв, в частности, на науку. Историки обнаружили, что некоторые выдающиеся зомнийцы были «спинниками». Это помогло «спинникам» добиться политического статуса «этнического меньшинства», хотя большинство зомнийцев по-прежнему относится к ним недоброжелательно.
Предположим, вы приехали в Зомнию и должны высказаться по поводу этих споров. Ваша первая реакция — сказать, что такая классификация смехотворна, дискриминация людей в зависимости от позы, в которой они спят, безнравственна, а любые теории происхождения «спинности» ненаучны. Но, может быть, привычка спать на спине или на животе действительно имеет генную природу? Тогда зомнийские теории могут иметь значение и для нас. То, что у нас нет понятий «спинников» и «животников», само по себе не опровергает зомнийских теорий.
Не так же ли обстоит дело с сексуальной ориентацией? Сочинителю этой притчи американскому философу Эдуарду Стайну можно возразить: как люди спят, неважно, тогда как с кем они спят, очень даже важно. Но ведь это тоже — смотря для кого и когда. Вопрос, креститься двумя или тремя перстами, в свое время вызвал в России церковный раскол. Когда в турпоездке меня поселяют в номере с мужчиной, его сексуальная ориентация мне безразлична, приставать к постороннему человеку он не станет. Зато если он спит на спине, это сильно повышает вероятность храпа, и, при всем моем уважении к храпунам, я предпочел бы другого соседа.
Как бы то ни было, вопросов много.
Это очень разные вопросы, и разные науки подходят к ним по-разному. Моя книга состоит из трех частей.
Первая часть «В лабиринтах познания» подразумевает вопрос — что и откуда мы знаем об однополой любви? Она прослеживает, как от простых догматических суждений научное познание постепенно переходило к сложным и дифференцированным вопросам, дополняя биологические теории социально-историческими и психологическими. Эта часть книги — самая сложная, читатель, которого интересуют только факты и выводы, может ее опустить. Но тогда вы обречены верить автору на слово. Не мне, так кому-то другому. Это ваше право, но лично я предпочитаю скептиков.
Вторая часть книги «Сквозь пространство и время» посвящена социально-историческим, культурным аспектам гомосексуальности. Как общество, культура структурируют, категоризируют, символизируют и передают из поколения в поколение гомоэротическое желание и образы? Какие специфические социальные функции выполняют гомосексуалы в разных обществах? Почему в одних обществах их презирают и преследуют, а в других относятся терпимо и даже восхищаются ими? От чего зависит изменение соответствующих социальных установок, стереотипов и предубеждений?
Третья часть «Я и другие» — преимущественно психологическая. Она прослеживает, как индивид открывает свою сексуальную ориентацию, чем гомосексуальные мужчины и женщины отличаются от остальных людей и друг от друга, каковы особенности их стиля жизни, эротики и сексуального поведения.
Эта книга — первая в России работа такого рода. По своему характеру она является научно-популярной, ее сможет прочитать каждый человек со средним образованием. Однако она основана на изучении огромной специальной литературы из разных областей знания (в сносках упоминается лишь ее небольшая часть). Поскольку в нашей стране эта тема многие годы была запретной, мне пришлось обращаться преимущественно к иностранным источникам. Тем более что книга — не о гомосексуальности в России, а об однополой любви как общекультурном и человеческом феномене. Но люди разных народов могут чувствовать и поступать по-разному. Чтобы избежать модного «американоцентризма», я старался сравнивать американские данные с фактами и выводами европейских исследований. Объективные, в том числе научно-статистические данные дополняются и сопоставляются с субъективными, почерпнутыми из мемуарной, автобиографической и художественной литературы.
За столь широкий мультидисциплинарный, если угодно — эклектический, подход приходится платить. Я не предлагаю читателю какой-то новой теории однополой любви, а только ввожу его в курс связанных с нею социальных, научных и человеческих проблем, некоторые из них в книге только обозначены. Моя единственная цель — дать широкому читателю пищу для самостоятельных размышлений, а специалисту — отправную точку для дальнейших исследований (ведь то, что одна дисциплина принимает за истину, другая нередко опровергает).
Кстати, если вы хотите определить и измерить свою сексуальную ориентацию, воспользуйтесь, пожалуйста, следующей таблицей, так называемой Решеткой сексуальной ориентации Клайна (РСОК).
Решетка сексуальной ориентации Клайна
Качество Прошлое Настоящее Идеал
1. Сексуальное влечение 2. Сексуальное поведение 3. Сексуальные фантазии 4. Эмоциональное предпочтение 5. Социальное предпочтение 6. Стиль жизни 7. Самоидентификация Она включает 7 автономных шкал:
1) Сексуальное влечение (гетеро / гомоэротизм): лица какого пола вас эротически возбуждают, привлекают в качестве потенциальных сексуальных партнеров?
2) Сексуальное поведение (гетеро / гомосексуальность): каков пол ваших реальных сексуальных партнеров, с кем вы целовались, обнимались и совершали другие сексуальные действия?
3) Сексуальные фантазии: людей какого пола вы преимущественно воображаете в своих эротических мечтах и при мастурбации?
4) Эмоциональные предпочтения (гетеро / гемофилия): с кем вы предпочитаете дружить, поддерживать интимные личные отношения, изливать душу?
5) Социальные предпочтения (гетеро / гомосоциальность): с лицами какого пола вы предпочитаете общаться, совместно работать, проводить свободное время?
6) Гетеро / гомосексуальный стиль жизни: проводите ли вы свое свободное время преимущественно с людьми, которые считают себя гетеро-, гомо- или бисексуалами?
7) Самоидентификация: как вы определяете свою сексуальную ориентацию, считаете ли вы себя гомо-, гетеро- или бисексуалом?
Каждое из этих качеств фиксируется в трех временных измерениях— в прошлом (5 лет назад), в настоящем (за последний год) и в идеальном, желательном будущем.
Чтобы измерить свою сексуальную ориентацию, скопируйте решетку Клайна и заполните каждую из 21 ячейки цифрами от О до 6. О означает, что ваше сексуальное влечение, поведение, фантазии и т. д. были, есть или должны быть в идеале ориентированы исключительно на людей противоположного пола; 1 — что они направлены главным образом на лиц противоположного пола, но иногда и своего пола; 2 — что в вашем эротическом воображении и т. п. преобладают лица другого пола, но представители своего пола также играют заметную роль; 3 — что ваши влечения, сексуальные контакты и т. п. разделены примерно поровну между лицами другого и своего пола; 4 — что в них преобладают лица своего пола, но люди другого пола также играют важную роль; 5 — прямая противоположность 1; 6 — что ваши влечения, поведение и т. п. направлены исключительно на лиц собственного пола. Эта шкала не предусматривает полной асексуальности; поэтому, если у вас нет никаких сексуальных влечений, поведения или фантазий, сделайте в соответствующей графе пробел [—].
Ваши показатели по разным шкалам наверняка окажутся неодинаковыми. Вы можете подсчитать их отдельно, сложив свои баллы по 3 колонкам и затем разделив итог на 3. Чтобы вычислить общий балл своей гетеро/гомосексуальности, сложите все показатели по всем графам и разделите итог на общее число заполненных граф (21 или меньше). Не смущайтесь, если результаты окажутся противоречивыми: научные категории условны, а наши чувства сплошь и рядом неоднозначны.
Сделали? Отлично. Даже если вы не узнали ничего нового о своей сексуальной ориентации, вы выяснили, что определить, как говорили когда-то советские социологи, «кто есть who», даже применительно к себе, не так-то просто. А ведь есть еще вопросы «почему?», «зачем?», «где?», «как?», «кто виноват?» и «что делать?».
Эта книга — результат многолетнего труда* и международного научного сотрудничества. Я смог написать ее благодаря полуторагодичному индивидуальному гранту Фонда Джона и Кэтрин Макартуров. При содействии Немецкой службы научных обменов (DAAD) и ряда немецких университетов (особенно помогли мне профессор Гунтер Шмидт в Гамбурге и профессор Рюдигер Лаугман в Бремене) я два месяца проработал в немецких научных библиотеках. Центр полиэтнических и транснациональных исследований (профессор Эрик Шокман) и Программа по изучению женщин и мужчин в обществе Университета Южной Калифорнии и Институт ONE / Международный геевский и лесбиянский архив (профессор Уолтер Уильяме) предоставили мне уникальную возможность в течение нескольких месяцев изучать материалы, которых я не мог бы найти в другом месте, и обсудить некоторые вопросы темы с Джимом Кепнером, Джоном О'Брайеном, Питером Нарди, Холли Девор, Верном Баллогом и другими специалистами.
Большую помощь в преодолении компьютерных трудностей во время моей работы в Лос-Анджелесе оказал мне Дмитрий Коссаковский. Некоторые российские геи и лесбиянки, имен которых я, по старой советской привычке, не называю, доверительно рассказывали мне о своем жизненном опыте, разрешив использовать его в книге, а редакторы геевских газет и журналов (Владислав Ортанов, Роман Калинин, Дмитрий Лычов, Дмитрий Кузьмин, Виктор Обоин и другие) предоставили в мое распоряжение свои издания и официальные материалы. Большую библиографическую и иную помощь оказал мне Дмитрий Кузьмин.
Всем этим людям и учреждениям я выражаю искреннюю благодарность. За высказанные в книге мысли отвечаю только я.
«Лунный свет на заре» тесно связан с моими предыдущими работами «Введение в сексологию» (2 изд., 1989), «Вкус запретного плода» (1992), «Сексуальная культура в России» (1997), «Дружба. Этико-психологический очерк» (3 изд., 1989), «В поисках себя (Личность и ее самосознание)» (1984), «Ребенок и общество. Историко-этнографическая перспектива» (1988), «Психология ранней юности» (4 изд., 1989).
Игорь Кон.
Москва, октябрь 1997
Часть I
В лабиринтах познания
ОТ ОТВЕТОВ К ВОПРОСАМ
О чем невозможно говорить,
о том следует молчать.
Людвиг Витгенштейн
Мы выучили все возможные ответы,
Но мы не ведаем, в чем состоит вопрос.
Арчибальд Маклиш
Люди, которых сексуально влечет к представителям собственного пола, существовали всегда и везде. В христианской Европе однополую любовь именовали «неназываемым пороком», «педерастией» или «содомией».
Педерастией (от греческого paides — ребенок) древние греки называли мужскую любовь к мальчикам-подросткам. В современной сексологии педераст — «старший мужчина, имеющий анальное сношение с допубертатным мальчиком или с мальчиком в начальной стадии полового созревания». Партнер, выполняющий пассивную, рецептивную (от латинского «рецепция» — принятие, восприятие) роль, педерастом не считается. Однако обыденная речь с нормами научного языка не считается. В Европе начиная с XVI в. педерастами называли всех занимающихся анальным сексом мужчин, а в русском уголовном жаргоне значение слова вообще перевернуто: педерастами (педерами, педерасами, педиками, педрилами, пидарами, пидарасами) называют именно тех, кто выполняет рецептивную роль. «Опедерастить» — значит изнасиловать через задний проход.
«Содомией» (от упоминаемого в Библии города Содома) в средние века называли любой «неестественный» половой акт: сношение с людьми собственного пола или с животными, анальные или оральные контакты, позицию «женщина сверху» и т. п. Чаще всего «содомитами» называли мужчин-мужеложцев. Мальчиков или юношей, находившихся на содержании или занимавшихся проституцией с мужчинами, начиная с эпохи Возрождения, называли катамитами (искаженное имя Ганимеда, мифологического греческого мальчика, возлюбленного Зевса)*. В древнерусском церковном праве, наряду с понятием «содомии», подразумевавшим любые анальные сношения, существовали «мужеблудие» — сексуальный контакт между мужчинами (чаще всего взаимная мастурбация) и «мужеложство», подразумевавшее исключительно анальные сношения. В этом значении термин «мужеложство» в дальнейшем вошел в русское и советское уголовное право. Занимавшихся этим мужчин, независимо от их сексуальных позиций, называли содомитами, мужеложцами или мужеложниками.
В старофранцузском, а затем и в английском языке синонимами содомии были слова «bougrerie» и «buggery», а синонимом содомита— французское bougre (от него происходит и жаргонное русское «бугор»), от искаженного латинского bulgaras (болгарин). При чем тут болгары? Вообще говоря, все народы приписывают странные или осуждаемые явления другим. В России часто называют однополый секс армянским, армяне приписывают его мусульманам-азербайджанцам, во Франции его называли сначала итальянским или флорентийским, а затем английским пороком и т. п. Но дело не только в этом. В средневековой Болгарии зародилась еретическая секта богумилов, перекочевавшая под именем альбигойцев или катаров в Южную Францию. Католическая церковь приписывала им, как и многим другим сектам, совершение ритуальных анальных контактов, отождествляя «неправильную» сексуальность с религиозной ересью. В Англии слово buggery в 1553 г. стало юридическим термином для обозначения «противоестественного» секса: совокупления с человеком собственного пола или с животным. В дальнейшем оно стало трактоваться главным образом как анальная интромиссия, пол сексуального объекта значения не имел.
Более новое и нейтральное русское название — «голубые». Этимология и история его не изучены. Одни авторы связывают его с ласковым обращением «голубь», «голубчик», другие — с претензией на аристократизм («голубая кровь»), третьи утверждают, что он пришел в обыденную речь из уголовного сленга (а как он там возник?) только в 1950-х годах. Среди цветов, символически обозначавших в разных культурах однополую любовь, голубой цвет вроде бы не значится, однако гомосексуальные районы Парижа когда-то назывались «голубыми», а альбом-монография об отражении однополой мужской любви в литературе и изобразительном искусстве называется L'Amour bleu.
Слов, обозначающих женскую однополую любовь, меньше. В Древнем Риме женщин, имеющих сексуальные связи с женщинами, называли трибадами (от греческого глагола «трибейн» — тереть), подразумевая, что они получают сексуальное удовольствие от трения о тело другой женщины (отсюда позднейший термин — трибадизм). В новое время появляются термины «сапфическая» (сафическая) или «лесбийская» любовь и «лесбиянки», производные от имени древнегреческой поэтессы Сафо и острова Лесбос, на котором она жила.
С появлением научной сексологии ученые стали искать более строгие и неоценочные наименования. Немецкий юрист и публицист Ульрихс предложил называть однополую любовь «уранизмом», по имени древнегреческой богини Афродиты Урании («небесной»), дочери мужского божества Урана, которую Платон, в противоположность Афродите Пандемос («всенародной»), покровительнице любви к женщинам, считал покровительницей однополой любви. Мужчин, носителей этого чувства, Ульрихс называл урнингами, а женщин — урниндами, однако эти слова в науке не привились.
Больше повезло термину «гомосексуальность». Греческая приставка homo- обозначает сходство, единство, принадлежность к одному и тому же, в отличие от приставки hetero- («другое», «иное»). В сочетании с латинским sexualis (половой) эти две приставки позволили раз граничить направленность эротического влечения на людей собственного пола (гомосексуальность) или другого пола (гетеросексуальность). Затем, с помощью приставки bi- («два», «оба») возник континуум: гетеросексуальность — бисексуальность — гомосексуальность*.
С появлением «гомосексуальности» терминологическая эпопея не закончилась. Чтобы преодолеть оскорбительную для них «медикализацию», западноевропейские и американские гомосексуалы в 1950-х годах нашли себе другое самоназвание — «гей» (gay). В провансальском наречии XIII - XIV вв., на языке трубадуров, это слово обозначало куртуазную рыцарскую любовь, которая нередко была однополой, а также искусство поэзии и любви. В Англии XVII в. слово gay обозначало легкомысленного повесу — плейбоя, а применительно к женщинам (несколько позже) — проституцию (женщина легкого поведения = «веселая женщина»). В начале XX в. слово «гей» стало кодовым словом английской гомосексуальной субкультуры, а затем перекочевало в США, где из жаргонного обозначения мужской гомосексуальности превратилось в ее политический и идеологический символ. «Гей» — не просто мужчина, которого сексуально влечет к мужчинам, он носитель особого самосознания, член соответствующей геевской субкультуры, общины или организации, борец за свои гражданские права и т. д. В начале 1990-х годов это слово получило распространение и в России.
Эмоциональная нагрузка слова зависит не столько от
Между прочим, в русском языке смысловое, семантическое неравенство «гомо» и «гетеро» выражено сильнее, чем в английском, французском и немецком. Употребляемый в тех языках термин «гомосексуальность» имеет точный аналог в «гетеросексуальности». Слово «гомосексуализм» звучит сильнее, потому что «гетеросексуализма» не бывает, а всякий «изм»— что-то странное и подозрительное. То же самое— с окончанием «ист». По-английски и по-французски можно сказать о человеке, что он гомосексуал или гетеросексуал, прилагательное и существительное выражаются одним и те же словом. В русском языке есть только слово «гомосексуалист», «гетеросексуалистов» нет. Лишнее безобидное окончание— и уже дискриминация!
его происхождения, сколько от того, кто и в каком контексте его употребляет. Одно из самых оскорбительных английских жаргонных названий гомосексуала — queer (буквально — кривой, странный, извращенный, фальшивый), в противоположность straight (прямой, нормальный; российские геи называют гетеросексуалов «натуралами»). В 1990-х годах некоторые американские геи-активисты стали демонстративно называть себя «квирами», подчеркивая, что не только не стыдятся своей сексуальной ориентации, но гордятся ею. В отличие от слова «гей», относящегося только к мужчинам, «квир» включает также и лесбиянок. Впрочем, для многих гомосексуалов слово «квир» категорически неприемлемо. Еще одна терминологическая новация — слово «лесбигей», обозначающее одновременно геев и лесбиянок и имеющее преимущественно политический оттенок.
В истории сексуальности давно уже идет спор между «эссенциалистами» и «конструктивистами».
Эссенциалисты (от латинского essentia — сущность), среди которых преобладают биологи и медики, но есть и немало гуманитариев, полагают, что сексуальная ориентация — объективное, имманентное свойство индивида, автономное от культурных и исторических условий, хотя последние влияют на конкретные формы ее проявления.
Конструктивисты, среди которых преобладают обществоведы и гуманитарии, утверждают, что человеческая сексуальность — не природная данность, а продукт истории и культуры, разные общества и культуры конструируют ее по-разному. Одни и те же действия, например половой акт, могут иметь разное социальное значение и субъективный смысл в зависимости от того, как они воспринимаются и интерпретируются их участниками. Биологические факторы, формирующие половые различия, не предопределяют того, как будут жить и чувствовать себя конкретные мужчины и женщины в исторически конкретном обществе.
Вопрос не в том, существовали ли в прошлом «мужчины, имеющие секс с мужчинами», и «женщины, любящие женщин», а в том, обладали ли они особым групповым самосознанием и каким именно, занимали ли они в обществе какое-то особое место или же их сексуальные наклонности были всего лишь индивидуальными предпочтениями.
Сначала наука, как до нее — философия и религия, рассматривала сексуальность исключительно в контексте репродуктивного поведения, обеспечивающего продолжение рода. Разумеется, люди всегда знали, что сексуальное желание и наслаждение являются самоценными. Однако теории, рожденные в лоне антисексуальной европейской культуры, с этим не считались.
В отличие от средневекового богословия, классифицировавшего и оценивавшего не столько самих индивидов, сколько их поступки и помыслы, которые могли быть правильными (=добродетельными) или неправильными (греховными), наука XIX в. превратила гомосексуалов в особую разновидность людей, у которых «инверсия сексуального чувства» сочетается с множеством других болезненных и морально неприемлемых черт. Хотя ученые спорили, является ли это состояние врожденным или благоприобретенным, разница между гетеро- и гомосексуалами казалась абсолютной.
Поскольку содомия была грехом и преступлением, первые специалисты в области судебной медицины больше всего интересовались телесными признаками, по которым можно распознать и уличить содомита. Итальянский медик, придворный врач римского папы Паоло Захиа (1584—1659), трактат которого оставался самым авторитетным трудом в этой области вплоть до середины XIX в., считал главным признаком и доказательством пассивной педерастии изменения в состоянии заднего прохода, прежде всего сглаженные в результате анальных сношений кожные складки. Французский судебный эксперт Амбруаз Тардье (1818—1879) пошел дальше. По мнению Тардье, анус пассивного педераста является гладким, лишенным складок еще до того, как он начинает заниматься содомией, активный же педераст имеет тонкий, недоразвитый член, с маленькой головкой, искривленный, как у собаки, а безошибочными признаками повышенной чувственности лесбиянок он считал волосатость (хирсутизм) и увеличенный клитор.
С выделением в самостоятельную отрасль медицины психиатрии (термин появился в 1808 г.) содомия стала постепенно психологизироваться. Французские психиатры Филипп Пинель (1745—1826) и Жан Этьен Доминик Эсквироль (1772—1840) считали, что «безумие» может быть не только общим, но и частичным, поражающим только одну психическую функцию; одной из таких «мономаний» является «извращение полового чувства». Английский психиатр Джеймс Каулз Причард (1786—1848) придумал для обозначения социально неприемлемых чувств и поступков термин «моральное безумие». С появлением понятия психопатии стали говорить о «сексуальных психопатиях» и т. д. Автор авторитетного руководства по судебной медицине Иоганн Людвиг Каспер, не найдя у обследованных педерастов описанных в литературе телесных признаков, обратился к изучению их психологии и дневников и пришел к выводу, что однополое сексуальное влечение напоминает «духовный гермафродитизм»; у большинства оно врожденное, но у некоторых возникает лишь в последующей жизни. Это влечение может оставаться платоническим, ничем не отличаясь от обычной любви.
Смена религиозной парадигмы («содомский грех») психиатрической («сексуальная психопатия») была определенным шагом вперед. Хотя «сексуальный психопат» выглядел таким же отвратительным, как «содомит», он был не только преступником, но и больным, страдающим человеком. Однако в этом была и опасность. По прежним представлениям, человек, совершивший акт содомии, за который его наказывали, мог раскаяться и исправиться. Религия оставляла грешнику надежду. А что спросишь с психически неполноценного «сексуального психопата»? Одна и та же теория могла быть как оправдательной (человек не виноват, что родился уродом), так и обвинительной (надо защищать общество от дегенератов). Политические соображения при этом часто заслоняли существо вопроса.
Ульрихс (1825—1895), который сам был гомосексуалом, в своих «Исследованиях загадки любви мужчин к мужчинам» доказывал, что «уранизм» является врожденным, а «урнинги» — особый «третий пол», в мужском теле живет женская душа. Полагая, что каждый пятисотый мужчина — урнинг, Ульрихс выступал против их уголовного преследования.
Поскольку однополая любовь казалась ученым-медикам странной, немецкий психиатр Карл Фридрих Отто Вестфаль в 1869 г. назвал ее «противоположным», или «извращенным», сексуальным влечением. Это не грех и не порок, а врожденная патология вегетативной нервной системы, «искажающая» «весь внутренний мир собственного пола». Итальянский психиатр Арриго Тамассия назвал это состояние инверсией, а его носителей — инвертами, или инвертированными. «Инверсия» (обращение, перевертывание, выворачивание наизнанку) звучит мягче, чем извращение (перверсия), которую стали считать особенно серьезным, патологическим вариантом инверсии. Но понятие инверсии оказалось слишком широким. Один человек вовсе отказывается от своей половой принадлежности, причисляя себя к противоположному полу, а другой «только» влюбляется в людей своего пола.
Для обозначения этого состояния немецко-венгерский писатель, переводчик и журналист Кароль Мария Кертбени (1824—1882) (сначала он писал под именем «Доктор Бенкерт», поэтому многие ошибочно считают его медиком) в 1869 г. предложил слово «гомосексуальность». Наряду с гетеро- и гомосексуалами существуют «моносексуалы», главной формой сексуального удовлетворения которых является онанизм, и «амбисексуалы», сочетающие гетеросексуальный брак с гомосексуальными связями. Кертбени не просто доказывал, что гомосексуальность является естественной и врожденной, но апеллировал к общим принципам правового государства, которое обязано распространить на гомосексуалов правило невмешательства в личную жизнь граждан. Он возражал против всякой симптоматологической категоризации, которая часто напоминает процессы над ведьмами, потому что одно и то же свойство может иметь сотни разных причин.
Судебным медикам и психиатрам XIX в. такая широта взглядов была несвойственна. Поскольку однополая любовь была для них болезнью, они должны были ответить на четыре вопроса:
1) Каковы причины этой болезни (этиология)?
2) Каковы ее диагностические признаки, чем она отличается от сходных явлений, как вписать ее в общую классификацию болезней (нозология)?
3) Можно ли и как именно ее лечить (терапия)?
4) Представляет ли она опасность для окружающих и как предотвратить ее распространение (эпидемиология, профилактика и социальная политика)?
Отчужденно-недоброжелательное отношение психиатров и судебных медиков XIX — начала XX в. к однополой любви и ее носителям объяснялось не только их личными предубеждениями и профессиональными установками (врач ищет именно патологию), но и свойствами того человеческого материала, с которым им приходилось иметь дело. В их поле зрения чаще всего попадали люди, психика которых действительно была отягощена, помимо гомосексуальности, психическими проблемами и отклонениями. Не имея представления о том, как ведут себя обыкновенные, «нормальные» гомосексуалы, эксперты-медики невольно ассоциировали весь этот букет болезненных и социально неприемлемых черт прежде всего с необычной сексуальной ориентацией и заранее ожидали, что найдут их и у следующих пациентов. А кто ищет, тот всегда находит. Психопатологизация гомосексуальности действовала как самореализующийся прогноз, формировавший не только сознание врача, но и самосознание пациента. В то же время она — и только она! — могла поставить под вопрос правомерность уголовной ответственности за гомосексуальность.
Самый авторитетный специалист этого периода барон Рихард фон Крафт-Эбинг (1840—1902), чье руководство для врачей «Сексуальная психопатия» считалось классическим,
заинтересовался проблемой однополой любви под влиянием Ульрихса и Вестфаля. Его работы и клинический архив по сей день остаются ценным историческим источником для изучения психики и образа жизни гомосексуалов того периода. Однако, в противоположность Ульрихсу, Крафт-Эбинг считал гомосексуальность проявлением патологии и вырождения, хотя настаивал на строгом разграничении врожденных и благоприобретенных форм инверсии. Лишь в самом конце жизни Крафт-Эбинг пересмотрел свои взгляды и открыто признал, что гомосексуальность встречается и у вполне нормальных людей.
Весьма влиятельными были труды берлинского невропатолога Альберта Молля (1862—1939). В отличие от Крафт-Эбинга, который знал преимущественно психиатрических больных и людей, обвиняемых в сексуальных преступлениях, Молль имел дело с обычными рабочими и интеллигентами. От также одним из первых стал изучать детскую и подростковую сексуальность. Гомосексуальность, по Моллю, всегда болезнь, но не обязательно врожденная. Вслед за психологом Максом Дессуаром Молль считал, что формирование сексуальной ориентации у человека проходит две фазы. На первой фазе, от начала полового созревания до 20 лет, сексуальное влечение еще не дифференцировано по объекту и может направляться на людей как противоположного, так и собственного пола. Это делает возможным, с одной стороны, гомосексуальное совращение детей и подростков, а с другой — психотерапевтическую коррекцию потенциальных и реальных гомосексуальных наклонностей ребенка. Молль считал, что гомосексуальные отношения между взрослыми не должны преследоваться, но гомосексуалов, совращающих молодежь на стадии «недифференцированного влечения», необходимо изолировать. К движению за декриминализацию гомосексуальности Молль относился резко враждебно. Будучи человеком консервативных взглядов, Молль даже приветствовал фашистскую диктатуру, что не помешало гитлеровцам запретить ему как еврею врачебную практику.
Самый влиятельный исследователь и теоретик гомосексуальности начала XX в. — Магнус Хиршфельд (1865— 1935). Сам будучи гомосексуалом, Хиршфельд посвятил всю свою жизнь делу реабилитации и декриминализации однополой любви. Уже в своей первой, выпущенной под псевдонимом, книге «Сафо и Сократ» (1896) Хиршфельд утверждал, что однополая любовь — неотъемлемая форма человеческой сексуальности, а отмена уголовного преследования гомосексуалов отвечает высшим интересам общества. Речь идет не о милости, а о справедливости, ибо гомосексуальное влечение не является предметом свободного выбора, но имеет глубокие конституциональные корни. В 1897 г. Хиршфельд основал «Научно-гуманитарный комитет», первую в мире организацию в защиту прав гомосексуалов. Под петицией с требованием отмены антигомосексуального 175 параграфа Германского уголовного кодекса подписались около 6 тысяч людей, включая многих ведущих представителей немецкой интеллигенции. В 1899 г. он начал издавать первый в мире междисциплинарный журнал, целиком посвященный проблемам гомосексуальности — «Jahrbuch fur sexuelle Zwischenstufen». Помимо клинических данных, Хиршфельд использовал анкетный метод. В декабре 1903 г. он распространил среди 3000 берлинских студентов, а в феврале 1904 г. — среди 5721 рабочего-металлиста опросник, прося их анонимно ответить о своих разнополых и однополых контактах и влечениях. На вопросы ответили 1696 студентов и 1912 рабочих. Эти данные, наряду с другими, Хиршфельд использовал в своем фундаментальном труде «Гомосексуальность мужчин и женщин» (1914). После первой мировой войны Хиршфельд активно участвовал в работе Всемирной лиги сексуальных реформ и в 1919 г. основал в Берлине первый в мире Институт сексологии (Institut fur Sexualwissenshaft), который просуществовал до 6 мая 1933 г., когда его разграбили и сожгли гитлеровцы. Хиршфельд собирался перенести Институт в Париж, но умер, не успев развернуть его работу.
Хиршфельд считал гомосексуальность врожденной, но не патологией, а «промежуточным звеном» дифференциации полов в фило- и онтогенезе. Смешанное, одновременно мужское и женское строение половых органов дает гермафродитизм, неопределенность, двойственность телосложения — психическую андрогинию, инверсия или двойственность сексуального влечения — гомо- и бисексуальность, а прочих душевных черт — трансвестизм. Подобно «нормальным» людям, гомосексуалы и лесбиянки индивидуальны, каждый из них «промежуточен» на свой собственный манер и несет в себе «свою собственную природу и свой собственный закон».
Немецкий ученый Иван Блох (1872—1922) хотя и был практикующим врачом, больше интересовался культурологическими и историческими сюжетами. Вначале под влиянием Крафт-Эбинга Блох считал гомосексуальность редкой, встречающейся лишь у 0,01% мужчин, но в принципе излечимой патологией. Главным фактором ее распространения он считал неблагоприятные условия в детстве: совращение взрослыми, сексуальные игры со сверстниками, стимулирование эрогенных зон поркой, неудачи в общении с женщинами и общий страх перед ними, мотивируемый, в частности, страхом заражения венерическими заболеваниями. Однако под влиянием Хиршфельда и этнографической литературы Блох в 1908 г, резко изменил точку зрения и признал, что гомосексуальность отличается от прочих перверсий, а ее адепты не должны подвергаться преследованиям.
Если в Германии копья скрещивались главным образом вокруг вопроса о правовой ответственности — судить или не судить? — то для Франции этот вопрос был неактуален: кодекс Наполеона отменил уголовную ответственность еще в 1810 г. Зато легальность проституции делала для французских ученых чрезвычайно важным вопрос о соотношении публичного и частного, а падение рождаемости — проблему укрепления семейных устоев. В обоих этих контекстах гомосексуальность добрых чувств не вызывала.
Как и их немецкие коллеги, французские психиатры считали гомосексуальность извращением. Психоневролог Жан Мартен Шарко и психиатр Валентин Маньян считали инверсию генитального чувства врожденной и безуспешно пробовали излечить ее с помощью гипноза. Напротив, психолог Альфред Бинэ утверждал, что все половые извращения — результат специфической ассоциации идей; например, половое возбуждение у подростка ассоциируется с каким-то внешним условием или раздражителем, после чего соответствующий стимул автоматически вызывает у него эротический эффект.
В Италии влиятельный психиатр и криминолог Чезаре Ломброзо (1836—1909) твердо стоял на позиции «вырождения». С точки зрения Ломброзо, любое криминальное поведение — об историчности и условности самого понятия преступности ученый не задумывался — имеет свой неврологический базис и коренится в нарушениях центральной нервной системы. Гомосексуальность, по Ломброзо, — форма психического гермафродитизма, возвращение к одной из пройденных ступеней биологической эволюции. Факторами, «расковывающими» это скрытое биологическое наследие, Ломброзо считал эпилепсию и кретинизм. Любые формы вырождения Ломброзо брался определять по форме черепа и другим антропометрическим показателям. Судить врожденных преступников и безумцев нельзя, но их следует содержать в психиатрических больницах и ни в коем случае не позволять им размножаться. Что же касается гениальных гомосексуалов, вроде Микеланджело и Верлена, то гениальность, по Ломброзо, связана с гипертрофией определенных отделов головного мозга за счет других. Отсюда — тяготение гениев к преступности, сумасшествию и гомосексуальности .
Интересовались гомосексуальностью и русские ученые. В 1870 г. одна из статей в «Архиве судебной медицины и общественной гигиены» поддержала Каспера против Тардье, указав, что телесные признаки мужской гомосексуальности «крайне ненадежны», а лесбийская любовь вообще не оставляет видимых следов. К этому мнению присоединился и петербургский гинеколог Мержеевский. В 1882 г. молодой психиатр, в дальнейшем профессор Юрьевского университета В. Ф. Чиж отметил, что описываемые под этим именем явления вовсе не являются такими редкими и исключительными, как это кажется немецким авторам, с проявлениями содомии криминальная полиция сталкивается чуть не ежедневно.
Самым влиятельным русским специалистом был профессор Петербургской Военно-медицинской академии Вениамин Михайлович Тарновский. Его книга «Извращение полового чувства: Судебно-психиатрический очерк для врачей и юристов» (1885) была почти одновременно с русским изданием выпущена на немецком, а позже также на английском и французском языках. Подобно своим немецким и итальянским предшественникам, из которых он особенно ценил Ломброзо, Тарновский полагал, что извращение полового чувства у мужчин может быть как врожденным, так и благоприобретенным. Обе формы кажутся ему глубоко отвратительными и аморальными, но в случаях врожденного извращения он считает уголовное преследование несправедливым. Склонность женщин к проституции Тарновский также считал врожденной, выступая против гуманного отношения к проституткам. Неприязнь к гомосексуальности дополнялась у Тарковского антисемитизмом, который шокировал даже симпатизировавшего ему Ломброзо.
В. М. Бехтерев (1857—1927) в статье «Лечение внушением превратных половых влечений и онанизма» (1898) выводил «превратные половые влечения» из «патологических сочетательных рефлексов» и предлагал лечить их внушением и гипнозом. Позже, в статье «Об извращении и уклонении полового влечения» (1926) Бехтерев доказывал, что гомосексуальное влечение — несчастный результат внешних влияний в критический момент сексуального развития личности. Почти во всех приводимых им историях болезни «извращение» возникало в период полового созревания под влиянием сверстников. Чтобы избавиться от него, пациент должен добровольно подвергнуться гипнозу и внушению и целенаправленно поддерживать гетеросексуальные отношения.
Но особенно важна профилактика, правильное половое воспитание подростков.
В отличие от континентальной Европы, где об однополой любви писали преимущественно психиатры, в Англии эту проблематику сделали респектабельной не медики, а философы, историки и филологи, среди которых было больше апологетов, чем «разоблачителей».
Известный путешественник и географ сэр Ричард Фрэнсис Бартон (1821 — 1890), питавший, как и многие другие путешественники того времени (Стэнли), слабость к мальчикам, перевел в 1885 г. на английский язык сказки «1001 ночи», с их многочисленными и весьма откровенными пассажами о любви к мальчикам, сопроводив обширным историко-этнографическим очерком о педерастии. Хотя теория Бартона, объяснявшего распространение педерастии климатическими условиями, не выдержала критики, его работа показала английскому читателю, что любовь к мальчикам — явление далеко не редкое и что многие народы относятся к ней вполне терпимо и даже положительно.
Поэт и историк литературы Джон Аддингтон Саймондс (1840—1893) в предназначенном для узкого круга друзей (было напечатано всего 10 экземпляров) очерке «Проблема в греческой этике» (1883) увидел в античной педерастии не признак вырождения, а одно из высших достижений и неотъемлемых свойств древнегреческой культуры. В другой книжке «Проблема в современной этике» (1891, 50 экземпляров) Саймондс дал критический анализ современных воззрений на однополую любовь, противопоставив медицинским теориям о ее болезненности и извращенности идею о ее нормальности и даже возвышенности. Насколько позволяли цензурные условия, он проводил эти идеи и в своих исследованиях греческой поэзии и итальянского Возрождения.
Писатель и утопический социалист Эдуард Карпентер (1844—1929), который, в отличие от закомплексованного Саймондса, полностью принимал свою гомосексуальность, в публичной лекции «Гомогенная любовь и ее значение в свободном обществе» (1894) открыто выступил в защиту однополой любви, утверждая, что нежный мужчина-гомосексуал, как промежуточный, переходный тип между мужчиной и женщиной, не только не является уродом, но призван сыграть особую роль в становлении «новой жизни», заменив сковывающие общество денежные и правовые связи узами личной симпатии и сочувствия. Опираясь на этнографические данные, Карпентер показывает распространенность людей «промежуточного пола» и разнообразие выполняемых ими социальных функций. Обладая даром вдохновения и пророчества, эти люди часто бывают божественными избранниками-шаманами, а с другой стороны — членами воинственных мужских братств (например, японских самураев).
Однополая любовь занимает центральное место в работах крупнейшего английского сексолога этого периода Хэвлока Эллиса (1859—1939). Первая его книга «Сексуальная инверсия», начатая вместе с Саймондсом и вышедшая в 1906 г. в Германии и год спустя в Англии, где она подверглась судебному преследованию как «похотливая, вредная, порочная, грязная, скандальная и непристойная» (русский перевод скандала не вызвал), содержала обстоятельный обзор всех известных в то время фактов относительно гомосексуальных контактов в животном мире, у «примитивных» народов, в античности, тюрьмах и т. д. По мнению Эллиса, склонность к однополой любви, будучи врожденной, тем не менее не является ни болезнью, ни преступлением. Много ценных данных о гомосексуальности содержится и в других сочинениях Эллиса, особенно в его семитомных «Исследованиях по психологии пола».
Ранние теории гомосексуальности были во многом спекулятивными, каждый исследователь считал «типичными» или «господствующими» те черты, которые были ему психологически ближе или которые чаще встречались у его пациентов. Но поскольку траектории индивидуального развития оказывались разными, ученые должны были уточнять и усложнять свои исходные вопросы и рассматривать гомосексуальность в более широком контексте.
ВЛЕЧЕНИЯ И КОМПЛЕКСЫ
Гомосексуальность, несомненно, не преимущество,
но в ней нет и ничего постыдного, это не порок и
не унижение; нельзя считать ее и болезнью;
мы считаем ее разновидностью сексуальной функции,
вызванною известной приостановкой сексуального
развития. Многие лица древних и новых времен,
достойные высокого уважения, были гомосексуалами,
среди них — ряд величайших людей...
Преследование гомосексуальности как преступления
- большая несправедливость и к тому же жестокость.
Зигмунд Фрейд
Самой влиятельной теорией гомо-, как и вообще сексуальности, первой половины XX в. был фрейдизм.
В отличие от своих предшественников и современников, для которых проблематичной была только гомосексуальность, Фрейд подчеркивал, что с точки зрения психоанализа исключительный сексуальный интерес к лицам противоположного пола — не самоочевидный факт, а такая же требующая изучения проблема, как и однополая любовь.
Однополая любовь, по Фрейду, покоится на тех же самых психофизиологических основаниях, что и разнополая. Все люди по природе изначально бисексуальны, итоговое соотношение гомо- и гетеросексуального влечения определяется только в ходе индивидуального развития, под влиянием среды и воспитания, и, хотя различия в результатах могут иметь качественный характер, анализ показывает, что различие между их детерминантами только количественное.
Фрейд в принципе не исключал, что когда-нибудь в будущем наука сведет все зигзаги и сложности человеческой сексуальности к простым химическим формулам, но пока это не сделано, нужно пользоваться тем, что может предложить психоанализ. Теория Фрейда — не биология и даже не психология, а скорее мифология (он сам охотно пользовался этим термином) и поэтика сексуальности. Недаром он говорил не о половом «инстинкте», подразумевающем прежде всего спаривание и размножение, а о «влечении», которое проявляется также в разных несексуальных формах, например альтруизме или романтической дружбе.
Для понимания гомосексуальности (позже Фрейд стал пользоваться термином «гомоэротизм») неосознаваемые психические процессы особенно важны. В силу врожденной бисексуальности все люди «способны на выбор объекта одинакового с собой пола и проделывают этот выбор в своем бессознательном. Больше того, привязанности либидонозных чувств к лицам своего пола играют как факторы нормальной душевной жизни не меньшую, а как движущие силы заболевания большую роль, чем относящиеся к противоположному полу». Однако эта скрытая, латентная гомосексуальность большей частью остается нереализованной и даже неосознанной.
Первоначальный выбор сексуального объекта, предмета любви и привязанности вообще не зависит от пола. «По мнению психоанализа исключительный сексуальный интерес мужчины к женщине является проблемой, нуждающейся в объяснении, а не чем-то само собой понятным, что имеет своим основанием химическое притяжение. Решающий момент в отношении окончательного полового выбора наступает только после наступления половой зрелости и является результатом целого ряда не поддающихся еще учету факторов, частью конституциональных, частью привходящих по своей природе».
Это не значит, что гомо- и гетероэротизм равноправны и одинаково «нормальны». Гомоэротизм, по Фрейду, — извращение, перверсия сексуального влечения, возникающая в ходе нормального психосексуального развития в результате психической травмы. Фрейд различает два типа таких психических травм.
Первый связан с детским нарциссизмом. Ребенок изначально имеет два сексуальных объекта: самого себя и свою мать. Чтобы разорвать нити, связывающие его с матерью, маленький, моложе трех лет, мальчик остро нуждается в какой-то другой значимой фигуре, какой обычно бывает отец. Если мужской фигуры, с которой мальчик мог бы идентифицироваться, нет, он бессознательно компенсирует это обращением к собственному Я, гипертрофирует любовь к себе, нарциссизм. Одно из проявлений детского нарциссизма — нескончаемый поиск собственного подобия. У мальчика это принимает форму любовного влечения к другому мужчине, а у девочки — к женщине. Созданные в ходе этого поиска идеализированные образы человека собственного пола наделяются всеми возможными и невозможными достоинствами, тогда как реальное Я ребенка, напротив, принижается, окрашивается чувствами ненависти к себе, стыда, вины и унижения. В дальнейшем детский нарциссизм превращается в постоянную погоню за недостижимым фантомом идеального существа собственного пола. Как и все наши эмоциональные образования, этот идеальный образ в дальнейшем эротизируется, что и дает однополую любовь.
Вторая возможность гомосексуальной аберрации возникает несколько позже. Адекватная половая идентификация предполагает, что мальчик должен преодолеть свое бессознательное влечение к матери (Эдипов комплекс) и идентифицироваться с отцом, а девочка — преодолеть влечение к отцу (комплекс Электры) и чувство зависти к мальчикам из-за отсутствия у нее полового члена, пениса, и идентифицироваться с матерью. Если этого вовремя не происходит, сексуальное влечение фиксируется на неподходящем объекте и становится патогенным.
Сама фиксация также протекает по-разному. У одних она является отрицательной, негативной: влечение такого мужчины к другому мужчине на самом деле — бегство от женщин, ни одна из них не может сравниться с идеализированным образом собственной матери, а сексуальная связь с женщиной воспринимается как запретный инцест. В этом случае главный психический процесс — не гомоэротическое влечение, а бессознательное отталкивание и подавление гетеросексуальных чувств и образов.
У других людей однополая фиксация является позитивной, положительной. Это бегство не «от», а «к». Такой мужчина не боится женщин и вполне может поддерживать сексуальные отношения с ними, но мужские образы возбуждают и привлекают его сильнее.
«Во всех исследованных случаях мы установили, что инвертированные в более позднем возрасте проделали в детстве фазу очень интенсивной, но кратковременной фиксации на женщине (большей частью на матери), по преодолении которой они отождествляют себя с матерью и избирают себя самих в сексуальные объекты, т. е., исходя из нарциссизма, ищут мужчин в юношеском возрасте, похожих на них самих, которых хотят любить так, как любила их мать. Далее мы постоянно находили, что кажущиеся инвертированными никоим образом не были нечувствительными к прелестям женщины, а постоянно переносили на мужские объекты вызванное женщинами возбуждение. Таким образом, они всю жизнь воспроизводят механизм, благодаря которому появилась их инверсия. Их навязчивое стремление к мужчине оказалось обусловленным их тревожным бегством от женщины».
Тонкая, диалектичная мысль Фрейда открыла богатейшие возможности для описания и понимания многообразных форм гомосексуальности, но в своей клинической практике Фрейд не мог реализовать всех возможностей собственного подхода. По условиям того времени, пациенты Фрейда не могли открыто принять и проявлять гомосексуальное желание, они были вынуждены подавлять или скрывать его, их переживания окрашивались в мрачные, болезненные тона. Поэтому, а также в силу своей медицинской ориентации, Фрейд больше интересовался подавленной, неосознанной, не принятой и в силу этого неизбежно болезненной гомосексуальностью, нежели открытой и осознанной. На таком материале невозможно понять, были ли открывающиеся в психоанализе психические проблемы и свойства — пониженное самоуважение, невротизм, острое недовольство собой, влечение к смерти и т. п. — имманентными, всеобщими свойствами самой гомосексуальности (или гомосексуальной личности), или же это — последствия насильственного блокирования сексуального влечения и связанного с этим обеднения эмоциональной жизни.
Фрейд чувствовал ограниченность своей теории, подчеркивая, что описываемые им формы сексуальной инверсии не являются универсальными и единственно возможными.
При внимательном чтении Фрейда у него можно найти не одну, а несколько разных теорий гомосексуальности, которые зачастую противоречат друг другу. С одной стороны, он трактует гомоэротизм как универсальную стадию психосексуального развития, однажды пройдя которую, индивид к ней больше не возвращается. С другой стороны, он говорит о скрытой, латентной гомосексуальности, которая не ограничена определенными возрастными рамками и может проявиться когда угодно. Что же такое латентная гомосексуальность — просто абстрактная возможность аберрации, возвращения к пройденной фазе развития или дожидающаяся своего часа скрытая, дремлющая сила!
Достаточно противоречивы и указания Фрейда на семейные факторы, способствующие развитию гомосексуальности. В одном случае неблагоприятным фактором развития является властная, авторитарная мать и слабый отец, то есть дефицит мужского начала, мальчику не с кем идентифицироваться. В другом случае, наоборот, слишком сильный и жесткий отец, подавляющий и сексуально запугивающий ребенка, вызывает у мальчика эффект отталкивания и психологическую феминизацию. Практически возможны оба варианта. Но может быть, названные Фрейдом обстоятельства — не причины, а только сопутствующие факторы гомосексуальности?
Психоанализ хорошо работает при ретроспективном объяснении уже сложившихся синдромов, но имеет очень низкую предсказательную ценность: описанные им инфантильные элементы не определяют сами по себе последующую сексуальную идентичность, которая зависит от множества сопутствующих обстоятельств.
Противоречива фрейдистская теория женской гомосексуальности. Хотя клинические истории лесбиянок у Фрейда разнообразны и диалектичны, психоаналитическая теория женской сексуальности, придающая особое значение подавленной «зависти к пенису», абсолютизировала и оправдывала зависимое положение и сексуальное угнетение женщин. По мнению Фрейда, «либидо всегда — и закономерно по природе своей — мужское, независимо от того, встречается ли оно у мужчины или женщины, и независимо от своего объекта, будь то мужчина или женщина». Современные сексуально раскованные и активные женщины показались бы Фрейду, как и любому викторианцу, чем-то ужасным и болезненным. В свете этих фаллоцентрических установок лесбийская любовь не может быть нормальной и счастливой. Женщина, которая любит женщину, должна либо быть мужчиной, либо походить на мужчину, либо желать быть мужчиной, а отношения между двумя женщинами всегда будут неполноценными; по сравнению с гетеросексуальными отношениями лесбийская любовь является незрелой и неудовлетворительной.
Психоаналитики называют разные причины возникновения у женщины гомосексуальных чувств: расстройство объектного влечения, вызванное завистью к пенису на эдиповой стадии развития и порождающее отвращение к гетеросексуальным отношениям; идентификацию дочери с отцом, вместо установления с ним объектных отношений; неудачу идентификации с матерью из-за того, что мать завидует дочери или страдает нарциссизмом; расстройство детских объектных отношений с матерью, связанное с мазохизмом или трудностями отделения и индивидуализации; преждевременное пробуждение сексуальности и т. д. Но все эти процессы и их последствия классический психоанализ считает патогенными. Что конкретно предлагает гомосексуалам психоанализ? Фрейд никогда не называл гомосексуальность болезнью и даже считал сублимированный гомоэротизм важным источником и компонентом дружеских отношений, альтруизма и любви к человечеству: «Именно явные гомосексуалы и среди них в первую очередь те, кто не позволяет себе выхода в чувственных актах, отличаются особенно активным участием в общих интересах человечества, интересах, которые сами возникли из сублимации эротических инстинктов».
Но, признавая правомерность и даже социальную благодетельность сублимированного гомоэротизма, Фрейд не видел счастливого исхода для реализованной гомоэротики. Отвечая на письмо одной американской матери по поводу предполагаемой гомосексуальности ее сына, Фрейд писал:
«Спрашивая меня, могу ли я помочь, думаю, что Вы имеете в виду, в состоянии ли я устранить гомосексуальность и заменить ее нормальной гетеросексуальностю. Отвечу, что в общем мы не можем этого обещать, В ряде случаев нам удается развить захиревшие было зародыши гетеросексуальных устремлений, имеющихся у каждого гомосексуала. В большинстве же случаев это уже более невозможно. Это — вопрос свойств и возраста пациента. Результат лечения предсказать нельзя.
Что же касается пользы, которую психоанализ может принести Вашему сыну, то это другое дело. Если он несчастен, нервозен, раздираем конфликтами, затруднен в отношениях с другими людьми, психоанализ может дать ему гармонию, душевное спокойствие, полную эффективность, независимо от того, останется ли он гомосексуалом, или изменится».
То есть Фрейд не берется изменить сексуальную ориентацию пациента, но считает возможным преодолеть его невротические симптомы, помочь ему принять себя и свою гомосексуальность. Такая позиция вполне соответствует установкам современной гуманистической психотерапии, в том числе и психоаналитической. Однако большинство учеников и последователей Фрейда пошли по пути отождествления однополой любви с неврозами и прочими личностными расстройствами, зачастую рассматривая гомосексуальность как их причину.
Некоторые ученики Фрейда относились к гомосексуальности откровенно враждебно. Основатель «глубинной психологии» Карл Густав Юнг (1875—1961), который мальчиком сам подвергся гомосексуальному покушению, относился к гомосексуальности с отвращением и специально ее не изучал, считая врожденной. Сейчас взгляды Юнга стали популярными у некоторых американских геев-психоаналитиков, но они берут у него не эти высказывания, а теорию архетипов.
Острую ненависть к гомосексуалам питал «фрейдомарксист» Вильгельм Райх (1897—1957). Личные чувства осложнялись у Райха политическими установками: «Мы, марксисты, вообще не склонны к морализации, но мы против гомосексуальности, потому что: 1) гомосексуальное сношение никогда не бывает таким удовлетворительным и счастливым, как гетеросексуальное, 2) гомосексуал, когда он вне своего «мужского союза», в современном обществе находится в особенно неблагоприятных условиях и 3) гомосексуальность создает чрезвычайно сильную психическую предрасположенность к фашистской идеологии». Первое утверждение бездоказательно: как можно сравнивать переживания, которых ты не испытывал? Второе утверждение справедливо, но разве гомосексуалы виноваты в том, что их дискриминируют? С тем же основанием можно посоветовать людям не быть евреями или цветными. К третьему вопросу я вернусь позже.
Альфред Адлер (1870—1937) считал гомосексуальность извращением и неврозом, однако, в отличие от Юнга, выводил ее прежде всего из неудачного опыта детского общения со сверстниками. Особенно вредной он считал половую сегрегацию в школах и детских учреждениях. Осуждая уголовное преследование гомосексуалов, Адлер вместе с тем считал возможным подвергать их принудительной психотерапии, что, естественно, не вызывало теплых чувств к нему у страдающей стороны.
Другие последователи Фрейда были значительно терпимее, но они медикализировали его концепцию, подчеркивая главным образом болезненные свойства гомосексуальности и разрабатывая признаки, по которым можно ее диагностировать.
Шандор Ференци (1873—1933) и Отто Фенихель (1897— 1946), изучая происхождение мужской гомосексуальности, особо акцентировали различие ее «активной» и «пассивной» форм. «Активный» гомосексуал, по Ференци, энергичен и агрессивен, чувствует себя во всех отношениях мужчиной, в его психике и телесном облике нет ничего женственного, и привлекают его, как правило, мальчики и юные мужчины с женственными чертами, к которым он относится нежно и покровительственно. Напротив, пассивный, «инвертированный» гомосексуал отличается феминизированной внешностью и поведением; в своих сексуальных отношениях с мужчинами он также чувствует себя женщиной, поэтому его привлекают более зрелые и сильные мужчины. В первом случае происходит инверсия объекта, а во втором — субъекта сексуального влечения. «Субъектные» (пассивные, феминизированные) гомосексуалы принимают свое состояние, с которым они сталкиваются уже в детстве, спокойно, как нечто само собой разумеющееся, и не обращаются к врачу, тогда как «объектные» испытывают чувство вины, страдают и ищут медицинской помощи.
Некоторые психоаналитики отвергли идею Фрейда о всеобщей бисексуальности и связанное с ней понятие латентной гомосексуальности. По мнению Шандора Радо, гомосексуальность возникает в процессе индивидуального развития только под влиянием определенных патогенных факторов — страха перед противоположным полом, временного отсутствия гетеросексуальных партнеров или «желания избыточного разнообразия».
Американский психоаналитик Ирвинг Бибер пытался подтвердить психоаналитическую теорию статистически, сравнив жизненный путь и личные свойства 106 находившихся на психоаналитическом лечении мужчин-гомосексуалов с контрольной группой из 100 гетеросексуалов. 63% гомосексуалов и только 39% гетеросексуалов сказали, что были любимцами своих матерей. 65% первой и лишь 36% второй группы сказали, что их матери, в свою очередь, хотели быть в центре всей жизни сыновей. Маскулинные установки и занятия поощряли только 18% матерей гомосексуалов против 47% в контрольной группе. 66% гомосексуалов и только 48% контрольной группы отметили пуританский характер своих матерей, которые вмешивались в их сексуальную жизнь и строго контролировали ее. Сексуальную информацию они также получали от матерей. Три четверти обследованных гомосексуалов в детстве боялись телесных травм, четыре пятых избегали соревновательных игр и ситуаций, девять десятых избегали драк, две трети чувствовали себя одинокими и т. д. По мнению Бибера, это подтверждает теорию Радо, что гомосексуальная адаптация — результат тайных, но могущественных страхов перед противоположным полом и перед гетеросексуальностью. Оказалось также, что, вопреки Фрейду, гомосексуальность поддается психоаналитическому лечению. 27% пациентов Бибера в результате длительного психоанализа стали исключительно гетеросексуалами. Из 72 исключительных гомосексуалов полностью вылечились 14 (19%), а из 30 бисексуалов — половина. Но радость оказалась преждевременной. Выборка Бибера была чисто клинической, а оценка успешности терапии основывалась не на объективно проверенных фактах или хотя бы самоотчетах, а на впечатлениях врача. Неизвестно, насколько прочным и длительным был результат психотерапии, не вернулись ли некоторые из «излеченных» пациентов к своей гомосексуальной практике и не испытывают ли они по-прежнему гомоэротических желаний?
Столь же ненадежными оказались оптимистические сообщения других психоаналитиков. Хотя им удавалось временно снять или уменьшить внутреннее напряжение пациента, рано или поздно он снова сталкивался с теми же проблемами.
Когда в 1960-х годах развернулось политическое движение геев и лесбиянок и стало ясно, что многие, если не все, их психологические трудности коренятся не в самой их сексуальной ориентации, а в той общественной стигме и дискриминации, которой они подвергаются, охранительный характер психоанализа, «помогающего» индивиду приспособиться к заведомо враждебным ему социальным условиям, стал очевиден. Утверждения Эдмунда Берглера и Чарльза Сокарайдеса, что все гомосексуалы отличаются пониженным самоуважением, несут в себе «бессознательное желание страдать (психический мазохизм)» и «живут на грани самоуничтожительной личной катастрофы», стали звучать пародийно и оскорбительно.
Сильным ударом по психоаналитической теории гомосексуальности явились работы профессора клинической психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Эвелины Хукер (1906—1996). По своей основной профессии Хукер была далека от изучения сексуальности, не было у нее и личных причин заниматься этой темой. Но в годы войны среди ее студентов оказался талантливый парень Сэмми Фром, который признался ей, что он гомосексуал. По окончании курса Сэмми пригласил профессора с мужем в гости и познакомил со своим любовником и друзьями. Вопреки всему тому, что ей было известно из медицинской литературы, они не выглядели ни странными, ни больными. Постепенно у Хукеров сложились доверительные дружеские отношения с этой компанией молодых геев, и однажды Сэмми сказал ей: «Эвелина, мы показали вам себя и свою жизнь. Мы ничего не скрыли от вас. Вероятно, вы знаете о людях вроде нас, которые успешно живут в обществе и не нуждаются в психиатрической помощи больше, чем любой другой психиатр или психолог в стране. Теперь ваш научный долг — изучить нас».
Эвелина, занимавшаяся в это время экспериментами с невротическими крысами, сочла просьбу нелепой, но молодой человек настаивал, а когда Хукер рассказала о предложении своему коллеге, выдающемуся специалисту по тесту Роршаха, тот пришел в восторг: «Эвелина, вы должны это сделать! Он абсолютно прав! Мы же ничего о них не знаем, мы знаем только больных».
С помощью геевских организаций Хукер в 1954 г. отобрала из большой группы гомосексуалов, никогда не обращавшихся за психиатрической помощью, 30 исключительно гомосексуальных мужчин и сравнила их тестовые показатели с данными аналогичной группы исключительно гетеросексуальных мужчин. Доклад Хукер на ежегодном собрании Американской Психологической ассоциации в августе 1956 г. стал мировой сенсацией. Сравнение, с использованием целой батареи психологических тестов, социальной адаптированности «нормальных» гомосексуалов с контрольной группой гетеросексуальных мужчин не выявило между ними существенной разницы и никакой психопатологии! Общий вывод Хукер гласил: «Гомосексуальность как клиническое явление не существует. Ее формы столь же разнообразны, как формы гетеросексуальности. Гомосексуальность может быть девиацией сексуального поведения, находящейся психологически в границах нормы... Роль специфических форм сексуального желания и его проявлений в структуре и развитии личности, по-видимому, не столь велика, как принято считать».
Хотя небольшая группа нью-йоркских психоаналитиков отвергла выводы Хукер, большинство психологов и психиатров признали их убедительными. Окончательная версия «Доклада Хукер», опубликованная в 1969 г., стала, вслед за отчетами Кинзи, важным аргументом в пользу «демедикализации» и «нормализации» гомосексуальности и преодоления взгляда на нее как на болезнь.
Строго говоря, Хукер не опровергла психоанализ и не сняла старых проблем. Хотя ее выборка была неклинической, она не была репрезентативной. Если психологические тесты не показывают различий между гетеро- и гомосексуалами, это может означать как то, что таких различий нет, так и то, что наши тесты недостаточно надежны и чувствительны. Тест Роршаха, которому слепо доверяли американские психологи того периода, на самом деле не улавливает никаких межгрупповых психических различий, а только помогает тренированной интуиции клинического психолога. Вопрос о психологических особенностях гомосексуалов сегодня так же спорен, как и сорок лет назад. Тем не менее, считать геев психически больными стало невозможно.
Теоретическая переориентация психологии и психиатрии затронула и психоаналитическую теорию. Хотя некоторые психоаналитики, во главе с Чарльзом Сокарайдесом, по-прежнему считают гомосексуальность психической болезнью и скорбят по поводу выросшей общественной терпимости к ней, большинство предпочитают идти в ногу со временем. Современный психоанализ чувствительнее классического к индивидуальным и типологическим различиям в этиологии и проявлениях гомосексуальности, признавая, что гомосексуальное желание имеет «множественные корни» и не является само по себе болезненным. Он уделяет гораздо больше внимания социальным факторам, выводя традиционно приписываемые гомосексуалам и подчас реально существующие болезненные свойства (пониженное самоуважение, ненависть к себе, склонность к самоубийству) не из самой гомосексуальности, а из той стигмы, которой подвергаются геи и лесбиянки.
Согласно теории известного швейцарского психоаналитика Фрица Моргенталера (1919—1984), любое сексуальное влечение может быть искажено, извращено и сделано болезненным неблагоприятными условиями развития, которые в конечном счете произвольны от свойств культуры. Для изучения этих процессов Моргенталер создал собственную школу этнопсихоанализа и посвятил ряд исследований культуре и ментальности народов Западной Африки. Ученик и соавтор Моргенталера Поль Парен (р. 1916), обсуждая психические механизмы взаимодействия сексуальности и власти, показал, что некоторые антигомосексуальные установки традиционного психоанализа сами были защитными механизмами личности и т. д.
Немецкие социологи-сексологи Мартин Даннекер и Раймут Райхе подвергли философской критике фрейдовское понятие «влечения» и пришли к выводу, что трудности гомосексуального желания коренятся не в индивидуальной, а в коллективной психопатологии. Чтобы понять психологические проблемы сексуального меньшинства, надо начинать не с него, а с господствующего большинства. Отождествление сексуальности с гетеросексуальностью, которое ребенок усваивает с раннего детства, автоматически предполагает подавление и вытеснение гомоэротических чувств. Это не только обедняет эмоциональные отношения ребенка со сверстниками, но и порождает у него страх и тревогу по поводу своей реальной или мнимой гомосексуальности, проявляющиеся в виде ненависти к гомосексуалам. Именно в этой ненависти, а не в их собственном сексуальном поведении, коренятся негативные стереотипы и образы гомосексуалов в массовом сознании. Нездоровая, извращенная, агрессивная гетеросексуальность патологизирует также и сознание, и самосознание гомосексуалов, рождая у них оборонительные защитные механизмы, пониженное самоуважение и другие болезненные симптомы и синдромы, которые затем психиатрическая клиника интерпретирует как имманентные, врожденные свойства гомосексуальности. Этот порочный круг может быть разорван только на уровне общественного, а не индивидуального сознания, и для этого нужно не приспособление к господствующему обществу и его нравам, а борьба за их преобразование.
Если во взглядах Даннекера и Райхе ощущается сильное влияние марксистской теории классовой борьбы и звучат отзвуки студенческой революции 1968 г., то американский психоаналитик Ричард Фридман дополняет психоанализ феминистскими теориями, связывая развитие эротического воображения прежде всего с процессами половой дифференциации и различиями в социальном статусе мужчин и женщин. Гомо- и гетеросексуальные мальчики проходят один и тот же процесс половой дифференциации, но затем сексуальные фантазии гомо- и гетеросексуалов расходятся. Однако нарушение привычной половой стратификации, будь то проигрыш в соревновательной борьбе более сильному мужчине или сексуальная неудача с женщиной, вызывающие чувство стыда и потери мужского самоуважения, могут провоцировать подобные фантазии. Один пациент сказал Фридману, что после того, как его оскорбил начальник, он почувствовал себя так, будто тот его выпорол, «и ушел с этой встречи с поджатым хвостом». Ночью ему приснилось, что его изнасиловала группа хулиганов, и от этого ему стало еще стыднее, потому что наяву он никогда не испытывал возбуждения от гомоэротических образов.
В отличие от классического психоанализа, который, при всех вариациях, считал целью анализа изменение сексуальной ориентации пациентов на гетеросексуальную или их приспособление к жизни во враждебном им обществе, «утверждающая динамическая психотерапия» считает, что осознание своей сексуальной ориентации нужно гею не для того, чтобы от нее избавиться, а чтобы преодолеть связанные с нею переживания депрессии, гнева, стыда, вины и тревожности. Это совершенно другой подход, и, если вспомнить письмо Фрейда американской матери, он гораздо ближе к его взглядам, чем идеи Сокарайдеса.
Многие идеи Фрейда так прочно вошли в общенаучный и даже общекультурный оборот, что уже не ассоциируются с именем автора. Если не превращать их в догму, их эвристическая ценность и по сей день очень велика. Но чтобы понять действительные масштабы и социальные факторы однополой любви, наука должна была выйти за пределы клиники и индивидуальных биографий.
ОТ АНАМНЕЗА К АНКЕТЕ
Мир не делится на овец и козлищ, на черное и белое.
Фундаментальное правило таксономии — природа
редко имеет дело с дискретными категориями.
Только человеческий разум изобретает категории
и старается втиснуть факты в отдельные клеточки.
Живой мир в целом и в каждом из своих аспектов
непрерывен. Чем раньше мы узнаем это о человеческой
сексуальности, тем скорее мы достигнем разумного
понимания ее реальностей.
Альфред Кинзи
Медицинская сексология имела дело с людьми, обращавшимися в клинику со своими психосексуальными проблемами. Но насколько типичны их проблемы для остальных гомосексуалов? Чтобы ответить на этот вопрос, нужны были массовые, неклинические опросы. Такие опросы начались уже в начале XX в., но их выборки были непредставительными, а результаты казались сомнительными. Родоначальником статистических исследований сексуального поведения по праву считается американский ученый, энтомолог по специальности, Альфред Кинзи (1894—1956).
Чтобы выяснить количественное соотношение гомо- и гетеросексуального поведения и соответствующих чувств, Кинзи с группой сотрудников опросил в 1940-х годах около 20 тысяч американцев по двум шестибалльным шкалам. Первая шкала фиксировала сексуальное поведение (гомо/ гетеросексуальность); на одном ее полюсе стояли исключительно гетеросексуальные индивиды, не имевшие в течение жизни ни одного гомосексуального контакта, на другом — исключительно гомосексуальные, не имевшие никакого гетеросексуального опыта, а посредине — те, кто имел, в разных пропорциях, как гетеро-, так и гомосексуальные контакты. Вторая шкала точно таким же образом измеряла эротические чувства (гомо/гетероэротизм) испытуемых.
Как же выглядело сексуальное поведение американцев по данным Кинзи? 48% опрошенных мужчин имели в своем жизненном опыте хотя бы один гомосексуальный контакт, причем 37% из них испытали при этом оргазм (семяизвержение), 25% мужчин имели между 16 и 55 годами несколько гомосексуальных контактов, 18% имели по крайней мере в течение трех лет одинаковое число гомо- и гетеросексуальных контактов, 10% вели исключительно гомосексуальную жизнь не менее трех лет, а 4% — всю жизнь. Из опрошенных женщин 25% признали, что хотя бы однажды испытывали эротические чувства к другим женщинам, 19% имели до 40 лет хотя бы один гомосексуальный контакт, в том числе 13% — с оргазмом; исключительно гомосексуальную жизнь вели 1% женщин.
Статистика Кинзи ошеломила Америку. Во-первых, оказалось, что гомосексуальные отношения и гомоэротические чувства распространены значительно шире, чем было принято думать. Во-вторых, сексуальное поведение людей и их эротические чувства очень часто не совпадают: человек хочет одно, а делает другое, причем его желания и поведение могут быть разными на разных стадиях его жизненного пути. В-третьих, между гомо- и гетеросексуальностью нет китайской стены, это не разные сущности, а полюсы одного и того же континуума, разных индивидов можно сравнивать по степени их гетеро / гомосексуальности, а чувства и поведение одного и того же человека сплошь и рядом противоречивы, неоднозначны.
Отчеты Кинзи популяризировали гомосексуальность и способствовали ее «нормализации» в обыденном сознании: если так поступают многие, значит, это не так уж страшно! Но выборка Кинзи не была статистически случайной и репрезентативной. Среди его добровольных информаторов было непропорционально много людей с разными сексуальными проблемами, включая гомосексуалов, что могло отразиться на итоговых результатах. Некоторые его статистические приемы были несовершенны. Но главные споры шли вокруг интерпретации данных.
Статистическая распространенность явления не доказывает его «правильности». В каждом обществе есть преступность, уничтожить ее невозможно. Значит ли это, что нужно отказаться от борьбы с ней, которая только и вводит преступность в определенные рамки? Хотя многие люди в определенное время года простужаются и статистика позволяет прогнозировать частоту респираторных заболеваний, последние остаются болезнями! Не так же ли обстоит дело с гомосексуальностью?
В массовом сознании проблемы и цифры упрощались и искажались. Самым большим недоразумением было приписанное Кинзи заключение, будто каждый десятый американец — гомосексуал. В работах Кинзи такой цифры нет. Исключительно гомосексуальные контакты на протяжении всей их жизни в его выборке имели 4% мужчин. Знаменитая «одна десятая» — это число мужчин, имевших исключительно гомосексуальные контакты в течение трех лет, причем это 10% не от общего числа опрошенных, а только из числа имевших гомосексуальные контакты. Таковых было 48%; одна десятая составляет 4,8%.
Научная ценность отчетов Кинзи заключалась не только в их содержательных результатах, но и в том, что была доказана возможность и необходимость количественного исследования сексуального поведения и установок. С тех пор, особенно после начала эпидемии СПИДа, такие исследования проводятся в большинстве цивилизованных стран. Методологически это очень сложное дело.
Оценивая любой сексологический опрос, нужно всегда помнить, кого опрашивали. Студенты будут отвечать иначе, чем неквалифицированные рабочие, горожане — иначе, чем сельские жители, молодые — иначе, чем пожилые, женщины — иначе, чем мужчины. Дело не только в степени искренности и в знании терминов, но и в разном понимании сексуальности. Мужчины, которые охотно соглашаются рассказывать о своей сексуальности, имеют больший сексуальный опыт, сильнее заинтересованы в сексуальном разнообразии и в эротике, больше других склонны искать в жизни что-то необычное, сенсационное и меньше расположены соблюдать социальные условности и правила поведения.
Не менее важен характер задаваемых вопросов. Люди могут по-разному понимать значение одних и тех же слов. Под гетеросексуальной «половой жизнью» обычно понимают половой акт, введение члена во влагалище. А что такое «гомосексуальный контакт»? Анальная интромиссия? Но многие геи этого не делают. Если во время силовой возни мальчики-подростки хватали друг друга за половые органы или терлись друг о друга, так что у одного из них или у обоих происходило семяизвержение, считать ли это «гомосексуальным контактом до оргазма» или нет? Подробные вопросы смущают и кажутся непристойными, а недостаточно определенные вопросы дают столь же неясные ответы.
Наконец, кто и как проводит опрос. При разговоре лицом к лицу люди откровеннее всего с женщинами среднего возраста. Но отвечать женщинам на вопросы, связанные с их сексуальной ориентацией, многие мужчины стесняются. Подростки же вообще предпочитают письменный вопросник личной беседе. Анонимные анкеты и телефонные опросы также имеют свои минусы. Люди не любят признаваться в совершении социально не одобряемых поступков, особенно если эти поступки совершены в прошлом и человек считает, что они для него не характерны. Поэтому массовые опросы, как правило, дают более низкие показатели гомосексуальности, чем индивидуализированные клинические интервью, вроде тех, что проводил Кинзи.
Еще сложнее узнать об эротических чувствах и предпочтениях, которых люди сплошь и рядом не осознают или не смеют себе в них признаться. Заключать о сексуальной ориентации по поведению? Но можно ли считать гетеросексуальным человека, который просто не смеет реализовать свое гомоэротическое воображение? Или гомосексуалом — того, у кого однополые контакты были временными и в какой-то мере вынужденными?
Для определения степени распространенности и социально-демографических параметров гомосексуальности надежнее всего репрезентативные национальные опросы.
Американский национальный опрос (АНО), проведенный в 1992 г. под руководством известных социологов, с участием 220 профессиональных интервьюеров, охватил 3 432 научно отобранных респондентов. Исследование было задумано шире, но Конгресс запретил расходовать на него государственные деньги — ультраправые сенаторы боялись, что опрос покажет рост гомосексуальности. В конце концов деньги дали частные спонсоры, но выборку пришлось сильно уменьшить. Британский национальный опрос (БНО), проведенный в 1990—1991 гг., охватил почти 19 тысяч респондентов от 16 до 59 лет; правительство Тэтчер отказалось его финансировать, опасаясь, как и американские консерваторы, услышать о росте гомосексуализма. Французский национальный опрос (ФНО), охвативший свыше 20 тысяч респондентов, был проведен в 1991 г. по телефону (в США и в Англии интервьюеры ходили по домам лично).
Несмотря на некоторые различия, эти опросы дали довольно близкие результаты. Авторы АНО рассматривают однополую сексуальность в трех аспектах:
1) Сексуальная идентичность— 2,8% мужчин и 1,4% женщин сказали, что в большей или меньшей степени считают себя гомо- или бисексуалами.
2) Сексуальное поведение— 4,9% мужчин и 4,1% женщин сказали, что имели какой-то гомосексуальный опыт после достижения 18 лет. Со времени же сексуального созревания гомосексуальный опыт имели 9,1% мужчин и 4,3% женщин.
3) Сексуальное желание или влечение — 7,7% мужчин и 7,5% женщин сказали, что испытывали подобные чувства.
АНО высветил социальные параметры гомосексуальности. Среди мужчин, живущих в 12 самых больших городах США, геями или бисексуалами считают себя свыше 9%; в следующих 88 по численности населения городах эта цифра снижается до 4,2%, в небольших городах — до 2%, а в сельских местностях— меньше 1%. Сходная тенденция, хотя не столь резко выраженная, существует и у женщин. В большом городе человеку легче найти подходящую среду и потенциальных сексуальных партнеров, проверить и осознать собственные эротические предпочтения. Причем среда, в которой человек рос и воспитывался до 14 лет, влияет на его сексуальную ориентацию сильнее, чем та, в которой он живет.
Такую же дифференцирующую роль играет образование. Среди людей с университетским образованием вдвое больше мужчин и в 8 раз больше женщин считают себя гомосексуалами, чем среди тех, чье образование ограничилось средней школой. Почему? Образованные люди больше сексуально экспериментируют? Или смелее говорят о себе? Или сказывается более терпимая семейная среда их детства (высшее образование — явление классовое)? Или сама жизнь в университетском кампусе, без родительского контроля, благоприятствует сексуальному экспериментированию? Каждая из этих гипотез (и многие другие, например что геи и лесбиянки предрасположены к интеллектуальной деятельности) имеет право на существование и может быть научно проверена, доказана или опровергнута. Но самый факт социальной дифференциации сомнению не подлежит.
На это указывают и европейские исследования. В британском опросе (БНО) наличие гомосексуального опыта признали 6,1% мужчин и 3,4% женщин, но только 1,1% и 0,4% сказали, что имели такие контакты в прошлом году. Исключительно гомосексуальными признали себя 1% мужчин и 0,3% женщин. Как и в США, более образованные мужчины чаще имеют гомосексуальный опыт: 9,5% профессионалов и менеджеров против 3,2% квалифицированных рабочих и 4,7% мало- и неквалифицированных рабочих. По регионам безусловно лидирует Лондон, вдвое превосходя прочие части страны.
Во Франции наличие гомосексуального опыта в течение жизни признали 4,1% мужчин и 2,6% женщин, в последние 5 лет— 1,4% и 0,45%, в последние 12 месяцев— 1,1% мужчин и 0,3% женщин. Любопытно, что наличие у себя гомоэротического желания женщины признают чаще, чем мужчины, — 6,6% против 4,6%, а в поведении все наоборот. У мужчин пик гомосексуальной активности наблюдается между 20 и 24 годами, а у женщин — в 25—29 лет. Число однополых сексуальных партнеров у женщин в течение жизни и по периодам стабильно, у мужчин оно сначала резко возрастает, достигая высшей точки между 35 и 44 годами, а затем почти так же резко снижается.
Данные по другим странам менее представительны, но более или менее того же порядка.
В России достаточно массовых и профессионально корректных опросов такого рода среди взрослых не проводилось. При анонимном анкетном опросе 2800 16—19-летних российских девушек и юношей (в Москве, Новгороде, Борисоглебске и Ельце) весной 1995 г. на вопрос «Чувствовали ли вы сами сексуальное влечение к лицам своего пола?» положительно ответили 2,0% юношей и 4,8% девушек. Замечали «сексуальное внимание к себе со стороны людей своего пола» 8,3% мальчиков и 10,1% девочек. На вопрос «Были у вас с каким-то человеком своего пола отношения, которые вы могли бы назвать сексуальной близостью?» положительно ответили 3,3% мальчиков и 5,1% девочек6.
Как полагает известный американский сексолог Милтон Даймонд, однополые сексуальные контакты имеют приблизительно 5—6% мужчин и 2—3% женщин7. Подавляющее большинство людей, которые чувствуют эротическое влечение к лицам собственного пола и/или имеют с ними сексуальные контакты, тем не менее не считают себя геями или лесбиянками*. Сексуальная идентичность, гомосексуальное поведение, гомоэротизм, гомосоциальность и гомофилия (вспомните Решетку Клайна) по-разному сочетаются у разных людей и в разных культурах. Жесткий эссенциализм здесь не работает. Человек сам определяет характер своей сексуальности в соответствии с нормами своей культуры, которая может выдвигать на первый план разные моменты. В XIX и начале XX в. решающее значение имели сексуальные действия, а в 1930—1940-х годах сексуальная идентичность стала определяться по эротическим предпочтениям. Отсюда — разные ответы на одни те же вопросы.
К тому же сюда примешивается политика. Идеологи геевского движения держатся за пресловутые «10 процентов», чтобы подчеркнуть свою потенциальную силу и влияние. Их противники, наоборот, ссылаются на данные новейших опросов, чтобы преуменьшить значение проблемы: «Много шуму из ничего! Раз «их» не 10%, а только 5% или 2%, о чем говорить?»
Это очень опасная логика. Можно не соглашаться с Достоевским, что счастье человечества не стоит слезы одного
Несовпадение, рассогласованность стабильной сексуальной ориентации, более текучих и изменчивых эротических предпочтений и сексуальной идентичности ярко продемонстрировало сравнительное исследование, респондентами которого были 1962 американских, 1833 английских и 2294 французских мужчин и женщин. Гомоэротическое влечение без гомосексуальных контактов пережили в США 8,7% мужчин и 11,1% женщин, в Англии— 7,9% и 8,6%, во Франции — 8,5% и 11,7%. Гомосексуальные контакты имели 6,2% американцев, 4,5% англичан и 10,7% французов и, соответственно, 3,6%, 2,1% и 3,3% женщин этих трех стран. Если соединить оба показателя, получится, что гомосексуальное поведение и / или влечение за последние 5 лет в этих трех странах пережили 20,8%, 16,3% и 18,5% взрослых, старше 15 лет, мужчин и 17,8%, 18,6% и 18,5% женщин. Эти цифры выше, чем в остальных исследованиях этого типа. Но можно ли назвать всех этих людей гомосексуалами? Ни в коем случае. Во-первых, они сами так не считают. Во-вторых, гомосексуальность обычно понимается как нечто исключительное, между тем процент людей, имевших за последнее пятилетие только гомосексуальные контакты, во всех трех странах очень невелик. (R. L. Sell, J. А. Wells, D. Wypij. The prevalence of homosexual behavior and attraction in the United States, the United Kingdom and France: Results of national population-based samples. ASB, 1995, vol. 24, № 3, pp. 248.)
ребенка (хотя, если это ваш собственный ребенок, вы, возможно, посмотрите на дело иначе), но 2% населения России — это почти 3 миллиона, а 5% — почти семь с половиной миллионов человек! Это огромные цифры! А из многомерности сексуальной ориентации вытекает, что эта проблема вообще не поддается локализации и затрагивает жизненные интересы огромного множества людей, которые формально не относятся к сексуальным меньшинствам.
Новые опросы не только обогатили шкалу Кинзи, но и поставили под вопрос некоторые ее теоретические предпосылки. Самая уязвимая часть теории Кинзи — представление, что разница между гомо- и гетеросексуалами — только количественная, что это просто полюсы одного континуума. Если бы эта идея была правильной, подавляющее большинство людей было бы бисексуальным, а исключительная гетеросексуальность — почти такой же редкой, как исключительная гомосексуальность. Однако большинство людей не считают себя бисексуалами и не экспериментируют в этом направлении, а люди, имеющие бисексуальный опыт, в большинстве случаев останавливаются на чем-то одном, так что с возрастом жизненные пути гетеро- и гомосексуалов не сближаются, а расходятся. Некоторые генетики утверждают даже, что среди мужчин, в отличие от женщин, бисексуальность вообще не существует.
Понятие бисексуальности сексологически неопределенно8. Одни авторы, вслед за Фрейдом, считают ее универсальным явлением, коренящимся в глубине половой дифференциации, допускающей, в известных пределах, развитие организма как по мужскому, так и по женскому типу (иногда, вслед за Джоном Мани, это называют бипотенциальностью). Выбор пола предпочитаемого сексуального партнера в этом случае выглядит подвижным, текучим и в большой степени зависящим от воспитания. Однако клиника транссексуализма показывает, что смена пола имеет достаточно жесткие биологические пределы.
Если же ограничить понятие бисексуальности сферой сексуально-эротических переживаний, то свойства бисексуалов очень различны. В одном случае бисексуальность — просто социальная мимикрия, когда гетеросексуальные отношения служат прикрытием гомосексуальных чувств. В другом — преходящее юношеское сексуальное экспериментирование. В третьем — групповой секс, когда тела сплетаются в любых сочетаниях, так что половые различия практически утрачивают значение. В четвертом случае налицо некая «специализация» эмоциональных привязанностей и/ или сексуальных позиций (молодой человек одинаково охотно спит и с мужчинами и с женщинами, но с женщиной он обязательно должен быть «сверху», а с мужчиной — «снизу»). Есть и такие люди, которые просто не уверены, что или кто им больше нравится.
Когда вы обнимаетесь
у меня на глазах,
Я никак не могу решить,
на чьем месте хотела бы оказаться9.
Ситуативная бисексуальность чаще всего встречается в богемной среде. Вуди Аллен как-то сказал своему бисексуальному продюсеру: «Что бы ни говорили о бисексуальности, у тебя на 50 процентов больше шансов найти партнера на субботнюю ночь». Знаменитый бабник художник Ларри Райверс в молодости имел также несколько связей с мужчинами: «В двадцать семь лет гомосексуальный акт был для меня приключением, вроде того, как попробовать новую позицию с женщиной; я был настолько уверен в своей гетеросексуальности, что мог позволить себе быть гомосексуалом». Киноактер Джеймс Дин, которого один из его любовников назвал «мультисексуалом», на прямой вопрос о своей сексуальности ответил: «Конечно, я не собираюсь прожить всю жизнь с одной рукой, привязанной к спине»10. Вряд ли за этим стоит единый сексуальный сценарий и тем более — сексуальная идентичность.
Что же касается людей, для которых бисексуальность — более или менее постоянный стиль жизни в течение нескольких лет, то по большинству социодемографических и психосексуальных свойств они стоят посередине между гетеро- и гомосексуалами, но тяготеют к тому или другому полюсу. Многие из них (около 30%) в дальнейшем «мигрируют» в сторону гомосексуальности, а некоторые, наоборот, становятся гетеросексуалами11.
Анкетные методы также широко используются для исследования образа жизни, установок и поведения геев и лесбиянок. В 1969—1970 гг. сотрудники Института Кинзи опросили 979 гомосексуальных мужчин и женщин в большом Сан-Франциско, сравнив их с контрольной группой из 477 гетеросексуалов из того же региона12. Эту работу я буду называть «сан-францисским исследованием». В 1983—1985-х годах она была дополнена аналогичным обследованием сан-францисских бисексуалов13. Немало крупных анкетных исследований посвящено однополым парам, гомосексуальным подросткам и также ВИЧ-инфицированным.
В Германии традицию, начатую Хиршфельдом, возродили в начале 1970-х годов Мартин Даннекер и Раймут Райхе, которые опросили и статистически описали сексуальное поведение, установки и стиль жизни 789 мужчин-гомосексуалов14. Двадцать лет спустя Даннекер повторил эту анкету, проследив, как изменились сексуальное поведение и ценности немецких геев под влиянием эпидемии СПИДа15. Обстоятельное анкетное исследование поведения и установок 546 молодых (средний возраст— 31,1 года) мужчин-гомосексуалов бывшей ГДР провел в начале 1990-х годов Курт Штарке; для сравнения использовались данные массового опроса 3103 мужчин и женщин от 16 до 48 лет16.
В Англии сексуальное поведение 1000 геев и бисексуалов в контексте эпидемии СПИДа на протяжении 4 лет (1987—1991) изучалось группой ученых во главе с Питером Дэвисом (проект СИГМА)17. Во Франции меньшее по масштабу исследование осуществил Микаель Поллак18. В Канаде в конце 1991 г. был проведен опрос 4803 гомо- и бисексуальных мужчин, плюс 600 мужчин в Квебеке19. Начались такие опросы и в странах бывшего советского блока, например в Чехии20.
Анкетные исследования способствовали преодолению медикализации гомосексуальности и переходу от «эссенциалистского» рассмотрения отдельных индивидов к «конструктивистскому» изучению стилей жизни и гомосексуальных субкультур. Но интерпретация статистических данных всегда опирается на какую-то содержательную теорию. Прежде чем ответить на вопрос «сколько?», надо уточнить — «чего» или «кого».
ГЕНЫ, ГОРМОНЫ И МОЗГ
Точно знают, только когда мало знают;
вместе со знанием растет сомнение.
Иоганн Вольфганг Гете
Какой ужас. Они своим глупым медицинским
умом описали наше поведение. А если мы напишем
о них, об их чудовищной обездоленной норме,
надо закрыть глаза и заплакать, в них не вложено
какого-то последнего винтика. Но мы никогда не
посмеем их обидеть.
Евгений Харитонов
Биомедицинские исследования гомосексуальности группируются по четырем разделам фундаментальной биологии: 1) сравнительная и эволюционная биология и социобиология,
2) генетика и молекулярная биология, 3) эндокринология и нейроэндокринология, 4) нейроанатомия и нейрофизиология. Дополнительным источником данных служит клиника перемены пола и сексуальной ориентации. Сравнительная и эволюционная биология и возникшие на их основе этология и социобиология ставят два главных вопроса: 1) является ли гомосексуальное поведение чем-то исключительным, характерным только для человека, или же оно имеет какие-то аналоги в поведении животных? 2) Если такие аналоги есть, каковы функции гомосексуального поведения в продолжении рода, сохранении популяции и т. п.?
Ответ на первый вопрос однозначен: аналоги гомосексуального поведения в животном мире существуют, но «одно и то же» по своим внешним признакам и элементам поведение может выполнять совершенно разные функции1. Ученые различают у животных несколько типов «гомосексуального» поведения.
1) Ситуативно-обусловленные действия. Однополые животные иногда пытаются спариваться друг с другом просто потому, что не могут распознать истинный пол потенциального сексуального объекта. Например, лягушки и жабы не могут определить пол другой особи на расстоянии, активный самец наскакивает на любую движущуюся особь своего вида. Самка отреагирует на такое поведение рецептивно, тогда как самец стряхнет с себя «насильника». Быки и жеребцы в состоянии полового возбуждения нередко наскакивают даже на неодушевленные предметы, но наскок одного самца на другого чаще всего происходит в отсутствие самки, при появлении которой его внимание сразу же переключается на нее. Устойчивой сексуальной ориентации или предпочтения здесь нет.
2) Генетически обусловленное поведение. Нарушение генетического кода у рыб и лягушек приводит к тому, что генетические самцы ведут себя, как самки, и наоборот. Особенно интересны в этом плане исследования на дрозофилах. Самцы дрозофил, как и многих других, а возможно — всех биологических видов, распознают самок по выделяемым ими пахучим веществам, феромонам. Уловив желанный запах, самец автоматически устанавливает местоположение самки, следует за ней, поет, лижет и пытается спариться. Самец, в свою очередь, выделяет другое пахучее вещество, отталкивающее от него других самцов. Пересадив дрозофилам особый ген-трансформатор, ученые вывели популяцию самцов с феминизированной системой обоняния. Не улавливая специфических «мужских» запахов, такие самцы «ухаживают» за всеми особями подряд, независимо от пола. Однако безразличие к полу потенциального партнера — не синоним гомосексуальности, тут нет особого «предпочтения». Нарушение генетического кода у животных является аналогом не столько гомо-, сколько транссексуальности, когда мужчина ведет себя по женскому типу или наоборот. Нельзя забывать и о межвидовых различиях.
3) Поведение, имеющее социально-знаковый характер. Имитирование спаривания однополыми особями, наблюдавшееся у коров, горных коз, ящериц, обезьян, дельфинов, часто выражает иерархические отношения господства / подчинения: доминантный самец или самка выполняют маскулинную, а более слабый партнер — фемининную, женскую роль. У некоторых обезьян демонстрация эрегированного члена другому самцу — знак агрессии или вызова. Если самец, которому адресован такой жест, не примет позы подчинения, он подвергнется нападению. В стаде существует жесткая иерархия, кто кому может показывать член, которая служит более надежным показателем статуса и ранга отдельных животных, чем даже последовательность приема пищи. Сходные знаки и жесты существуют у павианов, горилл и шимпанзе. В одной из экспериментальных групп вожак показывал свой член всем прочим животным, остальные самцы делали это строго по рангу, а самый последний, всеми обижаемый самец по кличке Эдгар мог себе позволить такое поведение только от отношению к людям — от сородичей за это попадало. Механизм передачи этой знаковой системы очень прост: пока детеныш мал, на его эрекции никто не обращает внимания, но как только он вступает в пору полового созревания, взрослые самцы воспринимают его эрегированный член, как жест вызова, и жестоко бьют подростка, который таким образом усваивает значение этой физиологической реакции и учится контролировать ее. «Отпугивающая» сила эрегированного члена используется и для защиты от внешних врагов. У павианов и зеленых обезьян е Африке, пока стадо отдыхает или кормится, караульные самцы сидят на видных местах, расставив ноги и демонстрируя миру свои частично эрегированные члены и как бы предупреждая чужаков не тревожить стадо. Эта информация весьма существенна для понимания филогенетических истоков широко распространенных у народов мира древних фаллических культов и обрядов, пережитки которых сохраняются и в современном языке и жестах (например, показывании кукиша, выражении «пошел ты на...» и т. п.). Но ничего специфически сексуального и тем более — гомоэротического в этом поведении нет.
4) Похожее на мастурбацию трение однополых животных друг о друга или имитация спаривания в контексте игрового, социального и эмоционального общения. Чаще всего это делают животные, которые вместе выросли. У обезьян «подставление» нередко служит своеобразным жестом примирения после ссоры. Выросшие вместе и связанные взаимной привязанностью молодые животные, как самцы, так и самки, нередко «подставляются» или наскакивают друг на друга. То же происходит в состоянии аффекта. В момент сильного волнения самец шимпанзе может прижаться к другому самцу и даже взобраться на него, но этот контакт, как правило, не сопровождается интромиссией.
5) Сексуально-эротическое поведение, когда животные явно предпочитают сексуальные игры и действия с особями своего собственного пола, даже в присутствии особей противоположного пола. Такое поведение нередко наблюдалось среди дельфинов и обезьян.
В зависимости от вида и условий среды обитания, однополые сексуальные контакты практикуют либо только самки (например, у диких горных горилл), либо особи обоих полов. Исключительно «мужская гомосексуальность» приматологам неизвестна. «Гомосексуальное» поведение чаще всего наблюдается у незрелых животных. На ранних стадиях полового созревания пол партнера еще не имеет существенного значения, в своих сексуальных играх молодые животные просто отрабатывают технику спаривания, которая понадобится им в дальнейшем. «Гомосексуальные» действия чаще совершают самки в период течки и самцы, у которых удалены половые железы. Это поведение может быть связано или не связано с отношениями господства/ подчинения. Если иерархические отношения налицо, доминантное животное может занимать при спаривании верхнюю позицию, но это не обязательно. «Гомосексуальное» поведение чаще всего встречается у тех обезьян, которых с раннего детства выращивают в однополой среде, в условиях половой сегрегации. Если животные с ранним или поздним «гомосексуальным» опытом получают в дальнейшем возможность гетеросексуального выбора, они большей частью предпочитают партнеров противоположного пола. «Гомосексуальное» поведение чаще наблюдалось в неволе, чем в естественных условиях, и чаще в клетках и загородках, чем в относительно свободных условиях. Оно чаще встречается в однополых, чем в разнополых группах, и в новообразованных и социально нестабильных группах, чем в постоянных сообществах. «Гомосексуальные» контакты стимулируются наличием общего эмоционального возбуждения в группе, а также зрелищем спаривающихся сородичей. У сезонно спаривающихся животных гомосексуальное поведение наблюдается только в периоды спаривания.
Таким образом, «гомосексуальное» поведение в животном мире, как и у людей, полифункционально. Однако вопрос о его приспособительных функциях в процессе естественного отбора остается открытым.
По мнению социобиологов2, адаптивная функция однополых сексуальных контактов состоит в том, что они уменьшают внутригрупповую напряженность и сексуальное соперничество. У многих животных молодые самцы, достигнув половой зрелости, еще долго не могут получить доступ к рецептивным самкам. Квазисексуальные контакты с особями собственного пола уменьшают их сексуальную фрустрацию, а тем самым и общую внутригрупповую напряженность. Кроме того, неучастие в процессе размножения какой-то, заведомо небольшой, части популяции, численность которой, возможно, генетически запрограммирована, уменьшает угрозу перенаселения и внутригруппового соперничества из-за средств к существованию. Нерепродуктивное поведение таких особей оказывается социально-альтруистическим, способствуя выживанию семьи или популяции как целого. Сами не производя потомства, они участвуют в добывании средств существования для своей стаи, защите ее территории, вынянчивании чужих детенышей (многие стадные животные воспитывают потомство сообща) и т. п. Так что популяция объективно нуждается в них.
Гипотеза «гомосексуального альтруизма» применима и к людям, у которых выживание популяции зависит не столько от темпов рождаемости, сколько от производства материальных и духовных ценностей. Между прочим, близкие идеи, независимо друг от друга и без связи с эволюционной биологией, высказывали Фрейд и Розанов*.
Слабость этой теории в том, что, хотя для популяции действительно может быть полезно, чтобы некоторые особи не участвовали в репродуктивном процессе, природа могла бы достичь этого не переключением сексуального желания на особей своего пола, а ослаблением сексуального влечения (сексуальный и энергетический потенциал разных индивидов весьма различен). Между тем сексуальная жизнь многих гомосексуалов весьма интенсивна, а представление об обратном соотношении сексуальной активности (все равно какой) и творческих достижений коренится не в биологии, а в христианском аскетизме.
Другие биоэволюционные теории связывают происхождение гомосексуальности с генетическими факторами. Предполагается, что на каком-то этапе биологической эволюции самцам стало «выгоднее» быть менее агрессивными и более чувствительными и коммуникативными, что достигается сохранением некоторых подростковых или усвоением женственных черт3. При этом одни и те же гены, но в разных сочетаниях и в разной среде, делают одних самцов более привлекательными для самок, увеличивая их «репродуктивный успех», а у других вызывают гомосексуальность. Эта гипотеза имеет две версии. По первой версии, гомосексуалы, подобно «суперсамцам», отличаются повышенной вирильностью,
По мнению Розанова, содомиты, будучи неспособными к совокуплению и отказываясь от продолжения рода, имеют возможность целиком посвятить себя духовному производству, воплощая в себе индивидуально-личностное начало бытия: «Кто слагал дивные обращения к Богу?— Они! Кто выработал с дивным вкусом все ритуалы?— Они! Кто выткал всю необозримую ткань нашей религиозности?— Они, они!» (В. Розанов. Люди лунного света. Избранные сочинения, т. 2. М.: Правда, 1990, с. 73).
сильным сексуальным влечением и большими гениталиями, но реализуют эти способности иначе, чем «натуральные» мужчины4. По другой версии5, более раннее созревание и более высокая сексуальная активность гомосексуальных мужчин свидетельствуют скорее о женственности, связанной с феминизацией головного мозга.
Наиболее всеобъемлющая современная теория гомосексуальности считает ее побочным, но вполне закономерным продуктом биологической эволюции. Согласно этой теории, природа объективно заинтересована в разнообразии и вариативности. Многие типичные мужские качества, такие, как сила и агрессивность, способствуя репродуктивному успеху в одних отношениях (борьба за выживание), являются дисфункциональными в других отношениях. Женщины предпочитают более спокойных, нежных и заботливых партнеров, и самцы, обладающие соответствующими генами, имеют определенные репродуктивные преимущества. Кроме того, некоторые виды деятельности требуют сочетания мужских и женских качеств (например, балетный танцовщик должен сочетать мужскую силу с женским изяществом). Поэтому эволюция закрепляет соответствующие гены и особенности строения головного мозга. Но если один аллель (структурный вариант некоего гена), повышающий эмоциональную чувствительность и мягкость мужчины, увеличивает его репродуктивные шансы, то два таких аллеля способствуют развитию гомосексуальности. Отсутствие интереса к продолжению рода компенсируется в этом случае другими качествами, а различие личностных свойств уменьшает конкуренцию между отпрысками одной и той же семьи. Нечто подобное существует и в женском варианте: определенный уровень маскулинности помогает женщине найти сексуального партнера, но за каким-то пределом ее самоутверждение приобретает другое направление.
Биолого-эволюционные теории стараются объяснить «конечные причины» гомосексуальности и часто выглядят спекулятивными. Другие разделы биологии задают более конкретные вопросы.
Поскольку половые различия и сексуальное влечение так или иначе связаны с половыми гормонами, которые условно подразделяются на мужские (андрогены) и женские (эстрогены), логично предположить, что сексуальная ориентация в первую очередь зависит от них. Эндокринология гомосексуальности сводится практически к трем вопросам: 1) существуют ли у гомосексуалов какие-либо характерные гормональные аномалии; 2) обнаруживают ли люди с определенными эндокринными нарушениями повышенную склонность к гомосексуальности; 3) может ли гормонотерапия изменить сексуальную ориентацию?
Как всегда, наука начинала с простых механистических теорий. Австрийский физиолог и патолог Евгений Штайнах (1861 — 1944), прославившийся в 1920-х годах пересадкой людям, с целью их омоложения, половых желез животных, считал мужскую гомосексуальность следствием феминизации или недоразвитости яичек, которое можно вылечить путем пересадки пациенту здоровых яичек. Эти попытки не увенчались успехом. Предположение, что мужчины-гомосексуалы имеют больше эстрогенов, а женщины-лесбиянки — больше андрогенов, относительно мужчин вовсе не подтвердилось, среди лесбиянок повышенный уровень тестостерона (самый сильный андроген) имеют лишь около одной трети, у остальных он в пределах нормы. К тому же эти изменения ненадежны. Поскольку организм производит стероидные гормоны не регулярно, а как бы толчками, их уровень у одного и того же человека может сильно колебаться, например в зависимости от времени суток. Гормональный баланс сильно зависит от возраста; у мужчин уровень тестостерона с возрастом понижается, а уровень эстрогенов, наоборот, растет.
В 1970—1980-х годах популярность приобрела нейроэндокринная теория Гюнтера Дернера, считающая гомосексуальность следствием нарушения гормонального баланса на ранних стадиях индивидуального развития, в результате чего задерживается или нарушается половая дифференциация головного мозга, а следовательно — и полодиморфического поведения6. Сравнение экспериментов на животных, у которых искусственное нарушение гормонального баланса (недостаток или избыток андрогенов или эстрогенов) в зародышевой фазе развития повлекло в дальнейшем общее нарушение полоролевой дифференциации, маскулинизацию самок и феминизацию самцов, включая выбор сексуального партнера, с клиникой интерсексуальных состояний, когда человек не уверен в своей половой принадлежности или недоволен ею, выявило между ними немало общего.
Генетические самцы и самки, подвергшиеся в пренатальном (до рождения, в утробе матери) развитии усиленному воздействию андрогенов, в дальнейшем обнаруживают склонность к развитию сексуально-эротического влечения к самкам (для самки это означает гомосексуальность). Напротив, полная нечувствительность зародыша к андрогенам статистически связана с развитием сексуального влечения к самцам (для самца это означает гомосексуальность). Женщины, подвергшиеся в пренатальном развитии усиленному воздействию андрогенов, в дальнейшем часто обнаруживают типично мальчишеское поведение, от 25 до 45 процентов из них имеют лесбийские фантазии, а некоторые становятся лесбиянками7. Однако зависимость эта сложная.
Неоднозначна и связь сексуальной ориентации с эстрогенами. Наиболее авторитетные специалисты считают, что говорить о решающей или существенной роли пре- или постнатальной гормональной регуляции в развитии гомосексуальности, за исключением лиц с явными физическими признаками интерсексуальности (феминизированные мужчины и маскулинизированные женщины), преждевременно8.
Нейроэндокринологические исследования сексуальной ориентации тесно связаны с нейроанатомическими. Поскольку человеческий мозг дифференцирован по полу, ученые начали сравнивать не только мужской и женский мозг, но также мозг гетеро-, гомо- и транссексуалов. В середине 1980 — начале 1990-х годов несколько работавших независимо друг от друга нейрофизиологов (Дик Своб, Лора Аллен и Роджер Горски, Саймон Левэ) открыли в гипоталамусе особые полодиморфические структуры (полодиморфический нуклеус— SDN), которые по своим размерам и числу клеток различны у мужчин и женщин, а по некоторым данным — и у людей с разной сексуальной ориентацией. Однако опубликованные исследования сильно различаются как по своей технике, так и по свойствам людей, чей мозг подвергался изучению, и иногда опровергают друг друга.
Д. Своб и М. Хофман, сравнивавшие мозг умерших от СПИДа гомо- и гетеросексуальных мужчин, никакой разницы в их полодиморфическом нуклеусе не нашли, зато другое, не-полодиморфическое ядро гипоталамуса (SN) у гомосексуалов оказалось больше, чем у гетеросексуалов. С. Левэ обнаружил, что одно из четырех промежуточных ядер передней части гипоталамуса, каждое размером с песчинку(так называемое INAH-3), у 19умершихот СПИДа мужчин-гомосексуалов в 2—3 раза меньше, чем у гетеросексуальных мужчин, и напоминает структуру мозга гетеросексуальных женщин. Аллен и Горски нашли, что пучок нервных клеток, который соединяет отделы височной и лобной долей правой стороны мозга с соответствующим районом его левой стороны (АС), больше у гомосексуальных, чем у гетеросексуальных, мужчин. По данным Своба, Гурена и Хофмана, количество клеток в полодиморфическом нуклеусе (SDN) молодых мужчин вдвое больше, чем у женщин, однако эта разница зависит от возраста. Разницы в SDN гетеро- и гомосексуальных мужчин ученые не обнаружили, зато в другом участке гипоталамуса SCN у гомосексуалов оказалось вдвое больше клеток, чем у гетеросексуальной группы, причем это не связано с половыми различиями. Сравнение с помощью магнитной энцефалографии анатомо-физиологических особенностей функционирования правого и левого полушарий головного мозга у 8 исключительно гомосексуальных и 9 исключительно гетеросексуальных мужчин также выявило между ними некоторые анатомические и/или функциональные различия.
Короче говоря, взаимосвязь между полодиморфическими центрами головного мозга, с одной стороны, и сексуальной ориентацией и половой идентичностью — с другой, по-видимому, существует, но что из этого практически вытекает, сказать трудно.
Наибольших успехов в изучении биологии гомосексуальности добилась в последние годы генетика10.
Чтобы решить, является ли гомосексуальность генотипическим, врожденным и передаваемым по наследству свойством, ученые идут тремя путями. Во-первых, изучают «семейное древо» гомосексуалов. Во-вторых, сравнивают свойства монозиготных (однояйцевых), развившихся из одной и той же яйцеклетки, и дизиготных (двуяйцевых), развившихся из разных яйцеклеток, близнецов. Монозиготные близнецы разделяют весь исходный генетический материал, а дизиготные — только половину его. В-третьих, стараются найти и локализовать самый ген, который предположительно порождает гомосексуальность.
Ранние генетические исследования (Франц Калмэн, 1952, Вильгельм Шлегель, 1962 и др.), сравнивавшие небольшие выборки гомосексуальных мужчин с их близнецами-братьями и нашедшие 100-процентную конкордантность (совпадение) сексуальной ориентации у монозиготных близнецов (если один близнец — гомосексуал, то таким же, независимо от условий воспитания, будет и второй), которой не было у дизиготных близнецов, были методологически несовершенны. Современные исследования, изучающие сравнительно большие выборки и идущие сразу по нескольким направлениям, смогли установить ряд важных эмпирических тенденций.
1) Гомосексуальность — явление «семейное»: там, где есть один гомосексуал, существует большая вероятность найти других, особенно среди родственников по материнской линии. Мужская и женская гомосексуальность, по-видимому, зависит от разных семейно-генетических факторов, но каковы эти факторы и демографические особенности предрасположенных к гомосексуальности семей, неясно. Систематическое сравнение структуры семей мужчин-гомосексуалов с аналогичными контрольными группами показало, что чаще всего гомосексуалами оказываются младшие сыновья, причем критическим фактором является наличие старших братьев: каждый дополнительный старший брат увеличивает вероятность гомосексуальности на 33%. Однако повышенное число братьев и сестер характерно только для семей крайне феминизированных гомосексуалов. Ученые связывают эти тенденции с действием генетических факторов и специфическими иммунными реакциями материнского организма на мужской и женский плод11.
Каковы бы ни были причины этого, порядок рождения имеет важные психологические последствия. Первенцы, как правило, отличаются более высоким уровнем активности, жесткости и агрессивности, чем младшие сыновья (это может объясняться как особенностями социализации, так и разным уровнем тестострона). Младшие сыновья кажутся более мягкими, женственными и психологически гибкими. В дальнейшем это способствует развитию творческих способностей и склонности к принятию нестандартных решений12.
2) Среди родственников гомосексуалов по материнской линии процент людей, которые не вступали в брак или чьи браки остались бесплодными, или у которых были самопроизвольные аборты, выкидыши и мертворождения, или которые совершали самоубийства, значительно выше, чем среди родни по отцовской линии. Хотя эти факты допускают и негенетическое объяснение (психологический климат в семье может передаваться из поколения в поколение), ученые придают им важное значение.
3) Конкордантность по гомосексуальности монозиготных близнецов значительно выше, чем дизиготных. У 56 монозиготных мужских пар она составила 52%, а у 54 дизиготных пар — только 22%. Среди аналогичных женских пар соответствующие цифры — 48 и 16 процентов13. Неполное совпадение (меньше 100 процентов) может объясняться тем, что в отличие от испытуемого, у которого соответствующий ген проявляется активно, его сиблинг (брат или сестра) или другой родственник может нести этот ген в неактивной форме и быть гетеросексуалом.
4) В материнском поколении гомосексуальных мужчин и женщин нарушено статистически нормальное соотношение потомков мужского и женского пола; оно очень близко к тому, какое наблюдается у отцов, страдающих одним из известных генетических нарушений мужской Х-хромосомы (так называемый маркер Xq28).
Именно этим маркером и занялся американский биохимик Дин Хеймер14. С помощью медицинских и геевских организаций Хеймер отобрал 114 добровольцев-геев. 76 из них были случайными, их семейные истории не были заранее известны и подлежали изучению, а 38 заведомо имели гомосексуальных братьев, не обязательно близнецов. Изучение их ДНК должно было показать, где именно локализуются соответствующие гены.
Испытуемых подробно опросили об их сексуальных влечениях, эмоциональных привязанностях и сексуальном поведении в детстве, в юношеском возрасте и в прошлом году, о соотношении среди их сексуальных партнеров мужчин и женщин и о характере и длительности взаимоотношений с каждым из них. Затем были опрошены 142 их родственника. Текущая сексуальная ориентация испытуемых измерялась по шкалам Кинзи и Клайна, а словесные самоотчеты были затем сопоставлены с экспериментальными данными. В качестве «сексуального детектора лжи» использовался плетисмограф, прибор, регистрирующий эрекцию пениса при предъявлении испытуемому разных эротических стимулов, например фотографий обнаженного мужчины или женщины. В конечном итоге была собрана подробная информация о 76 геях и о более чем 1000 их родственников.
Хотя общее число гомосексуальных родственников в семьях испытуемых было невелико, сравнение их родни по материнской и по отцовской линиям показало, что вероятность дяди-гомосексуала или двоюродного брата по материнской линии значительно выше, чем по отцовской линии. Затем ученые стали искать, какая из трех миллиардов клеток ДНК, составляющих геном человека, является общей для гомосексуалов и отличает их от остальных мужчин. Им удалось обнаружить искомый маркер в точке Xq28, расположенной на самом верху длинной руки Х-хромосомы, там же, где расположены гены дальтонизма и гемофилии; близорукость и диабет также имеют здесь свои гены. Из 40 обследованных Хеймером пар гомосексуальных братьев 33 имеют в Xq28 один и тот же ряд из пяти маркеров; вероятность, что это совпадение случайно, меньше одного процента.
Значит ли это, что наука наконец-то выяснила «причину» гомосексуальности и вскоре сможет точно определять и, возможно, корректировать соответствующий генетический код? Вначале Хеймер отвечал на этот вопрос осторожно, подчеркивая, что он открыл не «ген гомосексуальности», а только одно переходное звено между гомосексуальностью и частью одной хромосомы. По мнению Хеймера, гены гомосексуальности расположены между двумя маркерами, GABRA3 и DXYS154, между которыми находится около 5 миллионов базовых пар ДНК. Локализовать среди них отдельный ген так же трудно, как найти в большом городе человека, обойдя двести квартир. Но с течением времени оптимизм сотрудников Хеймера и работающих с ними журналистов стал расти. Появились заявления, что сексуальная ориентация генетически чрезвычайно проста, локализована в одном-единственном гене, и, как только его удастся найти, станет возможным и его «медицинское изменение».
Однако канадские генетики, повторившие его исследование, не получили ожидаемых результатов, и, хотя они уверены, что гомосексуальность детерминирована генами, они думают, что эти гены не локализованы в Х-хромосоме15. Высказаны также методологические сомнения — нет ли таких же генетических маркеров у гетеросексуальных братьев испытуемых, насколько изученные семьи представляют гомосексуальное население в целом, какие специфические гены имеют бисексуалы и лесбиянки и т. д.
Xq28 — только начало большой загадки. Вполне возможно, что человека делает гомо- или гетеросексуалом не один, а сто различных генов, плюс тысяча разных форм индивидуального опыта. Даже у дрозофил «гомосексуальное» поведение регулируется как минимум двумя разными генами. Если бы все зависело только от генов, монозиготные близнецы имели бы одинаковую сексуальную ориентацию, однако у некоторых из них этот ген «не действует». В то же время, по предположению Хеймера, только одна десятая мужчин, считающих себя гомосексуалами, является носительницей соответствующего гена. Чем объясняется сексуальная ориентация остальных?
Короче говоря, генетика обогащает наши представления о природе и детерминантах однополой любви, но отнюдь не является универсальной отмычкой.
Биомедицинские теории гомосексуальности всегда были тесно связаны с изучением общих проблем половой дифференциации. До середины XX в. половая принадлежность индивида считалась более или менее определенной биологической данностью, из которой автоматически выводились все телесные, социальные и психологические различия между мужчинами и женщинами. Современная наука различает биологический, репродуктивный пол, статус индивида как самца или самки и социальный пол как совокупность социокультурных и поведенческих характеристик и ролей, определяющих личный, социальный и правовой статус мужчины или женщины в определенном обществе. Социальный пол называют гендером (от латинского gender — род) и все соответствующие свойства и отношения, за исключением анатомо-физиологических, называют не половыми, а гендерными (гендерные роли, гендерное разделение труда, гендерные стереотипы и т. д.). Однако научная терминология еще не устоялась, слова «гендер» и «пол» (или «секс»), «гендерные роли» и «половые роли», «гендерная ориентация» и «сексуальная ориентация» часто употребляют как синонимы.
В сложной и многоуровневой системе, какой является гендерная идентичность, неизбежно наличие множества вариаций и отклонений от подразумеваемой нормы. Одни люди однозначно принимают свою гендерную идентичность, другие чувствуют себя в ней неуютно. Вплоть до последней четверти XX в. все такие отклонения, в число которых зачисляли и гомосексуальность, считались патологическими. В последние десятилетия положение изменилось. Поскольку гендерная, мужская или женская, идентичность / роль не дается человеку автоматически, вместе с полом, а вырабатывается в результате сложного процесса «гендерной типизации» или «социального кодирования», причем сам субъект является активным участником этого процесса, принимая или отвергая предлагаемые ему / ей модели поведения, возможны случаи перекодирования или перестановки (транспозиции) гендерной идентичности с мужской на женскую или наоборот. В просторечии это называется переменой или сменой пола.
Состояние, когда индивид не может принять свой гендерный статус мужчины или женщины и испытывает острую неудовлетворенность им, называется гендерной дисфорией (греческое слово dysphoria означает «непереносимость»). На бытовом уровне, когда физический облик или поведение мальчика или девочки не соответствует гендерным нормам и ожиданиям, это часто называют нетипичным поло-ролевым поведением или гендерной неконформностью (описательный термин, за которым не стоит определенный диагноз).
Самая глубокая, всеобъемлющая форма гендерной дисфории — трансгендеризм или транссексуализм (первый термин подчеркивает, что речь идет не только о половом / сексуальном, а о гендерном статусе): индивид полностью отвергает свой гендерный статус и добивается его перекодирования, включая соответствующую хирургическую операцию, смену паспортного пола и т. д. В более мягком варианте гендерной дисфории индивид не меняет своего анатомического пола, но в определенных ситуациях нарушает гендерные границы, например путем переодевания (трансвестизм). Наконец, существует множество случаев, когда человек не сомневается в своей гендерной идентичности, но не может «определиться» относительно каких-то ее конкретных аспектов, например сексуальных, и это порождает конфликты в его образе Я.
Последний (1994) диагностический справочник Американской психиатрической ассоциации (DSM-IV) объединяет эти явления под рубрикой «расстройства гендерной идентичности».
В отличие от гомосексуальности, трансгендеризм — сравнительно редкое явление, но по мере того, как люди узнают о возможности изменения пола, количество гендерных дисфориков растет. Еще недавно считалось, что один транссексуал приходится на 30 000 мужчин и на 100 000 женщин, но по новейшим голландским данным, в этой стране один транссексуал приходится на И 900 мужчин и на 30 400 женщин24. Вопреки прежним представлениям, большинство гендерных дисфориков психически нормальны, не страдают психозами и другими серьезными психическими расстройствами16. При тщательной диагностике и правильном лечении смена пола приносит этим людям облегчение. Из 1275 голландских транссексуалов, сменивших пол с 1975 по 1992 г., сожалеют об этом только пятеро мужчин.
Принципиальная возможность смены гендера кажется аргументом в пользу «социального конструктивизма», но само желание сделать это имеет природные, биологические предпосылки. Особенно осторожно нужно обращаться с детьми.
Тридцать с лишним лет назад в одной американской семье родились мальчики-близнецы. С одним все было в порядке, а у другого обнаружился фимоз (слишком тесная крайняя плоть, не позволяющая обнажить головку члена). Чтобы избавить его от будущих неприятностей, 8-месячному мальчику сделали обрезание, но операция оказалась неудачной, мальчик лишился большей части члена. После этого стать полноценным мужчиной Джон не мог, и родители, по совету врачей, среди которых был крупнейший сексолог и педиатр Джон Мани, решили превратить его в девочку, подобно тому как это делают с гермафродитами. У него удалили остатки изуродованного члена и яички, сделали искусственное влагалище и стали воспитывать как девочку.
Но хотя маленькую Джоан, как назвали ребенка, одевали в женское платье, дарили исключительно девчачьи игрушки и обучали исключительно девичьим манерам, она срывала украшения, отказывалась от кукол, предпочитала играть с мальчиками, а вместо косметики, к которой ее приучала мать, подражала тому, как бреется отец. Одноклассницы дразнили Джоан «гориллой» и «мужичкой». В 14 лет Джоан заявила, что так больше жить не может и хочет стать мальчиком. Потрясенный отец расплакался и рассказал ей правду. К его удивлению, ребенок был счастлив, в его сознании все стало на свои места.
Джоан снова стала Джоном, ему стали делать инъекции мужских гормонов и с помощью сложной хирургической операции соорудили новый половой член. В облике мальчика сверстники приняли его. В 25 лет Джон женился и усыновил детей от первого брака своей жены. Хотя фаллопластика удалась только частично — Джон может иметь половые сношения и испытывать оргазм, но его сексуальная чувствительность и активность ограничены, — он счастлив быть мужчиной17.
Какое это имеет отношение к теории гомосексуальности? Хотя гомосексуалы, в отличие от транссексуалов, не подвергают сомнению свою гендерную идентичность, многие из них в детстве отличались от детей собственного пола. Из 66 мальчиков от 4 до 12 лет, которых Ричард Грин в течение 15 лет наблюдал по поводу атипичного гендерного поведения (желание быть девочкой, предпочтение женской одежды и женских ролей в играх, поиск женского общества, избегание силовых игр и видов спорта), три четверти оказались в дальнейшем гомо- или бисексуалами, несмотря на то что многие из них подвергались в детстве психотерапии18. Анализ 48 исследований детского (до 12 лет) поло-ролевого поведения гомо- и гетеросексуальных мужчин и женщин (совокупным объектом этих исследований были 10700 женщин и 17 000 мужчин, причем кодировались разные гендерно-специфические виды предпочитаемой деятельности и общие показатели маскулинности и фемининности) также выявил огромные различия между гомо- и гетеросексуалами, особенно среди мужчин. Вероятность, что гендерно-неконформный мальчик окажется в дальнейшем гомосексуалом, составляет 51%, а в клинических исследованиях — еще выше (в клинику приводят детей с более выраженными, экстремальными нарушениями полоролевых стереотипов)19. Это значит, что гомосексуальность может быть частным случаем, проявлением или слабовыраженной формой «гендерного несоответствия» или гендерной дисфории, хотя это вовсе не обязательно.
Можно ли «вылечить» гомосексуальность? После того как выяснились опасные последствия лоботомии (удаление центров полового поведения в мозге), с помощью которой немецкие нейрохирурги, вопреки возражениям сексологов, пытались лечить садистов и педофилов, все формы хирургического вмешательства повсеместно запрещены; они могут лишить человека возможности вести сексуальную жизнь и психически изувечить его, но не меняют характер его влечений. Отпала и гормонотерапия, на которую возлагали большие надежды в 1950-х годах. С помощью гормональных препаратов можно регулировать силу сексуального влечения, но изменить сексуальную ориентацию гормоны не могут.
Мало чем может похвастаться и психотерапия. Хотя некоторые психотерапевты утверждали, что добились «прочных сдвигов в сторону гетеросексуальное™» у 38% и даже половины гомосексуальных пациентов, речь шла не столько об изменении сексуальной ориентации, сколько о коррекции, большей частью временной, ее поведенческих, внешних проявлений. Аверсивная терапия (от слова aversion— отвращение), при которой пациенту показывают привлекательные для него гомоэротические образы и одновременно бьют его электрическим током или подвергают другим столь же неприятным процедурам, может на какое-то время искоренить гомосексуальные реакции, выработав соответствующие условные рефлексы, но не дает ничего взамен. Не оправдали ожиданий и опыты знаменитых американских сексологов Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон20.
В настоящее время «лечить» гомосексуальность берутся преимущественно безграмотные и страдающие психосексуальными проблемами религиозные проповедники.
Американская психиатрическая ассоциация еще в 1973 г., после долгой внутренней борьбы, исключила гомосексуальность из своего перечня психических болезней. В ее официальном списке диагнозов 1980 г. (DSM-III) осталось лишь упоминание «эго-дистонной гомосексуальности». Эго-дистония — психиатрический термин, обозначающий состояние, когда индивид чувствует острое недовольство каким-то своим нетипичным индивидуальным свойством и хотел бы от него избавиться, в противоположность эго-систонии, когда личность принимает свои нестандартные качества и живет в гармонии с ними. Потенциальный пациент психиатра — только такой гомосексуал, который встревожен своими сексуальными наклонностями, которому они мешают жить. Но поскольку «эго-дистонная гетеросексуальность» (человек не считает себя гомосексуалом, но с гетеросексуальными отношениями у него тоже ничего не получается) в перечне диагнозов не упоминалась, это было сочтено дискриминационным, и в 1987 г. (DSM-IHR) понятие «эго-дистонной гомосексуальности» вообще убрали. В разделе «неспецифических сексуальных расстройств» осталось лишь «постоянное и выраженное беспокойство по поводу своей сексуальной ориентации». В том же направлении пересмотрела свою классификацию болезней Всемирная организация здравоохранения. Современная психиатрия озабочена не тем, как изменить сексуальную ориентацию, а тем, как помочь геям и лесбиянкам преодолеть свои социальные и психологические трудности21.
К сожалению, до российской медицины новые идеи о гомосексуальности доходят очень медленно. В 1983 г. отечественные сексопатологи не только не сомневались в том, что гомосексуальность — болезнь, но и брались, ни много ни мало, осуществить «перестройку личности» с помощью... аутогенной тренировки22. Первый этап лечения «ставит целью сначала ослабление, а затем и устранение патологического сексуального влечения и связанных с ним переживаний». Затем «пациенту прививают навыки простого, естественного и непринужденного общения с лицами противоположного пола, а также адаптации в их среде». И, наконец, на третьем этапе «у пациента формируется и закрепляется адекватное эротическое отношение к противоположному полу (к достигнутому ранее добавляются чисто сексуальные элементы)». Ни методов, ни результатов этих экспериментов на людях никто всерьез не обсуждал.
В справочнике по сексопатологии 1990 г. гомосексуализм по-прежнему определяется как «патологическое влечение», возникающее в результате нейроэндокринных нарушений, а также внушения «родителями и воспитателями неприязненного отношения к противоположному полу». В качестве «лечения» предлагается все та же трехфазная коррекция. Педагогам и родителям рекомендуется «правильное полоролевое воспитание, которое должно быть направлено на ознакомление детей с половыми различиями, а не на проповедь «асексуальности» и т. д.23
В кандидатской диссертации Г. Е. Введенского, основанной на обследовании 117 мужчин-гомосексуалов, обращавшихся в 1989—1992 гг. в центр «Медицина и репродукция», гомосексуальность однозначно признается аномальной, а ее носители — психически больными24. Исходя из того, что в основе гомосексуального поведения «должны лежать» (почему должны, а не могут? — И. К.} биологические нарушения мозговой деятельности, автор находит таковые «в виде дефицита функций правого полушария или нарушения межполушарных взаимоотношений». То, что в мировой науке представляется проблемой, в Москве выглядит бесспорной истиной. В итоге получены сенсационные результаты. Мало того, что 49% изученного контингента составили «лица с истероидными расстройствами», для большинства испытуемых характерны: «1) психический, психофизический или дисгармонический инфантилизм, проявляющийся в виде личностной незрелости прежде всего эмоционально-волевой сферы; 2) признаки органического поражения ЦНС (центральной нервной системы. — И. К.) 3) сверхценность сексуальной сферы, проявляющаяся в фиксации на половой жизни».
Если бы врачи-гастроэнтерологи вздумали определять тип личности своих пациентов, у последних, несомненно, обнаружилась бы «сверхценность желудочно-кишечной сферы». Врачей справедливо критикуют за психологическое невежество, но все-таки хорошо, что кто-то может сделать пациенту рентген желудка или поставить клизму, не претендуя на проникновение в глубины его души (через задний проход!). Неудивительно, что российские геи и лесбиянки избегают общения даже с наиболее благожелательными психиатрами.
Биомедицинские исследования вызывают не только методологические, но и идеологические споры. Многие лидеры и теоретики гей-движения изначально относятся к ним враждебно, ассоциируя их с пониманием однополой любви как подлежащей лечению болезни. Другие, напротив, думают, что открытие биологических причин гомосексуальности уменьшит социальную враждебность, заставит понять, что геи и лесбиянки не виноваты в своей сексуальной ориентации, поэтому их нужно принимать такими, как они есть. Действительно, люди, которые верят во врожденность гомосексуальности, зачастую относятся к ней терпимее тех, кто считает ее делом свободного выбора. Но научные теории ценны вовсе не тем, что на их основании можно кого-то «оправдать» или «обвинить». Их главная и единственная ценность — в том, что они помогают объяснить и понять сложные процессы и явления жизни. К правам человека это никакого отношения не имеет.
Некая черта может быть биологически-врожденной и тем не менее социально неприемлемой. Предположим, генетики открыли, что сексуальный маньяк Чикатило — жертва каких-то плохих генов (кстати, это вполне вероятно). Что от этого изменится? Никакое общество не может позволить сексуальному маньяку беспрепятственно удовлетворять свои желания, поскольку они опасны для окружающих. Когда научные знания это позволят, таких людей будут лечить, исправляя (если надо — принудительно) их «неправильные» гены. Пока такой возможности нет, потенциального Чикатило нужно надежно изолировать. А дальтоников и левшей никто не опасается.
Пример с левшами особенно интересен25. На вопрос «Какой рукой вы пишете?» 90% людей обычно отвечают «правой», 10% — «левой», но около 30% правшей иногда пишут и левой. которые народы в прошлом считали леворукость болезненной и опасной (латинское sinister — левый, означает также «неловкий», «неумелый»), левшей считали морально развращенными и приписывали им связь с дьяволом. В новое время убивать или изгонять левшей стало не принято. Тем не менее обследования в тюрьмах и психиатрических больницах в конце XIX в. «подтвердили», что левши чаще других людей бывают лунатиками, невротиками, имеют преступные наклонности, что среди них больше умственно отсталых, заик, эпилептиков и т. д. Ломброзо и Флисс ассоциировали леворукость также с гомосексуальностью и другими половыми извращениями. Врачи, учителя и родители делали все возможное, чтобы подавить в детях это болезненное начало и научить их пользоваться преимущественно правой рукой. Иногда это получалось, чаще — нет, но всегда причиняло много хлопот и мучений. Сегодня эти тревоги кажутся смешными.
Хотя леворукость связана с особенностями латерализации полушарий головного мозга и, подобно гомосексуальности, встречается у мужчин вдвое чаще, чем у женщин, она не сопряжена ни с какими психическими и нравственными нарушениями. Переучивать левшей не надо, они и так могут быть кем угодно, даже чемпионами мира по боксу и теннису. А как насчет связи леворукости с гомосексуальностью? В начале 1980-х годов, когда было модно увлечение пренатальными гормонами, предполагали, что оба явления объясняются повышенным уровнем тестостерона в зародышевой фазе развития. Сегодня чаще говорят об асимметрии полушарий головного мозга и о том, что тот же самый отдел гипоталамуса, где, по Хеймеру, расположен ген гомосексуальности, заведует и леворукостью. Возможно, так оно и есть, но наиболее представительные исследования корреляции между сексуальной ориентацией и леворукостью пока не обнаружили26.
Подведем итоги.
Благодаря биомедицинским исследованиям, мы знаем сегодня о причинах и сопутствующих факторах гомосексуальности неизмеримо больше, чем десять или двадцать лет назад. Спор — наследственность или воспитание — ученых больше не волнует. Гомосексуальность, очевидно, имеет определенные природные предпосылки, взаимосвязь которых остается пока что гипотетической. Но хотя природа задает предрасположенность, склонность к той или иной сексуальной ориентации, только социальный опыт индивида определит, как именно эта склонность проявится и что из нее разовьется27. Степень жесткости и сами механизмы формирования природной предрасположенности бывают разными. Один человек может быть только гомо- или только гетеросексуалом, у другого же налицо лишь более или менее гибкие сексуальные предпочтения.
Нет единого, одинакового для всех гомосексуализма, есть многообразные гомосексуальности. Как сказал известный голландский эндокринолог Луи Гурен, «если бы меня спросили, существует ли биология гомосексуальности, я ответил бы — да. Но это такая биология, которая допускает многообразные выражения сексуальности»28.
Хотя вопрос, почему люди имеют разные сексуальные ориентации, очень важен и интересен, ответы на него не имеют никакого отношения к проблеме моральной оценки и гражданских прав геев и лесбиянок. Социальное положение и статус любого сообщества зависят от гражданских и человеческих качеств составляющих его индивидов. Являются ли гомосексуалы полноценными членами общества? Выполняют ли они свои гражданские обязанности? Каков их вклад в мировую культуру и цивилизацию? Что способствует и что мешает их социальной интеграции и творческой самореализации? На эти вопросы отвечают общественные и гуманитарные науки.
ОТ ТЕКСТА К КОНТЕКСТУ
Ни разросшаяся до звезд психофармакология,
ни биология секса, ни какая-нибудь другая отрасль
науки, «приписанная» к определенным телесным
феноменам, ничего не подскажут касательно
великих решений, подобных перестройке
нормативных систем культуры... Знание, которое
здесь необходимо,— это знание о системе
оптимизации внутрикультурных ценностей.
Его только предстоит «выковать» в антропологических исследованиях.
Станислав Лем
В отличие от биологии, озабоченной главным образом причинами гомосексуальности, гуманитарные и общественные науки спрашивают, как разные человеческие общества и культуры воспринимают, символизируют, структурируют и регулируют однополую любовь и как эти социокультурные установки проявляются и преломляются в сознании и поведении конкретных людей. Они идут не от индивида к социуму, а от социума к индивиду.
Чем больше люди ездили по свету, тем больше они убеждались в том, что однополый секс существует везде. Крестоносцы увидели его в мусульманском мире, Колумб — у американских индейцев, католические миссионеры — в токугавской Японии, Степан Крашенинников — у камчадалов. Потом его узрели в буддийских монастырях, африканских обрядах инициации и т. д. и т. п. Восток, в самом широком понимании слова, был для европейцев не только местом, где они обогащались, но и местом, где они могли реализовать свои необычные сексуальные потребности. Сексуальная эксплуатация была неотъемлемым аспектом колониализма.
Подробные описания гомосексуальных отношений, одновременно шокировавшие и завораживавшие читателя, способствовали экзотизации, ориентализации и тропикализации однополой любви, но вместе с тем заставляли думать. Означает ли распространенность «природной содомии», как назвал ее французский путешественник Бугенвиль у «естественных» людей, что однополой любви не надо бояться, или же это подлежащий уничтожению знак низкого уровня развития дикарей?
Ранняя этнография гомосексуальности была описательной и анекдотической, а «неприличные» факты скрашивались морализированием1. В однополых отношениях чаще всего видели проявления первобытного промискуитета, неразвитости морального сознания и отсутствия индивидуальной любви.
В конце XIX — начале XX в. этнографические данные стали широко использовать сексологи, а сексологические категории, в свою очередь, становятся теоретической основой этнографических описаний. Большую роль в сближении сексологии и этнографии сыграли хиршфельдовский журнал «Intersexuelle Zwischenstufen» и основанный известным венским антропологом Фридрихом Саломо Крауссом журнал «Anthropophyteia» (1904—1913). Постепенно однополая любовь и связанные с ней социальные отношения стали предметом специальных полевых исследований. Гунтер Тессман показал их наличие у народов экваториальной Африки, Курт Фальк — у народов Анголы и Южной Африки. Фердинанд Карш-Хаак опубликовал многотомную обобщающую работу об однополой любви у первобытных («натуральных») и у цивилизованных («культурных») народов Восточной Азии (китайцев, корейцев и японцев).
Гомосексуальные отношения описывались в разных теоретических контекстах: как форма сексуально-религиозного избранничества, когда индивид меняет пол ради общения с богами (Владимир Тан-Богораз, Лев Штернберг); как один из элементов половой жизни (Бронислав Малиновский, Маргарет Мид); в контексте эволюции брака и морального сознания (Эдвард Вестермарк); в связи с обрядами мужских инициации, посвящения мальчиков во взрослое состояние.
Особый интерес представляли для ученых мужские дома, союзы и тайные общества, существовавшие во многих, если не во всех, архаических обществах. Немецкий этнограф Генрих Шурц в книге «Возрастные классы и мужские союзы» (1902), опираясь на обширный эмпирический материал из жизни нескольких африканских, одного индийского и четырех североамериканских народов, пришел к выводу, что возрастные классы — древнейший тип социальной организации, основанный, с одной стороны, на общности возрастных переживаний и антагонизме поколений, а с другой — на противоположности полов. В отличие от женщин, жизнь которых целиком подчинена потребности рожать и воспитывать детей, причем эта потребность удовлетворяется в семье, движимые сексуальным и социальным импульсом мужчины создают все общественные и политические институты. Главная предпосылка общественной жизни, по Шурцу, — «инстинктивная симпатия» между мужчинами, из которой вырастают все социальные связи, патриотизм и воинские доблести, а также, естественно, и гомоэротизм.
До конца 1960-х годов антропология сексуальности и тем более — гомосексуальности была рискованным и малопочтенным занятием. Если медики могли оправдать свой интерес соображениями профессионального порядка, то у гуманитариев он выглядел «нездоровым». Английский историк Литтон Стрэчи говорил, что хотел бы написать книгу «Сексуальная жизнь англичан», наподобие знаменитой книги Бронислава Малиновского «Сексуальная жизнь дикарей» (1928), но ее пришлось бы издавать на Новой Гвинее. Американская антропологическая ассоциация при письменном опросе своих членов в 1970 г. с трудом собрала необходимое число голосов под резолюцией о необходимости сравнительного изучения гомосексуальности. Сейчас эта тематика представлена везде и всюду.
В том же направлении развиваются исторические науки. До XX в. история однополой любви в основном ограничивалась Древней Грецией и Римом, причем античная педерастия изображалась приглаженной и выхолощенной. Хотя крупнейший немецкий филолог-классик Ульрих фон Виламовиц-Меллендорф (1848—1931) часто упоминал в своих трудах древнегреческую любовь к мальчикам, он неизменно подчеркивал духовный и преимущественно созерцательный характер этих отношений. Спорить с этим было рискованно. Книга швейцарского модельера Генриха Хессли (1784— 1864), который доказывал, что «греческая мужская любовь» была телесной, была сразу же запрещена.
В XX в. положение постепенно изменилось. Большим влиянием пользовались труды немецкого филолога-классика Пауля Бранда (1875—1930), печатавшегося под псевдонимом «Ганс Лихт». Французский историк Анри-Ирене Марру в книге «История воспитания в классической древности» (1948) рассматривает античную педерастию как особый институт социализации и передачи духовных ценностей. В 1976 г. американский ученый Берн Баллог опубликовал обобщающую работу по истории необычных форм сексуальности, включая гомосексуальность, написанную не в традиционно-сексологическом ключе, а в духе обычной социальной истории2. Английский историк искусства сэр Кеннет Довер построил свою классическую работу «Греческая гомосексуальность» (1978) главным образом на исследовании росписей на вазах3. Развернулась дискуссия о социальных функциях древнегреческой педерастии и ее связи с обрядами инициации мальчиков и традициями мужского воинского братства и т, д.
С появлением первых обобщающих работ о юридическом и социальном положении содомитов в средние века возник острый спор о позициях католической церкви: всегда ли она преследовала гомосексуалов или же раннее средневековье было периодом относительной терпимости? Скрупулезное текстологическое исследование Библии и раннехристианских текстов, касающихся однополой любви, показало, что многие из них трактуются упрощенно и неверно. Множество специальных исторических и искусствоведческих работ посвящено эпохе Возрождения, елизаветинской Англии, французскому Просвещению, немецкому романтизму и конечно же викторианской Англии. Тщательно изучены «антигомосексуальные» скандалы и судебные процессы конца XIX — начала XX в. и история преследования гомосексуалов в гитлеровской Германии.
Первопроходцем истории гомосексуальности в России стал в 1970-х годах американский литературовед Семен Карлинский, за которым последовали Лора Энгельштейн, Ева Левин, Александр Познанский, Диана Бургин и другие. Историки-феминистки вырвали из забвения историю лесбийской любви, которой исследователи-мужчины не замечали, и сделали эволюцию романтической дружбы и любви между женщинами важным элементом социальной истории и истории культуры. Консолидации сил и повышению профессионального уровня историков немало способствовало создание в 1991 г. «Журнала по истории сексуальности» («Journal of the History of Sexuality»).
Быстрый рост числа исторических исследований вызвал спрос на новые теоретические идеи. Главным событием здесь явилась трехтомная «История сексуальности» (1976— 1984) Мишеля Фуко. До появления этой книги все историки были, так сказать, наивными эссенциалистами. Не сомневаясь в том, что однополая любовь и приверженные ей люди, как бы их ни называли, существуют реально и объективно, историки описывали их исторические приключения и злоключения, как к ним относились в разные эпохи и т. д. Философ Фуко, который был по образованию психопатологом и одно время работал в психиатрической клинике, сказал, что это методологически неверно. Сексуальное желание подвижно и текуче, оно не существует вне своего осознания и символизации конкретными человеческими обществами и воплощается в определенных формах разговора, дискурса. Важно не то, что люди делают, а что они говорят. Хотя Викторианская эпоха считается периодом резкого усиления антисексуальных репрессий, люди никогда столько не говорили и, следовательно, не думали о сексуальности, как в то время! Речь, слова — не просто выражение наших чувств и мыслей, но формы социального контроля.
Подобно Фрейду, Фуко интересуется, прежде всего, скрытыми, подавленными формами сексуальности. Но эта репрессия — не индивидуально-психологическая (неприемлемая информация вытесняется из сознания в бессознательное), а социокультурная (общество блокирует осознание нежелательных чувств, препятствуя появлению языковых средств, необходимых для их обозначения и выражения). Фуко интересует не столько археология речи, сколько археология молчания.
Отправная точка теоретической рефлексии Фуко — история гомосексуальности как самого главного (хотя всем известного) общественного секрета (и личного секрета самого Фуко). Согласно психоанализу, чтобы избавиться от невроза, человек должен вытащить его из мрака на свет, перевести содержание своего бессознательного в сознание. Фуко берет на себя как бы роль социального психоаналитика.
Поскольку античность знала понятие однополой любви, но не знала понятия гомосексуальности и не классифицировала людей по этому признаку, древние греки могли спокойно сравнивать плюсы и минусы любви к мальчикам и к женщинам, эти отношения не внушали им страха. Средневековое христианство делило все человеческие действия, включая сексуальные, на правильные и неправильные, но разница между праведниками и грешниками оставалась все же относительной. Субстантивировав гомосексуальное желание и превратив его носителей в особую породу людей — «гомосексуалов», буржуазное общество создало новые формы социального (медицинского, правового, педагогического) контроля, а тем самым и репрессии.
Идеи Фуко стали знаменем социального конструктивизма. Фуко освободил историков (и вообще гуманитариев) от наивного материалистического натурализма, абсолютизации «твердых фактов», научил их видеть за текстом — контекст и особенно подтекст. Гомосексуальность оказалась социальным конструктом, коренящимся не в психике индивида, а в общественном сознании.
Но исторические и сравнительные исследования невозможны без какой-то дозы эссенциализма. «Желание», которое анализировал Фуко, было исключительно желанием активного сексуального субъекта-мужчины; женщины и «пассивные» гомосексуалы выступают у него только в роли объектов. Фуко недооценивает диалогичность эротических дискурсов, которые, как и половой акт, суть взаимодействие партнеров, так что вопрос, кто кого «трахнул», может быть предметом спора.
Коль скоро однополая любовь — социальное явление, ее нельзя понять без участия социологии. Вклад социологов в ее изучение не сводится к опросным исследованиям, о которых я говорил выше. Ими разработаны теоретические парадигмы гомосексуальности, которыми пользуются все общественные науки4.
Самая емкая из них— теория сексуального сценария, предложенная американскими социологами Джоном Гэньоном и Уильямом Саймоном в противовес, с одной стороны, психоанализу, а с другой — механистическим и когнитивным теориям5. Согласно сценарной парадигме, предвосхитившей многие идеи Фуко, сексуальность в целом, хотя и опирается на определенные биологические предпосылки, детерминирована исторически и культурно. Сексуальное «желание» (влечение) к лицам собственного пола/гендера встречается у разных типов людей и может возникать не только в детстве, но и на более поздних стадиях жизненного пути. В отличие от Кинзи, Гэньон и Саймон считают, что эротические предпочтения вытекают не из нашего животного наследия, а из специфических стимулов и значений, предлагаемых современной культурой.
Сексуальные сценарии, как и сами гендерные отношения, историчны и меняются у нас на глазах. Более широкий и мобильный круг общения и более диффузная структура Я облегчает принятие собственных гомоэротических желаний и делает сексуальные предпочтения современного человека более гибкими, подвижными и многовариантными. Многие желания, отношения и свойства, которые в условиях преследований и секретности казались взаимоисключающими, стали выглядеть взаимодополнительными. Границы однополой любви становятся при этом более размытыми, а вопрос «Кто я — гомо или гетеро?» — менее насущным, с этой неопределенностью можно жить. Нужно говорить не о сексуальности и гомосексуальности, а о сексуальностях и гомосексуальностях.
В то же время процесс формирования гомосексуального сценария отличается от гетеросексуального аналога. Гетеросексуальность обычно противопоставлялась гомосексуальности как моральный и биологический монолит, не требующий объяснения. Кинзи сохранил оба полюса, но превратил дихотомию в континуум, признав его нормальным по всей длине. Со сценарной точки зрения разнополые и однополые эротические отношения — две разные загадки, и вопрос, почему мужчины и женщины желают друг друга, не должен затемняться вопросом, почему некоторые мужчины желают мужчин, а некоторые женщины — женщин.
В отличие от теории сценария, сосредоточенной главным образом на содержании сексуальности, сетевой (network) анализ помогает изучению ее структурных аспектов. Человек выбирает сексуальных (как и несексуальных) партнеров не из безграничного множества случайных индивидов, а из определенного, социально и пространственно ограниченного круга общения —соседей, сослуживцев и т. п., которые образуют первичный круг (network) его общения. Изучение гомосексуальной субкультуры начинается с локализации круга потенциальных сексуальных партнеров, мест (бары, клубы, пляжи, дискотеки и т. п.), где они встречаются, знакомятся и проводят время, и типичных для каждого из них этикета и правил поведения (американский социолог Лод Хамфриз описал поведение мужчин в общественных туалетах). На этой основе возможен и систематический анализ партнерских отношений.
Социально-психологическая теория маркирования близка к сценарной, но сложилась до и существует автономно от нее. Поскольку во многих обществах гомосексуалы — угнетенное и осуждаемое меньшинство, принадлежность к нему ассоциируется с множеством отрицательных качеств, образующих клеймо, ярлык (label) или стигму. Буквально стигмой называется несмываемый отличительный знак, большей частью — отрицательный, выжженный или вырезанный на теле. Но чаще это слово употребляется в переносном смысле. Стигматизация, наложение стигмы может иметь разные формы и проявления —физические(уголовное преследование, лишение свободы), экономические (запрет на профессии, увольнение с работы), нормативные (запрещение вступать в брак) или символические (оскорбительные шутки), — но всегда означает угнетение и дискриминацию. Она не только осложняет межгрупповые отношения, но накладывает отпечаток на психику и самосознание соответствующего меньшинства, порождая пониженное самоуважение, неврозы и многие другие черты, которые американский социолог Эрвинг Гофман называет «испорченной идентичностью»6. Такие черты, которые часто наблюдались у гомосексуалов и которые психоанализ считал имманентным свойством и порождением «сексуальной перверзии», могут быть и на самом деле часто являются продуктом дискриминации и предубеждения. Стигма и страх перед ней действуют как самореализующееся предсказание: мальчик, которого сверстники считают неженкой и дразнят «педиком», начинает сомневаться в своей маскулинности, завидовать более сильным мальчикам и в конце концов принимает навязанную ему роль, которую сам же считает унизительной. Интернализованная гомофобия, усвоенное отрицательное отношение к собственной сексуальности — самая массовая и мучительная психологическая проблема гомосексуалов. Однако существуют и другие стратегии обращения со стигмой. От их выбора во многом зависит судьба человека и его поведение в критических ситуациях.
Существенный вклад в изучение гомосексуальности внесли и социологи марксистской ориентации. Американский социолог Дэвид Гринберг в книге «Конструирование гомосексуальности»7 (1988) обобщил практически весь известный исторический и антропологический материал по этому вопросу, но в первую очередь он выделяет социально-структурные, классовые детерминанты гомосексуальности. С марксизма начинал и английский социолог Джеффри Уикс, хотя в дальнейшем, под влиянием Фуко, он стал уделять больше внимания культурно-символическим, нежели социально-структурным факторам8.
Однополая любовь всегда, хотя зачастую скрытно, отражалась и преломлялась в литературе, искусстве и массовой культуре. Искусствоведы, филологи и культурологи анализируют тексты, которые допускают и даже предполагают множественное, альтернативное прочтение, причем текстами являются не только художественные образы и произведения, но и сами жизни, биографии авторов.
Одни исследователи стараются раскрыть, как сексуальность автора отражается в его произведениях или как определенные типы гомоэротики преломляются в литературе и искусстве данной исторической эпохи, то есть акцент делается на отражении. Других больше волнует, как произведения искусства или тип культуры формируют, конструируют гомосексуальное желание. Очень интересно сравнение гомосексуальных автобиографий с современными им медицинскими патографиями.
Личная жизнь автора, отраженная в его дневниках, переписке и документах, и его художественные произведения — взаимосвязанные, но принципиально разные тексты, которые непонятны друг без друга и в то же время несводимы друг к другу. Читатель, не знающий о гомосексуальности Оскара Уайльда, никогда не поймет «Портрет Дориана Грея». Но прилично ли копаться в чужом белье, которое обычно считается грязным, тем более что роман — не только «об этом»? И если нам удастся поставить все точки над i, чего будет больше — прояснения или упрощения?
Где границы нашего права анализировать и реконструировать частную жизнь человека, который не хотел выставлять ее напоказ? Спрашивая себя, хотел бы имярек, чтобы его интимные переживания обсуждались посторонними людьми, я большей частью отвечал себе: «Нет!» Но когда я спрашивал себя, хотел бы он, мучаясь своими жизненными проблемами, опереться на аналогичный опыт другого, заведомо достойного, человека, я так же категорически отвечал: «Да!»
Кроме этических («имею ли я право?») есть методологические («как я могу это сделать?») проблемы. Соотношение гомосоциальности (склонность общаться преимущественно с лицами своего собственного пола/гендера) и гомофилии (эмоциональное предпочтение лиц своего пола/ гендера) с гомоэротизмом и гомосексуализмом всегда проблематично. Старая литература стыдливо обходила эту проблему. Современные исследователи, вооруженные психоанализом и семиотикой и свободные от викторианской застенчивости и чопорности, напротив, склонны к размыванию границ и трактовке любой эмоциональной близости между лицами одного пола как гомоэротической и гомосексуальной. Иногда эта «эпистемология чулана»9 работает успешно, раскрывая скрытый, глубинный гомоэротизм изучаемых персонажей. Но подчас это просто пародия на науку.
Множество исследований однополой любви связано с феминизмом.
Антропологи-феминистки (Маргарет Мид, Кэрол Вэнс, Шерри Ортнер, Харриет Уайтхед, Мишель Росальдо и др.) не только привлекли внимание ученых к специфически женским проблемам, включая лесбийскую любовь, но и помогли по-новому взглянуть на многие общие тенденции.
Феминистский подход означает не столько изменение предмета исследования, в фокусе которого оказываются не мужчины, как было всегда, а женщины, сколько то, что все вопросы рассматриваются главным образом с женской или, шире, с гендерной точки зрения (подобно тому, как марксизм рассматривает все с точки зрения классовых интересов). Применительно к нашей теме, феминистки, по сути дела, заново открыли феномен лесбийской любви и соответствующие сексуальные идентичности, которые в прошлом замалчивались либо изображались упрощенно и карикатурно.
Геи и лесбиянки не только объекты, но и субъекты научного дискурса. «Геевско-лесбиянские исследования («gay and lesbian studies) превратились в автономную и быстро растущую область знания. Не говоря уже о многочисленных исследовательских организациях, специализированные центры или кафедры этого профиля существуют в нескольких американских (Сан-Франциско, Нью-Йоркский городской университет) и западноевропейских (Утрехт, Амстердам, Бремен) университетах. Учебные курсы читаются в большинстве американских университетов. Во всех профессиональных научных сообществах есть соответствующие секции или исследовательские группы. Издается огромное количество научной литературы, причем ее печатают самые престижные академические и коммерческие издательства. Старейший научный междисциплинарный журнал «Journal of Homosexuality» (главный редактор профессор Джон Де Чекко) существует уже 25 лет. В Германии с 1987 г. издается литературоведческий журнал «Forum. Homosexualitat und Literatur» (редактор — профессор Вольфганг Попп) и т. д.
В 1990 г. известный американский исследователь Уэйн Дайнз с небольшой группой сотрудников опубликовал двухтомную «Энциклопедию гомосексуальности»10, а затем 13-томную серию «Исследования гомосексуальности»11. Издано несколько аннотированных библиографий, биографических словарей12 и обзорных работ общего характера.
Лесбигеевские исследования имеют и собственные теоретические подходы. В 1970—1980-х годах их главной заботой было определение геевской и лесбийской идентичности: кто мы такие, в чем наша сущность, чем мы хотим и должны стать? В 1990-х годах была провозглашена новая теоретическая ориентация, так называемая «квир-теория». По мнению ее сторонников, прежние социальные теории имели три главных недостатка: 1) недооценивали значение гендера и сексуальности; 2) были андроцентричными, их отправной точкой неизменно были мужские отношения и переживания; 3) были гетеросексистскими и гетеронормативными, принимая гетеросексуальность за единственно возможную, «правильную», базовую модель сексуальности, в свете которой гомосексуальность казалась просто вариацией или аберрацией, а геи и лесбиянки — сексуальными меньшинствами. «Квир-теория» считает все гендеры и все сексуальные ориентации равноправными, равноценными и, так сказать, одинаково близкими к Богу. Это порождает новые углы и точки зрения.
Рассмотреть все это в одной книге невозможно. Своим кратким науковедческим обзором я хотел показать только то, что однополая любовь не является частным специально-научным предметом. Ее изучают, под разными углами зрения, все науки о человеке и обществе, и в интерпретации ее сталкиваются, дополняя и опровергая друг друга, самые разные подходы и теории.
Часть II
Сквозь пространство и время
ПО СТРАНАМ И КОНТИНЕНТАМ
Где бы мы ни встретили человеческие существа,
они всегда удивляются другим людям.
Маргарет Мид
Насколько распространены гомосексуальные отношения у народов мира? Сведений об этом значительно меньше, чем о большинстве других аспектов сексуальной культуры. Из 186 обществ, информация о которых закодирована в стандартной выборке Региональной картотеки человеческих отношений (HRAF), которую антропологи используют для статистического анализа социальных отношений, данные о гомосексуальном поведении имеются только по 70, а об отношении к нему — по 42 обществам1. Однако отсутствие данных не значит, что однополых отношений в этих обществах не было — просто эти культуры не придавали им значения или их не замечали исследователи. Противоречива и информация об отношении к однополой любви. По подсчетам известного социолога Аиры Рисса, вероятность мужского гомосексуального поведения повышается там, где власть принадлежит мужчинам и где мужские гендерные роли являются более жесткими, ригидными. Второй существенный фактор — различия в стиле социализации младенцев и степени участия в ней мужчин и женщин2.
При количественном сравнении того, насколько разные общества допускают сексуальные отношения между лицами одного пола, получались шкалы, похожие на шкалу Кинзи:
1) запрещают и наказывают;
2) осуждают;
3) относятся нейтрально;
4) допускают при определенных обстоятельствах;
5) допускают всегда;
6) предписывают при определенных обстоятельствах;
7) одобряют и идеализируют.
Но одно и то же общество может запрещать однополый секс в одних ситуациях и предписывать его в других, а «гомосексуальное» поведение может иметь в разных культурах совершенно разный смысл. «Гомосексуального поведения вообще» не бывает, оно подразделяется на несколько основных типов3.
1) Возрастно-структурированные отношения между однополыми людьми разного возраста, чаще всего между взрослыми мужчинами и мальчиками-подростками.
2) Гендерно-обратимые отношения, когда человек, вступающий в сексуальные отношения с лицом собственного пола, изменяет при этом свою гендерную идентичность, одежду, род занятий и прочее на противоположные; мужчина социально-символически как бы становится женщиной, и наоборот.
3) Специализированные (профессиональные) отношения, когда индивид выступает носителем определенной социальной роли, а сексуальная связь с лицами собственного пола становится его обязанностью (например, священная храмовая проституция).
Все эти отношения официально признаны и санкционированы обществом. Кроме того, существуют еще два типа гомосексуальных отношений, которых культура не предписывает, а только допускает, принимает к сведению.
4) Равноправные и добровольные отношения между однополыми людьми, которых сексуально влечет друг к другу. Разные культуры имеют на этот счет разные представления и нормы, часто неодинаковые для разных социально-возрастных групп (сексуальные контакты между мальчиками-подростками обычно считаются нормальным проявлением юношеской сексуальности, на них смотрят сквозь пальцы или даже одобрительно, а такое же поведение взрослых вызывает настороженность и/или осуждение).
5) Социально неравные отношения, когда человек более высокого социального статуса, обладающий властью или деньгами, сексуально эксплуатирует бедного и зависимого. Решающее значение имеет при этом не пол сексуального партнера, а сексуальная позиция; в равноправных отношениях это дело индивидуального вкуса.
Самый распространенный тип институционализированных мужских гомосексуальных отношений (сексуальные отношения между женщинами нигде не институционализировались и существовали только на бытовом уровне) — возрастно-структурированные контакты между мальчиками-подростками и взрослыми мужчинами. Многие народы считают их необходимой формой обучения и передачи мальчику силы или мудрости взрослого мужчины и оформляют их специальными ритуалами.
Ритуалы инсеминации (осеменения) мальчиков широко распространены у народов Новой Гвинеи и Меланезии4. Мальчик из племени маринданим живет в материнской хижине до 12—13 лет, затем его переселяют в мужской дом и он становится наложником своего дяди по материнской линии; эти отношения продолжаются около семи лет, до вступления юноши в брак. Мальчик племени эторо должен иметь старшего сексуального партнера, чаще всего это муж или жених его старшей сестры (чтобы брат и сестра получали одно и то же семя); связь продолжается до полного возмужания, после чего молодой мужчина сам становится сексуальным партнером допубертатного мальчика.
Эти обычаи и связанная с ними символика подробно описаны Гилбертом Хердтом5 у папуасского племени самбия (название условное, чтобы защитить племя от западных визитеров). Когда мальчикам этого маленького воинственного горного народа исполняется семь-восемь лет, их отбирают у матерей и помещают в замкнутый мужской мир. Самбия верят, что для того, чтобы созреть и вырасти, мальчик должен регулярно пить мужское семя, как младенец — материнское молоко. Недаром обе жидкости _ белые. Сосание члена для мальчика — то же, что сосание груди для младенца. До начала полового созревания мальчики «высасывают» старших подростков и юношей, а затем их самих обслуживают новички. Юноши и молодые мужчины некоторое время ведут бисексуальную жизнь, а после вступления в брак целиком переключаются на женщин. Взрослая гомосексуальность в племени неизвестна. Символическая основа этой практики — стремление «возвысить» мужское начало, «очистив» мальчиков от фемининных, женских элементов. Обряды, закрепляющие чувство мужской солидарности, хранятся в тайне от женщин и возводятся к мифическому прародителю племени Намбулью. Первоначальная сексуальная социализация принудительна, партнеры не выбирают друг друга, а назначаются старшими. В дальнейшем у них могут появиться индивидуальные предпочтения, но отношения и сексуальные роли остаются строго иерархическими: старший не может сосать младшего, а между близкими друзьями это вообще не принято.
Способы «осеменения» мальчиков у разных племен различны. У самбия, эторо, баруйя, чечаиикуксов это оральный контакт, фелляция. У калули (восточный берег Новой Гвинеи) вместо орального осеменения практикуется анальное. С европейской колокольни, разница не так уж велика. Но калули — традиционные враги эторо, оба племени с одинаковым отвращением рассказывают о соседских методах: вы только подумайте, какой противоестественной мерзостью занимаются эти люди! На вопрос этнографа, подвергались ли они сами такому обращению, папуасы кераки отвечали: «Ну, конечно! Иначе как бы я мог вырасти?» Мужчины племени онабасулу сначала мастурбируют, а затем размазывают собранное семя по телу инициируемого мальчика. Маринданим практикуют анальные контакты, но для ритуальных целей используют также семя, полученное в половом акте с женщиной. У племени кимам сначала новичков коллективно анально «оплодотворяют» старшие подростки или молодые мужчины, под руководством старшего наставника. Затем семя заслуженных взрослых воинов, собранное при ритуализованном коллективном прерванном половом акте с женщинами, втирается в сделанные на коже новичка надрезы. После этой процедуры мальчика подбрасывают вверх. Если он, как кошка, приземляется на ноги — все в порядке, он достаточно силен. Если же он падает на колени или на спину, втирание приходится повторять. Кроме анального осеменения и втирания в кожу мальчику дают семя с едой и питьем.
Хотя обряды разные, отношения старших и младших остаются асимметричными, а способы инсеминации строго фиксированы. В течение жизни каждый мужчина последовательно выполняет функции донора и реципиента, не утрачивая своей маскулинности. И делается это не ради удовольствия, а для продления жизни и выращивания полноценного потомства.
Интерпретация этих обрядов и обычаев вызывает споры. Одни ученые видят в них способ контроля за рождаемостью путем разрядки юношеской сексуальной энергии, пока мужчина социально не созрел для брака и продолжения рода (некоторые общества поощряют подростков, вместо того чтобы «портить» девушек или соблазнять чужих жен, иметь сексуальные отношения с животными). Другие считают их средством поддержания мужской групповой солидарности (мужчины, которые спят друг с другом, не нуждаются в женщинах и имеют собственные таинства). Третьи связывают их с необходимостью высвободить мальчиков из-под материнского влияния: осеменение — не простой физический акт, а одухотворение, которое приобщает мальчика к мужскому сообществу. Четвертые отмечают связь этих обычаев с символической культурой, космогоническими и религиозными представлениями (мифический родоначальник самбия Намбулью — двуполый андрогин). Очень важно учитывать воинственность папуасских обществ, социализация мальчиков здесь целиком подчинена воинскому обучению. Жесткая половая сегрегация, взаимное недоверие и зависть (женщины завидуют мужской власти, а мужчины — женской магии и детородной силе) порождают потребность в самодостаточности, так что общая цель всех подобных ритуалов маскулинизация мальчиков.
В то же время эти ритуалы и обычаи не создают какой-то особой, постоянной «сексуальной идентичности» и самосознания. Если у кого-либо и возникают специфические эротические предпочтения, которые мы назвали бы гомосексуальными, общество не обращает на них никакого внимания, а индивид послушно выполняет все свои «нормальные» обязанности: сначала высасывает дядю или старшего мальчика или подставляет для осеменения собственный зад, потом женится, зачинает детей и осеменяет следующих мальчиков. Что ему больше нравится — никого не волнует. Он такой же мужчина, как все остальные.
Принципиально иначе обстоит дело там, где сексуальные отношения с лицами собственного пола выступают как аспект тотальной символической полоролевой /гендерной инверсии, когда мужчина феминизируется, а женщина маскулинизируется. Путешественники и этнографы часто сталкивались с этим непонятным явлением.
В своем «Описании земли Камчатки» (1755) Степан Крашенинников отмечал наличие среди камчадалов особой категории мужчин-коекчучей, «которые в женском платье ходят, всю женскую работу отправляют, и с мужчинами не имеют никакого обхождения, будто бы гнушались делами их, или зазирались вступать не в свое дело»6. Коекчучи находятся в чести, а некоторых из них «держат вместо наложниц». Другой путешественник по Камчатке также видел «этих бесстыдных и противоестественных лиц». Отвечая на вопросы Сената о положении чукчей и каряков, иркутский губернатор Бриль в 1770 г. писал: «А прочие мужеска пола чрез волшебство обращаются в образ женский, и меж собой мужеложствуют и выходят друг за друга замуж». О широком распространении «педерастии» у чукчей писали и другие русские географы XVIII — начала XIX в.
Впервые столкнувшись с этим явлением после завоевания Америки, европейцы восприняли его как содомию и ссылались как на довод в оправдание колонизации и физического истребления индейцев7. С легкой руки конквистадоров, таких людей стали называть бердачами (слово это предположительно происходит от испанского bardajo или bardoja, обозначающего мальчика на содержании, проститутку мужского пола; отсюда же и русское — «бардак»). Испанские и португальские колонизаторы беспощадно расправлялись с ними. В 1513 г. Франсиско Бальбоа бросил сорок бердачей на растерзание собакам, — «прекрасный поступок благородного католика-испанца», по оценке тогдашнего историка.
Институт бердачей широко распространен среди американских индейцев (в Северной Америке он зафиксирован у 113 племен8), народов русского Севера, Сибири и Дальнего Востока (чукчи, алеуты и др.), Индонезии и Африки. Природа этого феномена вызывает споры.
Одни антропологи и психоаналитики считали бердачизм формой институционализированной гомосексуальности. Но хотя сексуальными партнерами бердачей обычно бывают люди их собственного пола, это правило не является всеобщим, а в описаниях их ролей и функций подчеркиваются не сексуальные, а гендерные характеристики — род занятий, одежда, специфические ритуальные функции.
Другие ученые думают, что бердачи — врожденные интер- или транссексуалы. Например, индейцы Доминиканской республики выделяют особую категорию людей третьего, смешанного пола, у которых вторичные половые признаки появляются с большим опозданием (эндокринологи обнаружили у них редкую форму псевдогермафродитизма) и поведение которых не является ни типично мужским, ни типично женским. Не заставляя таких людей делать трудный для них выбор, местная культура позволяет им менять не только одежду, вид деятельности, имена и украшения, но и пол своих сексуальных партнеров. Самбия не причисляют детей, родившихся с анатомически неопределенными половыми органами, ни к мужчинам, ни к женщинам. Одних воспитывают как мальчиков, других— как девочек, а третьи не проходят ни мужских, ни женских инициации. Хотя самбия считают это состояние грустной ошибкой природы, они принимают его как факт и отводят таким людям соответствующую экологическую нишу. Аналогичные явления известны на Таити, в Индонезии и в некоторых других местах9. Однако не у всех бердачей есть телесные признаки гермафродитизма или транссексуальности.
Третьи считают бердачизм формой социального убежища, экологической нишей для мальчиков, которые по тем или иным причинам чувствуют себя неспособными выполнять трудные и соревновательные мужские роли и поэтому причисляют себя к женскому полу. Но бывают и бердачки-женщины. Кроме того, бердачи считаются не неполноценными, а двуполыми или представителями третьего, смешанного пола, их так и называют: «муже-женщина», «полумужчина — полуженщина» или «два духа». Они занимают такое же особое, автономное место в их обществе, как мужчины и женщины. Нередко им приписывают особую магическую силу, они часто (но не обязательно) бывают шаманами и поддерживают сексуальную связь с богами. Двуполыми были и многие языческие божества.
Пяти-шестилетний мальчик зуньи, обнаруживший склонность к домашней работе и общению с женщинами, понятия не имеет об абстрактных нормах гендерного поведения, он просто проявляет свои естественные склонности. Однако его семья и община замечают это, и когда в 10—12 лет он выбирает себе одежду, он уже осознает символическое значение этого акта. Если бы не его природные склонности, зуньи не признали бы ребенка «двух-духовным». Но если бы ему не позволили развивать эти свойства под прикрытием официально санкционированной социальной роли, они, вероятно, остались бы незамеченными или проявились в искаженных формах (в «цивилизованном» обществе сверстники травили бы такого мальчика, а родители таскали по психиатрам).
Эта система социализации, как и самый институт бердачей, не создана сознательно и встречается главным образом в тех обществах, где противоположность мужских и женских ролей выражена менее резко и в религиозных верованиях которых представлено андрогинное начало как воплощение изначальной целостности и духовной силы человека.
До сих пор я говорил об институционализированных, социально оформленных отношениях. Основанные на личной склонности равноправные и добровольные гомосексуальные отношения чаще всего имеют место среди детей и подростков. Многие культуры вообще не придают значения детским сексуальным играм, включающим имитацию полового акта, взаимную мастурбацию и т. п. Половая сегрегация детей и подростков мотивируется не столько желанием избежать сексуальных контактов, сколько принципиально разными задачами воспитания мальчиков и девочек. Однако жесткая половая сегрегация неизбежно влечет за собой однополые сексуальные контакты, с которыми народная культура не считает нужным бороться.
Большинство мальчиков-подростков индейцев яноамо (Бразилия) и араукана (Чили и Аргентина) имеют гомосексуальные связи со сверстниками, обычно прекращающиеся после женитьбы. Юноши бороро (Центральная Бразилия), прошедшие инициацию и живущие отдельно от женщин в мужских домах, часто развлекаются друг с другом, взрослые не видят в этом ничего страшного. В ряде районов Амазонии взаимная мастурбация и генитальные ласки — нормальные элементы дружеского общения молодых холостяков и женатых мужчин. Явный гомоэротический оттенок имеет тесная дружба молодых мужчин майя и индейцев Южной Мексики и Гватемалы10. Кое-где такие отношения допускаются и среди молодых незамужних женщин; у найди (Кения) и акан (Гана) они иногда продолжаются даже после замужества.
По мере усложнения социальной структуры общества, с возникновением классов и государства социальная регуляция сексуального поведения усложняется. Наибольшее внимание и покровительство везде и всюду оказывается репродуктивному сексу, однополые отношения и привязанности считаются маргинальными или подрывными. Большинство мировых религий обосновывают это тем, что однополые связи не способствуют продолжению рода. Чтобы они не вступали в конфликт с репродуктивными задачами и не подрывали институт брака, общество стремится локализовать их распространение строго определенными социальными ролями, местами и ситуациями: здесь можно, а в другом месте — ни-ни. Однако эти роли и ситуации достаточно многообразны11.
Во-первых, это священная храмовая мужская проституция, большей частью связанная с женскими культами, которая существовала в древнем Шумере, Вавилоне, Ассирии, Южной Индии и, по всей вероятности, в Израиле. Многие женские материнские божества (Кибела, Астарта, Геката, Афродита, Артемида, Анаис и др.) имели кастрированных и/или умирающих женственных возлюбленных, а жрецами их храмов обычно были евнухи или трансвеститы. Жрец переставал быть мужчиной и приобщался к могуществу богини. Вступая в анальный контакт с ним, мужчина приносил в жертву богине не только деньги, но и свое драгоценное семя.
Во-вторых, это уже знакомые нам ритуалы мужских инициации и социализации мальчиков.
В-третьих, это эмоциональные привязанности и сексуальные контакты между членами мужского воинского братства и в рамках так называемой героической дружбы.
В-четвертых, это дружба-любовь между женщинами, которой древние авторы не придавали особого значения, но которая существовала и в античной Греции, и в мусульманских гаремах.
В-пятых, это сексуальные отношения между социально-неравными людьми: коммерческая мужская проституция, сексуальное обслуживание рабовладельцев рабами, институт евнухов и кастратов (евнух дольше сохраняет нежную мальчиковую внешность, не имеет других форм сексуального удовлетворения и связь с ним не считалась мужеложством).
Как выглядело это в разных цивилизациях?
Ни один из древнейших правовых кодексов древней Месопотамии12, от законов Урукагины (2375 г. до н. э.) до законов Хаммурапи (1726 г. до н. э.), не запрещает гомосексуальных действий. Хеттский свод законов второго тысячелетия до нашей эры упоминает однополый секс, но только в связи с инцестом: мужчина не должен иметь сексуальных отношений со своей матерью, дочерью или сыном. В древней Ассирии мужчина, принудивший кого-либо к анальному сношению, подвергался изнасилованию, а затем кастрировался; жертва изнасилования не наказывалась. Напротив, при добровольных однополых связях «активная» роль не стигматизировалась, а «пассивная» считалась позорной. Ложное обвинение или распространение слухов, будто кто-то неоднократно спал с мужчинами, было равносильно обвинению в проституции и наказывалось поркой, принудительными работами, кастрацией и штрафом. Эти законы охраняли честь и достоинство мужчины, который не должен был оказываться в женской позиции, но сам по себе однополый секс не осуждался.
Марийский царь Зимрилин и вавилонский царь Хаммурапи имели наложников-мужчин. По древневавилонской книге гаданий, мужчина, имевший анальный контакт с равным мужчиной, опередит своих братьев и товарищей, зато того, кто в тюрьме уступит сексуальным домогательствам других мужчин, ожидает беда. Гомоэротические тона имеет шумеро-аккадский эпос о героической дружбе урукского царя Гильгамеша и дикого человека Энкиду. Хотя в тексте эпоса прямых указаний на сексуальную окрашенность этих отношений нет, она проявляется в снах Гильгамеша и в их истолковании его матерью.
В древнеегипетской мифологии сексуальный контакт с богом считался добрым предзнаменованием для смертного мужчины. В надписи на одной из гробниц покойник обещает «проглотить фаллос» бога Ра. Другой усопший говорит, что фаллос бога Геба «находится между ягодиц» его сына и наследника. Однако в отношениях между равными рецептивная позиция была для мужчины крайне унизительной. Один из мифов о тяжбе между двумя братьями-богами, Гором и Сетом, за право наследовать их отцу Озирису, рассказывает, что в перерыве между заседаниями суда хитрый Сет всунул свой эрегированный член Гору между ягодиц. Гор собрал семя Сета в ладонь и пошел жаловаться своей матери Изиде: «Посмотри, что сделал со мной Сет!»
Разгневанная Изида отсекла оскверненную руку Гора и заменила ее новой, но, когда суд возобновился, Сет потребовал отдать ему царское место, ссылаясь на то, что он овладел Гором «как мужчина», и девять судей-богов плюнули Гору в лицо и решили дело в пользу насильника Сета: однажды потерянное мужское достоинство невосстановимо.
Хотя богам активная позиция в анальном сексе позволялась, у простых египтян она осуждалась. В 125-й главе «Книги мертвых» (период XVIII династии) покойник клянется, что невиновен в длинном перечне грехов, в том числе «не имел сексуальных отношений с мальчиком». О бытовой жизни древних египтян в этом плане практически ничего неизвестно.
Отношение к однополой любви в Индии1* трудно охарактеризовать однозначно — слишком много там было, сменяя друг друга, разных народов и религий. В древнейшей Индии существовали когда-то мужские воинские союзы и обряды инициации, но они исчезли очень давно. В древнейших священных текстах ариев — ведах, оформленных на рубеже II—I тысячелетий до н. э., однополый секс не упоминается; вероятно, ему не придавали религиозного значения. В санскрите нет слова, более или менее эквивалентного «гомосексуальности». Наиболее влиятельные индийские религии, буддизм и индуизм, будучи очень терпимыми к разнообразным сексуальным техникам, тем не менее проповедовали аскетизм и половое воздержание. Гомосексуальные акты, как и мастурбация, считались оскверняющими человека, но наказывались очень мягко, это было не столько наказание, сколько очищение.
Древнейший индийский правовой кодекс Артхашастра (IV в. до н. э.) предусматривает за сексуальную близость между мужчинами штраф от 48 до 94, а между женщинами — от 12 до 24 денежных единиц, меньше, чем за многие гетеросексуальные нарушения. По законам Ману (I—III вв. До н. э.), «дважды рожденный (представитель высшей касты, брахман. — И. К.) мужчина, который совершит противоестественный акт с мужчиной... должен выкупаться в одежде». Такое же ритуальное омовение полагалось за сношение с женщиной днем, или в воде, или в запряженной волами телеге. Пол сексуального партнера был менее важен, чем обстоятельства сношения.
Древняя индийская эротология, обобщенная в «Камасутре», допускала использование в гетеросексуальных отношениях всех телесных отверстий, однако гомосексуальной эротики она практически не касается, упоминая только акт фелляции, производимый евнухом, но ведь евнух — не мужчина. Бытовая, поведенческая гомосексуальность, особенно распространенная в буддистских монастырях, официально как бы не существовала.
Напротив, тема двуполости, андрогинии занимает важное место в религиозных культах Индии. Двуполой является божественная корова-бык Адити, мать и отец всех богов. Шива обладает как мужскими, так и женскими свойствами. Вишну и его воплощение Кришна часто изображаются в виде андрогинов. В индийской мифологии широко представлены сюжеты, связанные с переменой пола, причем это делают не только боги, но и смертные.
«Третий пол» в Индии представляют так называемые хиджры15, религиозное сообщество мужчин, с хирургически удаленными яичками и пенисом (их потом зарывают под живым деревом), которые носят женское платье и прически, подражают женской походке, голосу, манерам, называют друг друга женскими именами, занимают женские места в общественном транспорте и предпочитают мужчин в качестве сексуальных партнеров. Интерпретация этого института неоднозначна. Хотя хиджры во всем «как женщины», они считаются не женщинами, а особым, третьим полом. Некоторые хиджры курят и ведут себя агрессивно, что противоречит индийскому канону женственности. Многие занимаются ритуальной проституцией. Отношение к хиджрам двойственное. Им приписывается особая магическая сила, угроза хиджры поднять юбку и показать свои изуродованные гениталии вызывает панический ужас, этот жест равносилен проклятию. Хиджры охотно принимают в свою среду гомосексуальных и феминизированных мальчиков и помогают им найти приемлемую нишу.
Преследования и кары за гомосексуальность принесло только английское владычество, но и тогда в Индии было гораздо свободнее, чем в метрополии, что делало ее весьма привлекательной для британских гомосексуалов (это отразилось в английской художественной литературе). Бытовая педерастия была особенно распространена среди мусульман и сикхов. В то же время привычная фигура умолчания легко превращается в жесткое табу слов. В современной Индии мужская гомосексуальность остается, со времен английского владычества, уголовным преступлением, а в индийской литературе и кино эта тема почти не освещается (одно из исключений — фильм Раджа Капура «Сангам»).
Израильскую цивилизацию16 часто считают одной из немногих древних цивилизаций, где сексуальные контакты между мужчинами были запрещены категорически, независимо от какого бы то ни было контекста. В Библии сказано: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною, это мерзость» [Левит, 18, 22] и «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они да будут преданы смерти; мерзость сделали они; кровь их на них» [Левит, 20, 13].
Однако эти запреты имеют четкий религиозный характер.
Еврейское слово toevah, которое в русском тексте Библии переведено как «мерзость» (иногда его переводят как «извращение»), означает прежде всего ритуальную «нечистоту», нарушение неких установленных границ, «смешение» несовместимого17. Соответствующий библейский запрет стоит в одном ряду с другими аналогичными нормами, запрещающими кровосмешение, скотоложство, использование одежды противоположного пола, прием неподобающей пищи и т. п. В предыдущем стихе Левита [20, 12] сказано: «Если кто ляжет с невесткою своею, то оба они да будут преданы смерти; мерзость сделали они; кровь их на них». То есть речь идет не о выделении особого вида «неправильной» сексуальности, а о частном случае нарушения общих правил гендерной стратификации и родственных отношений.
Проблематична и интерпретация знаменитой истории Содома и Гоморры. По известному библейскому сюжету, Бог, узнав о безбожном поведении жителей этих двух городов, послал для выяснения обстоятельств двух ангелов. В Содоме их встретил праведник Лот и пригласил к себе переночевать, но
«Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом.
И вызвали Лота, и говорили ему: где люди пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их.
Лот вышел к ним ко входу, и запер за собою дверь,
И сказал: братья мои, не делайте зла.
Вот, у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно; только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего» (Бытие, 19:4—7).
Содомляне не послушались Лота, и тогда ангелы вывели его с семьей из города, а Содом разрушили и сровняли с землей. Вторая, сходная история содержится в Книге Судей. В Гиве Вениаминовой один старик приютил на ночь мужчину с наложницей. Но только они «развеселили сердца свои», как «жители города, люди развратные, окружили дом, стучались в двери, и говорили старику, хозяину дома: выведи человека, вошедшего в дом твой, мы познаем его». Хозяин просил их «не делать этого безумия». Вместо мужчины к ним вышла его наложница, «они познали ее, и ругались над нею всю ночь до утра», после чего она умерла (Книга Судей, 19: 22—25). И тогда израильтяне «пошли к сынам Вениаминовым и поразили их мечом, и людей в городе, и скот, и все, что ни встречалось, и все находившиеся на пути города сожгли огнем» (Книга Судей, 20:48).
Главное преступление в обеих притчах — вовсе не однополый секс, а изнасилование и нарушение законов гостеприимства. Лот готов был пожертвовать собственными дочерьми ради странников не потому, что не любил своих дочерей, а потому, что над дочерьми он обладал абсолютной властью, тогда как странники, которых он приютил, находились под его защитой, выдать их без ущерба для собственной чести он никак не мог. Содомляне же отвергли предложение не потому, что были «содомитами» и сексуально
предпочитали мужчин женщинам, а потому, что хотели унизить чужеземцев, а заодно и самого Лота, который, сам будучи пришлым, осмелился указывать, как им следует себя вести. Тем самым содомляне нарушили сразу несколько фундаментальных законов. Оскорбить посланцев Бога, нарушить закон гостеприимства, да еще пожелать изнасиловать ангелов, какого бы они ни были пола, — больше чем достаточно, чтобы разрушить город. Ветхозаветный Бог кротостью не отличался. В Гиве горожане усугубили нарушение правил гостеприимства изнасилованием женщины. Вопрос о сексуальной позиции, «содомии», здесь вовсе не обсуждается.
Это не значит, что древний Израиль терпимо относился к однополой любви. Поскольку евреи были обязаны плодиться и множиться, любое излияние семени вне репродуктивного контекста было греховным. Онана, ослушавшегося повеления Бога жениться на вдове своего брата и излившего семя свое на землю, тот покарал смертью. В данном случае Божий гнев вызван не столько растратой семени, сколько нарушением закона, по которому Онан был обязан взять в жены свою овдовевшую невестку (так называемый левират). Однако изливать семя куда попало вообще не полагалось. В отличие от обычаев многих других народов, по еврейскому закону, «верхний», «активный» партнер в гомосексуальном акте виновен больше «пассивного» не потому, что он инициировал греховное действие (это надо было еще доказать), а потому, что именно он изливает семя в неподобающий «сосуд».
Иудаизм осуждает однополый секс также потому, что он ассоциировался с проституцией. У многих народов, с которыми враждовал древний Израиль, существовала ритуальная, храмовая проституция, от которой евреи хотели отмежеваться. Это опять-таки общий религиозный запрет, отделяющий «чистых» от «нечистых». Наказания за мужеложство были в общем такими же, как за злословие отца или матери, прелюбодеяние, кровосмешение, обнажение наготы кровных родственников, сношение с менструирующей женщиной, нарушение пищевых запретов, волховство и многое другое. И мотивировались все эти запреты одной и той же заботой о сохранении чистоты веры: «Не оскверняйте себя ничем этим; ибо всем этим осквернили себя народы, которых Я прогоняю от вас» (Левит, 18:24).
Собственно сексуальное желание и на кого оно направлено, еврейскую религию вообще не интересует. В других контекстах Ветхий завет допускает и довольно нежные отношения между мужчинами. Некоторые исследователи даже усматривают гомоэротические чувства в преданной дружбе между сыном царя Саула юношей Ионафаном и мужественным воином, победителем филистимлян, будущим царем Давидом: «...Душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу» (1 книга царств, 18:1). Когда Ионафан пал в бою, Давид сказал: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан: ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской» (2 книга царств 1:26). Но точно так же описывалась героическая воинская дружба у многих народов.
Короче говоря, Ветхий завет осуждает однополый секс не строже и в тех же выражениях, что и многие другие пороки, однако другие запреты со временем ослабели, тогда как этот оставался и даже усиливался. Все упоминания гомосексуальности в Талмуде и еврейской литературе позднейших периодов резко отрицательны. Так как страх и отвращение к пороку внушались с раннего детства, нарушения этого запрета обнаруживались крайне редко. Самые бдительные раввины на всякий случай запрещали мужчинам спать в одной постели, другие считали эту предосторожность излишней. В XII в. философ Маймонид писал, что еврейские мужчины настолько не склонны к мужеложству, что им можно разрешить спать в одной постели. В XVI в. составитель кодекса еврейского права палестинский раввин Иосиф Каро с этим не согласился: «В наше время, когда разврат стал всеобщим, следует воздерживаться от того, чтобы оставаться наедине с другим мужчиной». Но его собственный учитель Соломон Лурия признал это требование чрезмерным, и сто лет спустя его поддержал авторитетный польский раввин, ссылаясь на то, что «в Польше о таком разврате никогда не слышали»18. Возможно, это отчасти зависело от региона. Евреи, которые жили среди мусульман, чаще поддавались соблазну, о чем свидетельствуют, в частности, посвященные мальчикам стихи в созданной под сильным арабским влиянием средневековой еврейской любовной лирике.
Лесбиянству еврейский закон уделяет мало внимания. В принципе оно было запрещено, уличенные в нем женщины (mesolelot, буквально — «женщины, которые трут») не имели права выходить замуж за раввинов и иногда подвергались порке (не за сексуальный акт, а за непослушание). Говорили об этом мало (два упоминания в Талмуде и одно у Маймонида), не столько потому, что таких фактов не было и что люди стеснялись выносить сор из избы, сколько потому, что мужчины о них не догадывались.
В современном Израиле гомосексуальные отношения между мужчинами легализованы в марте 1988 г. (лесбиянство в законе не упоминалось и раньше). Хотя религиозные партии и группы по-прежнему осуждают их, общественное мнение настроено скорее либерально.
В отличие от аскетического христианства, ислам19 не запрещает мужчинам чувственных удовольствий, предусматривая их даже в раю. Но заниматься любовью правоверные должны только с женщинами. Коран и священные предания — хадисы сурово осуждают сексуальные контакты между мужчинами, назначая одинаковое наказание (смертная казнь путем побивания камнями для женатых и сто палочных ударов для холостых) для обоих партнеров. Однако это касается только взрослых мужчин, а самый факт преступления должен быть клятвенно засвидетельствован по крайней мере четырьмя очевидцами с безупречной репутацией. Если же виновные раскаются и исправятся, их можно простить (Коран, 4: 16). Чтобы не пробуждать похоти, ислам строго табуирует наготу. Мужчина не должен смотреть не только на посторонних женщин, но и на мужское обнаженное тело, от колен до пупка, и не дотрагиваться до него. Люди одного пола не должны спать в одной постели. Их половые органы должны быть закрыты. Короткие куртки и облегающие штаны, не говоря Уже о шортах, кажутся правоверному мусульманину неприличными. Строго запрещены анальные сношения, все равно—с женщиной, мужчиной или мальчиком.
Соблюдались ли эти запреты и предписания? Первые арабские халифы строго придерживались первоначальных запретов, тесть Мухаммеда Абу-Бакр даже сжег одного уличенного в пассивном анальном контакте мужчину. В арабской поэзии VI—VII вв. однополая любовь практически не упоминается. Однако с переносом столицы халифата в Багдад и общим ростом гедонизма ситуация резко изменилась. Хотя законы оставались прежними, некоторые халифы, как Аль Амин (809—813) и Аль Мутаваккид (847—861), открыто предпочитали женщинам мальчиков. В начале VIII в. появилась знаменитая на весь мир арабская гомоэротическая поэзия, посвященная мальчикам-подросткам, столь же чувственная, сколь и лиричная. Знаменитый поэт Абу Новас (757—814) воспевает прелесть мальчишеского тела, ставя любовь к безбородым мальчикам и даже к тем, кто уже начинает бриться, выше любви к женщинам: «Мое перо спотыкается на передней стороне листа бумаги, но великолепно скользит с задней стороны».
Как некогда древние греки, средневековые арабские поэты спорят, какая любовь лучше. Аль Джахиз определенно предпочитает женщин, но Мухаммад ибн Давуд Аль Захири берет сторону мальчиков, считая эту любовь более возвышенной. Любовь к мальчикам, в откровенно чувственной форме, представлена и в сказках «1001 ночи» (в переводах эти места вырезаны или «смягчены»). С Аравийского полуострова арабская гомоэротика перекочевала в Андалузию, где самым знаменитым ее воплощением стал сборник Ибн Хазма (ум. 1064) «Ожерелье голубки», посвященный обоим видам любви; чтобы избежать конфликта с духовенством, поэт сопроводил книгу апофеозом воздержанности. Так же поступал и знаменитый мистик Аль Газали (XI в.): он посвящал поэмы любимым мальчикам и тут же теоретически осуждал однополую любовь.
Еще более сложной была ситуация в Персии20. Зороастризм, древняя религия этого региона, относился к однополой любви непримиримо враждебно. Согласно священной книге Авесте, содомией занимаются только демоны; уличенные в ней люди подвергались смертной казни, на это не требовалось даже согласия царей и первосвященников. Тюркские правители мусульманского Ирана XI—XII вв. смотрели на предмет иначе. Автор знаменитого поучения «Зеркало для принцев» (XI в.) эмир Ибн Искандер рекомендует своему старшему сыну не пренебрегать ни женщинами, ни юношами, предпочитая первых зимой, а вторых— летом. Отношения султана Махмуда Газневида и его юного раба Аяза стали в персидской литературе хрестоматийным примером любви. Тема духовно-созерцательной или откровенно чувственной любви к красивым мальчикам занимает одно из центральных мест в творчестве величайших персидских поэтов Саади и Хафиза.
Аристократическая гомоэротика перекочевала и в другие слои исламских обществ. В Персии, Афганистане и Северной Африке (Тунис, Алжир, Марокко) всегда была широко распространена мужская проституция, которой европейская колонизация придала еще больший размах. Для европейских гомосексуалов второй половины XIX в. Северная Африка стала прямо-таки землей обетованной. Арабские мальчики и их родители находили такие отношения почетными и выгодными. Эта свобода нравов создала у многих европейских интеллектуалов ложные представления о «сексуальной терпимости» ислама. На самом деле это были чисто коммерческие отношения. Мальчишеская проституция расцветала в бедных слоях общества, богатые и знатные люди не проституировали своих сыновей. Кроме того, в мусульманском мире строго различаются возрастные и гендерные роли. Мужчина может спать с мальчиками, но не должен выполнять рецептивную роль. Принуждение к этому или изнасилование издавна считались в исламском мире одним из самых унизительных наказаний; в 1916 г. ему подвергся захваченный турками легендарный английский разведчик полковник Лоуренс («Лоуренс Аравийский»).
В сознании представителей современного исламского Фундаментализма гомосексуальность ассоциируется не только с нарушением канонических запретов, но с влиянием колониализма и «растленного Запада». Законодательство на этот счет в мусульманских странах различно. В Турции, Египте и Ираке гомосексуальность не преследуется по закону, в Иране, Пакистане, Афганистане, Саудовской Аравии и в большинстве арабских стран она строго запрещена и может даже караться смертью. Независимо от характера уголовного законодательства, отношение к гомосексуальности в исламских странах очень враждебное. Бывшие советские республики с мусульманским населением до сих пор сохраняют старое советское законодательство на этот счет.
Первые сведения о мужской однополой любви в Китае11 восходят к эпохе династии Чжоу (1122—256 гг. до н. э.). Китайская литературная традиция донесла до нас многочисленные стихи об эмоциональных привязанностях, взаимном восхищении и интимной воинской дружбе мужчин. Все эти отношения, с эротикой или без нее, были, разумеется, строго иерархическими. Существует легенда, что один маленький чиновник осмелился пристально посмотреть на прославленного своей красотой могущественного князя и разгневанный феодал тут же велел его убить, но даосский мудрец сказал ему: «Сопротивление желанию не соответствует принципам Пути, нельзя ненавидеть любовь. За то, что он, помимо собственной воли, возжаждал тебя, по закону его нельзя казнить». Князь помиловал чиновника и доверил ему ответственную должность управляющего своей баней. Другая трогательная история рассказывает о двух молодых ученых, которые полюбили друг друга с первого взгляда, прожили вместе, как муж с женой, всю жизнь, умерли одновременно и были похоронены в одной могиле.
Однополые связи при императорском дворе были особенно распространены в эпоху династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.). 10 императоров этой династии открыто имели любовников, которые занимали важные должности, официальные китайские хроники даже сообщают их биографии. Император Айди (I в. до н. э.), согласно легенде, так сильно любил своего фаворита Дун Сяня, что, когда однажды днем тот уснул, лежа на рукаве императорского платья, а Айди надо было встать с постели, император, чтобы не будить любовника, вынул кинжал и отрезал злополучный рукав. Выражение «отрезанный рукав» стало в китайском языке эвфемизмом для обозначения однополой любви. (Другой эвфемизм «поделиться грушей» восходит к анекдоту эпохи Чжоу, когда фаворит тогдашнего императора отдал ему надкушенную грушу.) Впрочем, императорская любовь не пошла Дун Сяню на пользу. Бездетный Айди попытался сделать своего фаворита наследником престола и передал ему императорскую печать, но придворные не подчинились и принудили Дунь Сяня к самоубийству. В дальнейшем политическая роль фаворитов уменьшается, зато расцветает, особенно в эпоху Цзин (256—420) и в период Пяти Династий (907—960), тонкая гомоэротическая лирика. Предметами восхищения часто были юные актеры, которые не только играли женские роли в театре, но и сексуально обслуживали клиентов.
Настоящим рассадником гомоэротики были буддийские монастыри. Хотя китайский буддизм не питал к ней особенной враждебности, он осуждал всякую сексуальность, отвлекающую от праведной жизни. Первый «антигомосексуальный» китайский текст относится уже к VI в. н. э. Однако сами монахи воздержанием не отличались, и их поведение породило множество анекдотов.
Старый монах присел в роще по нужде, и бамбуковый отросток вонзился ему в зад. Послушник почтительно всплеснул руками: «Амида Будда, это награда Неба!» (Намек, с одной стороны, на удовольствие от анальной пенетрации, а с другой — на восстановление справедливости: Небо сделало с монахом то, что он сам делал с послушником.)
Монах соблазнил послушника, пристроился к нему сзади, и у того вдруг струей брызнуло семя. «О, Амида Буд-Да, — воскликнул монах, — я прошил его насквозь!»
Императору показали двоих удивительно моложавых 100-летних братьев. «Как вы этого добились?» — Смутились, молчат. — «Я прощу вам все, только скажите правду». — «Каждую ночь перед сном мы отсасывали друг у друга». (Намек на принцип Инь-ян, согласно которому мужчина Должен всячески беречь собственное мужское начало — ян.)
Расцвет китайской гомоэротики относится к Минской династии (1366—1644), особенно к XVII в. Среди китайских аристократов XVII в. было знаком дурного вкуса не иметь в доме элегантных слуг, а на званых обедах — поющих мальчиков. В знаменитом эротическом романе XVI в. «Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе» сексуальные отношения между мужчинами описываются с той же простотой и непосредственностью, что и гетеросексуальные связи22. В живописи этой эпохи откровенно изображались гомоэротические сцены, «активный» партнер выделялся более темным цветом.
Автор знаменитого эротического романа «Жом Путуань» (Подстилка из плоти) Ли Юй (1611—1679), наряду с бесчисленными гетеросексуальными похождениями, описывает верную любовь между мужчинами. Один из его героев, прекрасный и добродетельный юноша, долго противится ухаживаниям старшего мужчины, но затем отдается ему и даже, чтобы сохранить свои нежные черты от возмужания и одновременно убедить мужа в своей непоколебимой верности, оскопляет себя. В другом рассказе старый ученый долго соблазняет красивого и добродетельного школьника. Убедив мальчика отдаться, мудрец сказал: «Если следовать логике Разума, то, что мы делали с тобой сегодня, — неправильно, но по логике Любви мы правы. Ибо мужчина может стать женщиной, а женщина — мужчиной, море может иссякнуть, а горы — рассыпаться. Одна только любовь никогда не подчиняется разуму»23.
Китайский буддизм относился к однополой любви нейтрально, но она была вызовом конфуцианству, которое превыше всего ставило интересы семьи, продолжение рода, самодисциплину и моральный аскетизм. Чтобы смягчить этот конфликт, литераторы XVII в. стараются изображать однополую любовь как не противоречащую семейным обязанностям и преимущественно в сентиментально-романтических тонах. Своеобразный гомоэротический аналог «Ромео и Джульетты» —повесть XVII в. «И даже камни склонились» о том, как двое студентов, полюбив друг друга, убежали в горы и стали жить отшельниками, отказавшись от своего семейного долга сыновей и женихов. Узнав о местонахождении беглецов, их семьи отправились за ними в сопровождении их невест. Но когда они прибыли на место, молодые люди уже вознеслись на небо, а на месте их гибели выросли два дерева с переплетающимися ветвями. Увидев в этом волю богов, обе невесты покончили с собой, а родственникам осталось лишь оплакивать потерю и собственное неразумие.
В реальной жизни, наряду с нежной любовью, процветали мужская проституция и порнография. Некоторые императоры пытались ограничить их распространение. Первый закон против мужской проституции, принятый уже в XII в., не увенчался успехом. Император Кан-си в 1679 г. ввел суровые кары за изнасилование мужчин и мальчиков; добровольная содомия тоже каралась месячным тюремным заключением и 100 тяжелыми ударами. В 1740 г. Циньское правительство запретило всякие гомосексуальные отношения, сделав их уголовно наказуемыми и загнав тем самым в подполье.
В современном Китае гомосексуальные отношения между взрослыми не считаются преступлением, но их часто преследовали по другим статьям. В последнее время отношение к однополой любви, которую здесь иногда называют «болезнью иностранцев», стало более либеральным, в 1993 г. в Пекине открылся первый легальный гей-бар. Однако на китайскую глубинку эти послабления не распространяются.
Самой терпимой к однополой любви азиатской страной вплоть до XIX в. была Япония24, в которой мужская гомосексуальность была связана, с одной стороны, с общей эстетизацией мужского тела, а с другой — с самурайским культом мужества и верности. Как и другие народы, японцы считали, что однополую любовь — «нансёку» — завезли к ним извне (по легенде, ее завез из Китая в начале IX в. буддийский монах Кукаи). Но, в отличие от многих других народов, японцы никогда не называли это заимствование постыдным или грязным, а считали важным элементом своего культурного наследия и признаком развитой цивилизации. Слово «нансёку» составлено из двух иероглифов (один означает «мужское», а второй «цвет» или «путь») и имеет много эвфемизмов: «мужской путь», «юношеский путь», «красивый путь», «тайный путь».
Первые намеки на распространенность любви к мальчикам при императорском дворе появились в японских хрониках в 720 г. С XI в. эта тема часто фигурирует в дневниках императоров и придворных, рождается гомоэротическая любовная поэзия и т. д. Терпимость к ней связана прежде всего с особенностями японской религии, которая смягчает буддийское требование отречения от всего чувственного и рассматривает однополую любовь как одну из радостей жизни.
В средневековой Японии любовь к женщинам и мужчинам считалась одинаково нормальной, одна не исключала другую. «Зима и лето, день и ночь сменяют друг друга. Никто не может отменить весеннее цветение или осенний листопад. Так как же можно критиковать Путь Мужчин или Путь Женщин?»25 Исключительное предпочтение одного пола считалось редким и странным. Мужчин, любивших только мальчиков, называли не по объекту их влечения, а по объекту избегания— онагираи (женоненавистники). Хотя 11-19-летние мальчики считались «законными» объектами мужского желания, сексуальная техника «мужского пути» регламентировалась строже, чем гетеросексуальная. Японская эротика часто изображает оральный секс между мужчиной и женщиной, но никогда — между мужчинами. Напротив, целующиеся мужчины изображались часто.
Отношения между мужчинами были строго иерархическими, причем историки различают три разные субкультуры: монастырскую, феодально-самурайскую и театральную.
С нравами буддистских монастырей мы уже знакомы. В отличие от континентального буддизма, японцы говорили о «красивом пути» без осуждения, считая его своего рода переходом от прокреативного секса с женщинами к идеальному полному воздержанию. «В буддистской Японии, как и в христианской Европе, начиная с позднего средневековья, духовные лица теоретически не имели права ни на какую сексуальность. Но в то время как на Западе гомосексуальность считалась хуже гетеросексуальной активности — как преступление не только против природы, но и против монашеских законов, — в Японии на нее смотрели только как на досадное нарушение дисциплины»26.
Сексуальные связи монахов с послушниками были практически узаконены. В одном монастыре сохранился забавный текст составленного в 1237 г. обета 36-летнего монаха: «Я пробуду в Храме Касаки до достижения сорока одного года... Переспав уже с 95 мужчинами, я обещаю, что их общее число не превысит за это время 100 человек. Я не буду любить и содержать никаких мальчиков, кроме Рию-Мару» (видимо, ревнивый мальчик потребовал верности от любвеобильного монаха)27.
В самурайской среде, где все было подчинено воинскому кодексу чести, выше всего ценилась верность. Паж или оруженосец должен был учиться у своего господина доблести и быть достойным его. Почти все сегуны и полководцы XII— XVIII вв. имели признанных любовников. Измена мальчика господину влекла за собой жестокую казнь. Единственно допустимой сексуальной техникой была анальная пенетрация. Верность в любви до некоторой степени покоилась на соглашении. Феодал мог взять мальчика силой, но в этом случае любовь ему не принадлежала. Иногда старший самурай тоже давал обет верности. 22-летний Такеда Синген в 1542 г. дал письменное обязательство 16-летнему Касуге Генсуке, заверяя ревнивого Касугу, что никогда не спал с третьим мальчиком, Ёсихиро, хотя и хотел добиться этого. Теперь же, пишет Такеда, я этого и в мыслях не имею. «Поскольку я хочу сблизиться с тобой, отныне, если у тебя будут какие-нибудь сомнения на этот счет, я хочу, чтобы ты понял, что я не собираюсь повредить тебе. Если я когда-нибудь нарушу эти обещания, пусть меня постигнет божественная кара...»28 Желанный союз был заключен и продолжался многие годы. Любовная связь была частью феодальных отношений.
В популярном сборнике Ихаро Сайкаку (1642—1693) «Великое зерцало мужской любви» (1687) имеется несколько Рассказов на эту тему. В рассказе «Соловей в снегу» самурай Симамура Тонаи, поклявшись в верности двум юношам, дал каждому из них в залог своей любви по отрубленной фаланге своих мизинцев. Став взрослыми, благородные юноши обязательно вступали в брак. Однако известны и любовные союзы между сверстниками, продолжавшиеся всю жизнь. Юные самураи Тамасима Мондо и Тоёда Ханэмон, полюбив друг друга, когда первому было 16, а второму 19 лет, прожили в любви и согласии до старости, ни разу не изменив друг другу ни с женщиной, ни с мужчиной.
Самурайская гомоэротическая дружба — типичный феодальный институт. Удовлетворение сексуальных потребностей в условиях длительного отсутствия женщин и влечение к юношам подчинены отношениям вассальной зависимости. Сексуальная связь не только скрепляла эти отношения, но и персонализировала их, превращая, по японской терминологии, «холодный долг» в «теплый долг». С окончанием эпохи феодализма в Японии этим отношениям пришел конец, но они оставили по себе прочную идеализированную память (достаточно вспомнить жизнь и творчество Юкио Мисимы).
Третья гомосексуальная субкультура — театральный мир. В японском традиционном театре Но и Кабуки всегда было много гомоэротики, а молодые актеры часто были любовниками знати. Сегун Ёсимитцу (1358—1408) шестнадцатилетним юношей на представлении театра Но влюбился в 12-летнего актера Дзэами, и благодаря покровительству сегуна театр Но занял то почетное место в японской культуре, которое сохраняет по сей день. Пятый сегун из династии Токугава содержал целый гарем из 150 наложников.
С течением времени актерская проституция стала особым, вполне законным и даже престижным занятием. Услугами актеров пользовались преимущественно состоятельные горожане, самураям это было неприлично. Хотя мальчики из театра Кабуки не обязаны были хранить верность своим любовникам и должны были отдаваться за деньги всем желающим, их уважали и ценили. Возрастные границы в этой среде были сильно размыты, иногда «мальчиками» считались мужчины за тридцать, но они старались выглядеть вечно юными, спрашивать их о возрасте считалось неприличным. В XVII— XVIII вв. в Японии появились и другие легальные формы мужской проституции — бани, бордели и т. п.
Под влиянием христианства (католические миссионеры вели эту кампанию с XVII в.) в XIX в. гомосексуальные отношения стали преследоваться юридически. В современном японском законодательстве однополая любовь легальна. Она представлена в творчестве многих японских писателей (Юкио Мисима, Муцуо Такахаси и др.).
Древнейшие цивилизации Америки29 — инки, ацтеки и майя — в общем и целом были просексуальными. Доинковская керамика и другие изделия изображают самые разнообразные формы сексуальной активности, включая однополый секс. Испанские завоеватели и миссионеры XVI в. говорят о широком распространении «содомии» среди инков и майя. Однако социально-культурный смысл этих отношений зачастую неясен. Кроме того, у сменявших друг друга народов часто были разные установки. Например, древние ацтеки жестоко преследовали любой непрокреативный секс. В современной Латинской Америке положение также неоднозначно. Хотя в молодежной мужской среде гомосексуальные связи, как и мужская проституция, весьма распространены, люди редко признаются в этом и склонны изображать такие отношения случайными, эпизодическими, не меняющими их мужской идентичности. Отчасти это объясняется особой ролью института семьи. Молодые латиноамериканцы, подобно россиянам, по материальным соображениям, очень долго, вплоть до женитьбы, живут вместе с родителями и сильно зависят от них. И поскольку вступление в брак для них почти обязательно, они не смеют признаться в своей гомосексуальности.
Второе важное обстоятельство — идеология мачизмо, культ маскулинности и агрессивного секса. Латиноамериканец гордится своей маскулинностью и обязан быть сексуальным. Но так как «порядочные девушки» строго блюдут себя для брака, юный мачо может реализовать свои сексуальные запросы только с проститутками либо с приятелями (мастурбация постыдна). Чтобы сохранить лицо, он должен строго разграничивать приемлемые и неприемлемые сексуальные позиции. Бедные латиноамериканские юноши охотно подрабатывают, обслуживая приезжих североамериканских геев, но рецептивная позиция для них абсолютно неприемлема. Парень боится, с одной стороны, огласки, а с другой — что у него может появиться потребность («Если я дам ему себя трахнуть, мне это, вероятно, понравится, я сделаю это снова и тогда я стану гомиком»). Этот страх присутствует и в отношениях между сверстниками. В этнографической литературе описано несколько случаев, когда двое друзей договаривались совместно позабавиться, но после того, как один дал себя использовать, второй отказался это сделать и благодаря этому обрел над приятелем абсолютную власть (огласка — непоправимая потеря лица).
Таким образом, однополая любовь существует всюду и везде, в этом смысле она так же «естественна», как и разнополая, и многие общества признают и институционизируют ее. Однако связанные с нею человеческие переживания и взаимоотношения чрезвычайно разнообразны, разные общества и культуры конструируют их по-разному и именно от этого зависит социальное положение и самосознание людей30.
Как же выглядит в этом контексте европейская культурная традиция?
«ГРЕЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ»
О дитя с взглядом девичьим, Жду тебя, ты же глух ко мне:
Ты не чуешь, что правишь мной, — Правишь, словно возница!
Анакреонт
Педерастия — одна из важнейших особенностей древнегреческой культуры и образа жизни. Недаром однополую любовь часто называют греческой любовью1.
Все боги греческого Олимпа, за исключением бога войны Ареса и бога загробного мира Аида (Гадеса), любили мальчиков. Зевс, послав орла (по другой версии — превратившись в орла), похитил, обессмертил и сделал своим виночерпием сына троянского царя прекрасного мальчика Ганимеда. Бог моря Посейдон похитил и сделал своим наложником сына царя Тантала юношу Пелопса. Очень печальными были романы Аполлона. Один его возлюбленный, Кипарис, нечаянно смертельно ранил своего любимого златорогого оленя, и по просьбе безутешного юноши боги превратили его в дерево, символ вечной печали. Другой, сын спартанского царя Амикла Гиацинт (Гиакинф), погиб от брошенного Аполлоном диска, направление которого из ревности изменил западный ветер Зефир; из капель крови Гиацинта на его могиле в городе Амиклы выросли багровые цветы. Там был построен жертвенник и отмечался специальный праздник — гиакинфий.
Историями и драмами однополой любви пестрят и мифы о героях.
Самая знаменитая древнегреческая мужская пара — гомеровские Ахилл и Патрокл. Как и им подобные пары, они прежде всего друзья и братья по оружию (гетайры), связанные взаимными воинскими обязательствами. Они сражаются бок о бок, живут в одном шатре, делят стол и постель. Эти отношения ставились выше всех прочих социальных и родственных связей. Обиженный соотечественниками Ахилл отказался сражаться против троянцев, но он, не задумываясь, кидается в бой, чтобы отомстить за смерть Патрокла.
Были ли эти отношения только дружескими или также любовно-эротическими? Прямых упоминаний о возможной сексуальной близости Ахилла и Патрокла в «Илиаде» нет. Слова «эраст» (любящий, старший) и «эромен» (любимый, младший) к ним не применяются. Но в дальнейшем, начиная с трагедий Эсхила, а то и раньше, отношения Ахилла и Патрокла эротизируются. В «Мирмидонянах» Ахилл в отчаянии вспоминает великолепие бедер и поцелуи Патрокла. Позднейшие греческие авторы спорят, были ли Ахилл и Патрокл только боевыми друзьями или также любовниками, и кто из них был старшим. По всем описаниям, старшим был Патрокл, но так как Ахилл был более великим героем и более высокого происхождения, роль мальчика-эромена была для него невместной и ему стали приписывать статус эраста.
Любвеобильный Геракл увлекался и женщинами, и юношами. Один из его эроменов, Гилас, был его спутником и оруженосцем в походе аргонавтов и утонул, купаясь в реке. Скорбь Геракла по поводу гибели возлюбленного многократно описывалась в греко-римской поэзии. Второй знаменитый эромен Геракла, его племянник Иолай, оставался его боевым соратником и возничим до самой смерти героя. В позднейшей мифологии Геракл и Иолай считались покровителями влюбленных; в Фивах был воздвигнут храм Иолая, где влюбленные юноши приносили друг другу клятвы в верности и просили богов освятить их союз.
В Северной Греции покровителем и даже изобретателем педерастии считался божественный певец Орфей; потеряв свою любимую жену Эвридику, он перестал смотреть на женщин, но продолжал увлекаться юными мальчиками и сделал этот обычай популярным среди фракийцев.
Некоторые легенды и мифы об однополой любви трагичны. Большей частью это связано с насилием. Будущий фиванский царь Лай, гостя у другого царя, Пелопса, страстно влюбился в его сына и насильно похитил мальчика, который то ли погиб, то ли покончил самоубийством; за это двойное преступление — нарушение законов гостеприимства и сексуальное насилие — весь род Лая был проклят богами, следствием чего явилась, в частности, трагедия его сына Эдипа, который, не желая того, убил своего отца и женился на собственной матери Иокасте.
Самовлюбленный красавец Нарцисс (Наркисс), который умер, не в силах оторваться от созерцания своего образа в воде, был наказан богами за то, что отверг любовь прекрасной нимфы Эхо или, по другой версии, юноши Аминия. Имя его стало нарицательным, от него происходят такие слова, как «нарциссизм», «наркоз», «наркотики» и т. д.
Греческие авторы по-разному объясняли происхождение однополой любви. По легенде, рассказанной Платоном, первоначально на земле, кроме мужчин и женщин, жили двуполые существа-андрогины, но затем боги разрезали всех людей пополам, так что каждый теперь обречен искать свою прежнюю половинку, ибо «любовью называется жажда целостности и стремление к ней»2. При этом мужчины, представляющие собой половинку прежнего андрогина, охочи до женщин, а женщины андрогинного происхождения падки до мужчин. Женщины, представляющие собой половинку прежней женщины, к мужчинам не очень расположены. «Зато мужчин, представляющих собой половинку прежнего мужчины, влечет ко всему мужскому: уже в детстве, будучи дольками существа мужского пола, они любят мужчин, и им нравится лежать и обниматься с мужчинами. Это самые лучшие из мальчиков и из юношей, ибо они от природы самые мужественные... В зрелые годы только такие мужчины обращаются к государственной деятельности. Возмужав, они любят мальчиков, и у них нет природной склонности к деторождению и браку; к тому и другому их принуждает обычай, а сами они вполне довольствовались бы сожительством друг с другом без жен»3.
Платоновское объяснение можно назвать эссенциалистски-сексологическим: эротические влечения индивида определяются его природными свойствами. Но у греков были и свои «конструктивисты», которые считали педерастию историческим институтом и даже называли имена конкретных людей, которые легализовали, изобрели или «ввели» ее (Ликург в Спарте, Солон в Афинах).
О том, кто, когда и почему (или для чего) институционализировал древнегреческую педерастию, спорят и современные историки. Одни считают ее частным случаем обрядов мужской инициации. Другие полагают, что ее принесли в Грецию первые индоевропейцы, кельты. Третьи — что ее создали пришедшие с севера дорийские племена. Четвертые утверждают, что она возникла в самой Греции, на острове Крит, затем распространилась на Спарту, а потом по всей Греции. Возникновение института педерастии соответственно датируется то доисторическими временами, то периодом между 2000 и 1500 гг. до н. э., то VIII в. до н. э., то серединой VI в. до н. э.
Так же разнообразны взгляды на причины возникновения и социальные функции древнегреческой педерастии. Одни историки выводят ее из общих свойств мужских союзов, нуждавшихся в поддержании мужской групповой солидарности и соответствующем воспитании мальчиков. Другие апеллируют к особенностям полового и сексуального символизма (одухотворение путем осеменения). Третьи видят в педерастии средство снижения рождаемости и борьбы с перенаселением; еще Аристотель писал, что критский законодатель «в целях отделения женщин от мужчин, чтобы не рожали много детей, ввел сожительство мужчин с мужчинами»4. Четвертые считают педерастию особым институтом социализации юношества и средством эмоциональной разрядки конкуренции мужчин-сверстников.
Споры эти весьма серьезны. Ученые, считающие древнегреческую систему инициации заимствованной у других народов, полагают, что гомосексуальный акт был ее изначальным элементом, который сохранился даже после того, как сами мужские инициации исчезли, так что отсутствие упоминаний о нем в гомеровском эпосе — следствие культурных условностей. По мнению Довера, наоборот, гомосексуальность возникла в самом греческом мире, охватив его целиком в конце VII в. до н. э., после чего поэты перетолковали старые мифы в гомоэротическом духе и сочинили новые легенды, приспособленные к вкусам, интересам и верованиям современного им общества5.
Если даже соседние папуасские племена имеют, как мы видели выше, не совсем одинаковую сексуальную культуру, можно ли отказать в индивидуальности греческим городам-государствам (полисам)?
Первые дошедшие до нас документальные свидетельства о греческой педерастии относятся к середине VIII в. до н. э. На острове Санторин перед храмом Аполлона сохранились многочисленные надписи такого типа: «Федипид совокупился, Тимагор и я, Эмфер, совокупились», «С помощью Аполлона Дельфийского Кримон совокупился здесь с мальчиком, братом Батикла», «Кримон совокупился здесь с Амотионом» и т. п. Для чего были сделаны эти надписи, мы не знаем. Бете, Жанмэр, Сержан приписывают им сакральное, религиозное значение: молодые люди стремились увековечить важное для них событие сексуальной инициации. Напротив, Марру и Довер считают их шутливо-порнографическими: Кримон просто хочет оскорбить Батикла, сообщая всему миру о том, что он «трахнул» его младшего брата.
Древнейшие описания институционализированных гомосексуальных отношений относятся к Криту и Коринфу VII в. до н. э. Там существовал обычай похищения мальчика-подростка взрослым мужчиной, который вводил его в свой мужской союз, обучал воинскому мастерству, после чего мальчик вместе с подаренным ему оружием возвращался домой. В описании Страбона6 это происходило так. Минимум за три дня до намеченного срока влюбленный оповещал своих друзей о намерении похитить некоего мальчика. Если друзья находили этого мальчика недостойным любви, они могли его спрятать или как-то иначе воспрепятствовать похищению, но это делалось только в крайнем случае и было весьма оскорбительно для мальчика. В большинстве случаев друзья влюбленного собирались группой и помогали ему осуществить свой замысел. Если семья мальчика считала эраста достойным, похищение было условным, символическим, если нет — приходилось применять силу.
В принципе этот обычай мало чем отличался от широко распространенного у народов мира брака посредством умыкания. Только место девушки-невесты занимает мальчик-подросток, которого увозили на два месяца в горы, где эраст не только спал с ним, но и обучал воинскому мастерству. С мальчиком-эроменом обращались весьма уважительно, а когда срок обучения заканчивался, эраст вручал ему три ритуальных подарка: воинское снаряжение, кубок и быка, которого мальчик тут же приносил в жертву Зевсу, приглашая всех участников приключения принять участие в трапезе, во время которой мальчик должен был публично сказать, доволен ли он своими отношениями с любовником, не применял ли тот силу, не был ли груб и т. д. Отношения между эрастом и эроменом считались священными и почетными, а инициированный мальчик отныне начинал носить мужскую одежду и полностью освобождался из-под опеки женщин.
В Эладе, кроме обычных воинских и спортивных состязаний, между мальчиками проводились специальные конкурсы красоты. В Мегаре особо почиталась память Диокла, который в битве спас своего эромена ценой собственной жизни; ежегодно в начале весны мегарские юноши собирались у могилы Диокла и соревновались за право поцеловать его статую; победитель возвращался к матери увенчанный венком.
В древних Фивах существовал особый «священный отряд» из 300 любовников, который считался непобедимым, потому что, как писал Ксенофонт, «нет сильнее фаланги, чем та, которая состоит из любящих друг друга воинов»7. Обнаружить страх перед лицом возлюбленного, не говоря уже о том, чтобы бросить его в бою, было неизмеримо страшнее смерти. По словам Плутарха, «родичи и одноплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга»8. В битве против македонцев при Херонее (338 до н. э.) все эти воины погибли, но ни один не сбежал и не отступил.
В воинственной Спарте каждый мужчина принадлежал к определенному возрастному классу, членство в котором определяло его права и обязанности. Право на женитьбу занятые войной мужчины получали довольно поздно, да и после этого много времени проводили вне семьи. Сексуальные связи с незамужними женщинами были строго запрещены. Единственным средством сексуальной разрядки были отношения с мальчиками. Спартанские мальчики от 7 до 17 лет воспитывались не в семьях, а в собственных возрастных группах. Огромное значение придавалось гимнастическим занятиям, причем юноши и девушки тренировались голыми, натирая тело оливковым маслом. Каждый «достойный» мальчик от 12 до 16 лет должен был иметь своего эраста, воинская слава которого распространялась и на его эромена. Эрастами были, как правило, неженатые мужчины от 20 до 30 лет. По словам Плутарха, «и добрую славу и бесчестье мальчиков разделяли с ними их возлюбленные»9. Если эромен проявлял трусость на поле боя, наказывали эраста.
Индивидуальной любви, ревности и соревнования между мужчинами за какого-то особенно привлекательного мальчика, если верить Плутарху, в Спарте не было, несколько мужчин могли сообща воспитывать любимого мальчика. На первом плане стояли интересы не отдельной личности, а общества. Поскольку спартанское общество отличалось воинственностью и соревновательностью, отношения между эрастами и эроменами в какой-то мере смягчали нравы, помогая установлению более теплых и персонализированных связей между мужчинами, а также формированию замкнутой политической элиты.
История Спарты знает немало трогательных историй о любви и взаимной преданности эрастов и эроменов, многие из них оставались близкими друзьями на всю жизнь. Последний спартанский царь Клеомен III, потерпев в 219 г. до н. э. военное поражение и оказавшись с группой приверженцев в безвыходном положении, решил покончить дело коллективным самоубийством, но велел своему эромену Пантею дождаться, пока не умрут все остальные. Подойдя к бездыханному телу царя, Пантей уколол его в ногу и увидел, что лицо Клеомена дернулось. Юноша обнял своего возлюбленного, сел рядом с ним и стал ждать. Когда все было кончено, Пантей поцеловал Клеомена и закололся на его трупе.
Если спартанская педерастия связана главным образом с воинскими делами, то в Афинах сильнее звучат гражданские мотивы. Педерастия в Афинах была узаконена в начале VI в. до н. э. Солоном, который, по преданию, был влюблен в Писистрата и «издал закон, запрещающий рабу натираться маслом для гимнастических упражнений и любить мальчиков. Он ставил это в число благородных, почтенных занятий»10. Раб не имел права любить свободного мальчика и преследовать его своими домогательствами, за это полагалось 50 ударов палкой публично, а в некоторых случаях — смертная казнь.
Первоначально мужская любовь ассоциировалась в Афинах главным образом с воинской доблестью и гражданскими добродетелями. Ее культовым воплощением стал образ героев-любовников Гармодия и Аристогитона. Прельстившись красотой юного Гармодия, младший брат правившего в это время тирана Гиппия Гиппарх попытался ухаживать за юношей, а встретив отказ, грубо оскорбил его сестру. Чтобы смыть оскорбление, молодые люди составили заговор для свержения тиранов (514 г. до н. э.). Им удалось убить Гиппарха, но Гиппий ускользнул. Гармодий был убит на месте, а Аристогитон умер под пытками, не выдав ни одного из своих сообщников. Когда несколько лет спустя Гиппий был свергнут, Гармодий и Аристогитон стали символом борьбы за свободу и демократию и были первыми людьми, которым благодарные сограждане в 506 г. до н. э. поставили статую на центральной площади города.
Однополая любовь имела и важные психологические функции. Характерный для афинского общества дух соревновательности, одинаково сильной и в спорте, и в политике, порождал напряженную потребность в эмоциональном тепле и самораскрытии. В общении с кем мог афинянин удовлетворить эту потребность?
С женой? Приниженное социальное положение афинской женщины делало это невозможным. Афинское общество было настоящим «царством фаллократии». Принцип мужского верховенства последовательно проводился во всех сферах общественной и личной жизни. В древнегреческой культуре очень сильны мотивы мизогинии, неприязни к женщинам и страха перед ними.
Афинский брак не был любовным союзом. Жена, которая по возрасту часто годилась супругу в дочери, была хозяйкой домашнего очага и матерью его детей, но практически не покидала женской половины дома и не участвовала ни в каких мужских занятиях.
Кроме жены, афинянин мог посещать проституток и, в редких случаях, поддерживать постоянные близкие отношения с высокопоставленными и образованными гетерами. Но психологической близости и тут большей частью не возникало из-за коммерческого характера отношений и различия мужского и женского миров. Идея равенства полов глубоко чужда древнегреческой культуре.
Школа? Древнегреческая теория воспитания, «пайдейя», не знает понятия формального обучения, более или менее безличной передачи знаний и навыков. По словам Ксенофонта, никто не может ничему научиться у человека, которого не любит. Воспитание — это исключительно глубокое личное общение, где старший является одновременно наставником, другом и идеалом младшего и, в свою очередь, испытывает к нему чувства дружбы и любви. Наемный педагог, даже независимо от своего рабского статуса, не мог удовлетворить этой потребности. Конечно, мальчики могли завязывать теплые дружеские отношения со сверстниками, но это не особенно поощрялось.
В этих условиях гомоэротическая дружба-любовь между мужчиной и мальчиком/юношей становится уникальным и незаменимым институтом социализации. Дополняя то, чего не могли обеспечить другие социальные институты, она фокусировала в себе весь эмоциональный мир личности и была исключительно значима для обеих сторон. Хотя почти все мужчины рано или поздно женились и отнюдь не испытывали сексуального отвращения к женщинам (подавляющее большинство дошедших до нас предметов античной эротики — гетеросексуальные), отношения с мальчиками занимали особое место в их жизни.
В отличие от Спарты, в Афинах педерастия была не обязанностью, а привилегией. Почти все знаменитые афиняне классического периода имели эроменов, чьи имена сохранила история.
В древнегреческой скульптуре обнаженное мужское тело появляется раньше и изображается чаще, чем женское11. Зевса могли изваять нагим, Геру — никогда. Единственная богиня, которую изображали нагой, да и то лишь с IV в. До н. э., — Афродита. Смертный мужчина, увидевший нагую богиню, жестоко наказывался: прорицатель Тирезий, узревший наготу Афины, был ослеплен, а охотник Актеон, увидевший купающуюся Артемиду, превращен в оленя и разорван собственными собаками. Греческие вазы изображают нагих куртизанок, флейтисток и т. п., но никогда — уважаемых женщин, матерей или дочерей. Замужние женщины не имели права посещать большие спортивные состязания, где мужчины выступали нагими. Спартанский обычай совместных соревнований голых мальчиков и девочек был неприемлем для других городов.
Зато «нагой мужчина, одетый только в свою силу, красоту или божественность»12 — постоянный объект изображения и любования древнегреческого искусства на протяжении всей его истории.
При всем многообразии античных мужских статуй их общий прообраз — гармонично сложенный атлет, соединяющий в себе юность, силу и красоту. Греки часто отождествляли физическую, телесную красоту («калос») и нравственное благородство («агатос») и гордились тем, что только у них мужчины соревновались нагими, хотя, по преданию, этот обычай возник случайно (на Олимпиаде 720 г. до н. э. один бегун уронил свою набедренную повязку, но продолжил бег нагишом и победил). Само слово «гимнос», от которого производна «гимнастика», означает «нагой», «голый».
Однако эта нагота эстетизирована и эротизирована. Греческая культура — культура самообладания, распущенность и эксгибиционизм ей глубоко чужды. Нагие греки демонстрировали высокое самообладание и способность, в отличие от примитивных варваров, контролировать свою сексуальность так же, как проявления физической боли и страдания. Этот канон распространялся и на скульптуру. Даже в пылу сражения или в предсмертной агонии мужчина должен сохранять красоту, достоинство и самообладание.
Так же сдержанна греческая гомоэротика. Как и другие народы, греки имели развитый фаллический культ. Символическое изображение эрегированного члена было не только символом плодородия, но наделялось охранными, отпугивающими функциями. Древнейшим фаллическим божеством, прежде чем стать изящным юношей с маленьким пенисом, был Гермес, который первоначально назывался фалесом и занимался преимущественно охраной домов. Греки даже ставили у своих домов и храмов специальные столбы, посвященные Гермесу, — гермы, с человеческой головой и эрегированным членом, которым приписывалась функция отпугивания врагов. Этот культ пользовался всеобщим почитанием. Когда в 415 г. до н. э. во время Пелопоннесской войны в Афинах кто-то изуродовал (кастрировал) гермы, это вызвало в городе панику. Огромным и всегда эрегированным членом обладал бог садоводства и виноградарства Приап (иногда он считался сыном Гермеса), имя которого стало в европейской культуре эвфемизмом для обозначения мужского члена. На одной краснофигурной вазе, прославляющей победу над персами при Эвримедонте (465 г. до н. э.), нагой бородатый греческий воин, держа в правой руке эрегированный член, приближается к испуганному, с поднятыми вверх руками, персидскому солдату, которого он сейчас изнасилует в знак своей победы13.
Однако в обычных изображениях греческие художники и скульпторы предпочитали небольшие, «мальчиковые» размеры, наделяя длинными и толстыми членами только похотливых и уродливых сатиров. Взрослые мужчины изображаются без волосяного покрова, даже на лобке, с нормальной мошонкой и сравнительно коротким и тонким членом, головка которого, даже в состоянии эрекции, стыдливо прикрыта длинной и торчащей, как у маленьких мальчиков, крайней плотью. Аристотель считал преимуществом короткого члена то, что семени приходится преодолевать в нем меньшее расстояние, поэтому оно меньше остывает и вернее достигает цели. Современные историки склонны приписывать любовь греков к небольшим пенисам эстетическим соображениям и в особенности культу юности.
Для понимания древнегреческого гомоэротизма очень важна расписная керамика. Из 20 000 дошедших до нас аттических ваз около 200 содержат эротические, в том числе гомоэротические, сюжеты: нагие мужские фигуры, которых гораздо больше, чем женских, сцены ухаживания мужчин за мальчиками, откровенно сексуальные сцены, оргии и т. п. Анализ этих изображений позволяет историкам искусства проследить их историческую эволюцию и различия между гомо- и гетеросексуальными сюжетами14.
В более ранних, так называемых чернофигурных вазах (560—500 гг. до н. э.), сцены ухаживания за мальчиками обычно связаны с изображениями охоты и нередко сами напоминают преследование. В более поздних краснофигурных вазах (510—470 гг. до н. э.) сюжеты меняются. Эрасты, как и эромены, помолодели, эраст уже не обязательно бородат, а эромен не напоминает преследуемого зайца. Принуждение и нажим сменяются изящным ухаживанием, действие переносится из леса в цивилизованную городскую среду, а мускулистая сексуальность с акцентом на телесные действия уступает место стыдливой и нежной «риторике желания».
Если разнополый секс, объектами которого были куртизанки или рабыни, не имевшие права на личное достоинство, изображается порнографически, во всех подробностях, включая фелляцию и анальную пенетрацию, то гомоэротические сцены, как правило, ограничиваются ухаживанием. В разнополых сценах женщина всегда изображается в подчиненной, а мужчина — в господствующей позиции. В гомоэротических сценах мальчик обычно стоит прямо, а мужчина склоняет перед ним голову и плечи. Типичная поза ухаживания: эраст протягивает одну руку к гениталиям эромена, а другой рукой ласкает его подбородок.
Опираясь на эти изображения, некоторые исследователи! полагали, что сексуальные контакты между эрастами и эроменами вообще ограничивались взаимной мастурбацией и интерфеморальным (между бедер) трением друг о друга. Это, конечно, наивно. Но поскольку рецептивная позиция считалась для мужчины унизительной, ее не показывали публично. Речь ведь шла о свободнорожденных мальчиках, которые завтра станут полноправными гражданами.
Хотя большинство греческих поэтов одинаково усердно воспевали женщин и мальчиков, пол любимого существа, вопреки наивному суждению Энгельса, был им далеко не безразличен. Рассказывают, что когда Анакреонта спросили, почему он слагает гимны не богам, а мальчикам, он ответил: «Потому что они — мои боги»15. Уже поэты архаического периода Архилох, Солон, Алкей, Анакреонт, Пиндар, Ивик, Феогнид в стихах, обращенных к конкретным мальчикам, выражают самые разнообразные оттенки любовных чувств — страсть и жажду обладания, чувство зависимости от любимого, ревность, жалобы, поучения, ласковые наставления.
Клеобула, Клеобула я люблю,
К Клеобулу я как бешеный лечу,
Клеобула я глазами проглочу».
(Анакреонт, пер. Я. Голосовкера)16
В поэзии классического периода любовь одухотворяется, речь идет о слиянии не только тел, но и душ:
Душу свою на губах я почувствовал, друга целуя:
Бедная, верно, пришла, чтоб перелиться в него.
(Платон. Агатону, пер. О. Румера)17
В трагедиях Эсхила, Софокла и Еврипида однополая любовь практически отсутствует, но не потому, что она была чужда этим авторам, а потому что посвященные этой теме пьесы («Мирмидоняне» Эсхила, «Ниобея» Софокла и «Хризипп» Еврипида) до нас не дошли. Зато ее всесторонне обсуждают философы.
Любовь к юношам, по Платону, эмоционально столь же насыщенна и благородна, как любовь к женщинам, но значительно превосходит последнюю в степени духовности. В истинной любви, уступая своему поклоннику, юноша не просто отдается ему, а приобщается к его силе и мудрости. Такая любовь считается постыдной только там, где правят варвары. «Ведь варварам, из-за их тиранического строя, и в философии и в занятиях гимнастикой мнится что-то предосудительное»18.
Взаимоотношения эраста и эромена асимметричны. Хотя зрелый мужчина социально стоит выше мальчика, любви которого он домогается, он не имеет над ним власти. Он может, как тень, ходить за полюбившимся мальчиком, но не смеет даже объясниться ему в любви, пока тот не достигнет надлежащего возраста. И даже после этого решение принадлежит эромену. Персонажи платоновских диалогов свободно обсуждают между собой плюсы и минусы однополой и разнополой любви, но стыдливо краснеют и немеют при встрече с любимыми. Вот как описывает Платон устами Сократа появление в палестре прекрасного юноши Хармида:
«Я-то, мой друг, здесь совсем не судья: в вопросах красоты я совершенный неуч, почти все юноши в поре возмужалости кажутся мне красивыми. И все же он мне представился тогда на диво прекрасным и статным, и показалось, что все остальные в него влюблены — так они были поражены и взволнованы в момент его появления; многие же другие поклонники следовали за ним. Со стороны нас, мужчин, это было менее удивительно, но я наблюдал и за мальчиками, и никто из них, даже из самых младших, не смотрел более никуда, но все созерцали его, словно некое изваяние»19. Когда же Хармид сел рядом, продолжает Сократ, «мною овладело смущение и разом исчезла та отвага, с которой я намеревался провести с ним беседу... Я узрел то, что скрывалось у него под верхней одеждой, и меня охватил пламень...»20.
А что при этом чувствует мальчик? Чувства любящего и любимого, в описании Платона, так же асимметричны, как и их роли. Любящего влечет к мальчику страсть, которой тот до поры до времени не знает: «Он любит, но не знает, что именно. Он не понимает своего состояния и не умеет его выразить; наподобие заразившегося от другого глазной болезнью, он не может найти ее причину — от него утаилось, что во влюбленном, словно в зеркале, он видит самого себя; когда тот здесь, у возлюбленного, как и у него самого, утишается боль, когда его нет, возлюбленный тоскует по влюбленному так же, как тот по нему: у юноши это всего лишь подобие отображения любви, называет же он это, да и считает, не любовью, а дружбой.
Как и у влюбленного, у него тоже возникает желание — только более слабое — видеть, прикасаться, целовать, лежать вместе, и в скором времени он, естественно, так и поступает. Когда они лежат вместе, безудержный конь влюбленного находит что сказать возничему, и просит хоть малого наслаждения в награду за множество мук. Зато конь любимца не находит что сказать; в волнении и смущении обнимает тот влюбленного, целует, ласкает его, как самого преданного друга, а когда они лягут вместе, он не способен отказать влюбленному в его доле наслаждения, если тот об этом попросит. Но товарищ по упряжке вместе с возничим снова противятся этому, стыдясь и убеждая»21.
Реальные отношения между мужчинами и мальчиками были, конечно, разнообразнее и прозаичнее. Афинский закон и моральный кодекс старался ввести их в определенные, достаточно жесткие рамки. Школы и палестры, где мальчики занимались спортом, тщательно охранялись, на ночь их должны были запирать. Сексуальное посягательство на свободнорожденного мальчика каралось смертью. Даже войти в класс без разрешения учителя или близкого родственника, когда ученики занимались одни, было преступлением. «Педагогам», которым поручалась забота о мальчиках, вменялось в обязанность препятствовать домогательствам влюбленных. Но за взятку педагог мог закрыть глаза, а учителей физкультуры — педотрибов, у которых нагие мальчики постоянно были не только перед глазами, но и, в буквальном смысле слова, под рукой, нередко подозревали в совращении подопечных.
Поведение самих мальчиков подчинялось строгому этикету. Мальчик принимал ухаживания, которые льстили его самолюбию, подтверждали его привлекательность и повышали его социальный статус. Самые красивые мальчики пользовались в Афинах почти таким же почетом, как герои спорта. Но они должны были проявлять сдержанность и строгость, чтобы не оказаться «дешевкой». Мальчик, слишком легко или из корысти согласившийся, чтобы его ласкали, терял репутацию, и это могло помешать его будущей политической карьере. Некоторые афиняне вообще считали роль эромена сомнительной.
Древнегреческая педерастия — классический пример возрастно-структурированных отношений. В принципе эраст должен был быть старше эромена, но возрастная разница между ними могла быть незначительной, а само старшинство — социально-символическим.
Словом paides чаще всего называли мальчиков до 15 лет, но иногда возраст повышался до 18 лет22. Юноши старше 18 лет назывались в Афинах эфебами (отсюда — позднейший термин эфебофилия, сексуальное влечение к юношам). По свидетельству Платона и Аристотеля, половая зрелость у мальчиков наступала в 13—14 лет. До этого времени никакая сексуальная активность не поощрялась.
Хотя закона, формально запрещающего связи с маленькими мальчиками, в Афинах не было, обычай считал их недопустимыми. Верхнюю границу «эроменского» возраста греческие авторы связывают с появлением бороды и волос на теле. Некоторые юноши стыдились появления усов и волос на ногах и пытались их сбривать или выщипывать. Уговаривая несговорчивых мальчиков, поклонники нередко напоминали им о краткосрочности их обаяния. Практически же это было делом вкуса. Еврипид, по свидетельству Плутарха, продолжал любить своего возлюбленного Агатона и после того, как у того выросла борода, говоря, что осень у красивых мальчиков так же прекрасна, как и весна. Аристотель с восхищением описывает продолжавшийся всю жизнь союз фиванского законодателя Филолая и атлета Диокла, которые вели общее хозяйство и были даже похоронены вместе.
Афинянин, уличенный в сексуальной связи с другим мужчиной за деньги или другие материальные блага, лишался своих гражданских прав, не мог занимать выборную должность, выполнять жреческие функции, ни даже выступать в народном собрании или перед советом старейшин. Любые обвинения и намеки такого рода были крайне оскорбительны, особенно если дело усугублялось «пассивной» сексуальной позицией.
Расходятся античные авторы и в том, получает ли мальчик удовольствие от сексуального контакта. По словам Ксенофонта, мальчик, в отличие от женщины, не разделяет сексуального удовольствия мужчины, а холодно и трезво смотрит на своего опьяненного желанием партнера23. В этой асимметричности видел главный недостаток педерастии Овидий:
Я ненавижу, когда лишь один доволен в постели
(Вот почему для меня мальчик-любовник не мил)24.
Напротив, по мнению Платона, оба партнера получают награду за свое любовное неистовство. Феогнид сравнивал мальчика с лошадью, с нетерпением ожидающей хорошего наездника.
После того как однополая любовь утратила свои инициальные компоненты и переместилась из общественной жизни в частную, она стала более тонкой, индивидуальной, психологически разнообразной, но одновременно — морально проблематичной. В Афинах легально существовала мужская проституция и даже публичные дома. Свободнорожденный афинянин не мог заниматься этим ремеслом, но на военнопленных, метеков и иностранцев запреты не распространялись. Простые, бедные и не особенно просвещенные люди часто относились к педерастии подозрительно, как к причуде богатых и знатных, угрожающей семейному очагу. Эта тема звучит в комедиях Аристофана, хотя сама по себе однополая любовь для него вполне приемлема.
Это заставляет защитников педерастии подчеркивать ее «педагогический эрос»: «Величайшее счастье для того, кто желает из любимого мальчика сделать себе хорошего друга, это то, что ему и самому необходимо стремиться к добродетели»25.
В платоновском «Пире» юный красавец Алкивиад, по которому сходили с ума чуть ли не все афинские мужчины и женщины, рассказывает, как он пытался соблазнить старого Сократа и, оставшись с ним ночью наедине, признался в своей готовности отдаться. Когда Сократ прикинулся непонимающим, самоуверенный юноша сам залез к нему в постель, «лег под его потертый плащ и, обеими руками обняв этого поистине божественного, удивительного человека, пролежал так всю ночь». Но «...несмотря на все эти мои усилия, он одержал верх, пренебрег цветущей моей красотой, презрительно посмеялся над ней... Ибо, клянусь вам всеми богами и богинями, — проспав с Сократом всю ночь, я встал точно таким же, как если бы спал с отцом или со старшим братом»26.
Позднейшие греческие авторы относились к этому рассказу скептически, считая, что он был нужен только для самооправдания. По словам Биона, если Сократ «желал Алкивиада и воздерживался, то это глупость, а если не желал его и воздерживался, то в этом нет ничего особенного»27. По мнению Псевдо-Лукиана, «и Сократ был любовником, как всякий другой, и Алкивиад, когда лежал с ним под одним плащом, не встал нетронутым... Мне мало смотреть на возлюбленного и, сидя напротив, слушать его речи; любовь создала целую лестницу наслаждений, и зрение в ней— только первая ступень...»28.
Сам Платон в конце жизни, явно по политическим мотивам, писал, что вообще «мужчины не должны сходиться с юношами, как с женщинами, для любовных утех», потому что «это противоречит природе»29. В его идеальном государстве допускаются ласки и поцелуи между мужчинами и мальчиками, но одновременно существует «закон о том, чтобы соитие, предназначенное для деторождения, происходило лишь сообразно природе. От мужского пола надо воздерживаться и не губить умышленно человеческий род: не надо также ронять семя на скалы и камни, где оно никогда не пустит корней и не получит естественного развития»30.
Сомнения педагогического и этического порядка высказывает и Аристотель. Хотя педерастия для него совершенно нормальна и естественна, философ обеспокоен возможностью совращения мальчиков. Чтобы избежать его, в своей «Политике» он рекомендует воспитывать мальчиков до 7 лет дома, не давать подросткам смотреть картины и скульптуры, за исключением религиозных, не позволять им посещать слишком вольные театральные представления и т. д.
Для поэтов и философов эпохи эллинизма любовь к мальчикам — дело сугубо индивидуальное. Сравнивая вслед за Платоном, достоинства и недостатки любви к женщинам и к мальчикам Плутарх признает их, в отличие от Платона, равноценными. Осуждая грубость древнейшей критской и фиванской педерастии и предпочитая более утонченные отношения классической эпохи, он осуждает также сексуальные связи с мальчиками-рабами; по его мнению, это не любовь, а просто спаривание, «как с женщинами»31.
Отношение эллинистических авторов к однополой любви зависит главным образом от их отношения к чувственности. Философы, признающие право человека на удовольствие, обычно, с теми или иными оговорками, признают и правомерность любви к мальчикам, которая кажется им более рафинированной. Для тех же, кто отрицает чувственные радости, педерастия неприемлема. По словам Плотина, истинные мыслители одинаково презирают красоту мальчиков и женщин.
А как обстояло дело с любовью между женщинами? Фаллократическое греческое общество не придавало женской жизни самостоятельного значения. В сферу публичной жизни женская сексуальность не входила, а что происходило на женской половине дома, если не нарушалась святость семейного очага, никого не интересовало. В эротических и порнографических изображениях женщина выступает только как объект мужского вожделения. Ни одной сцены лесбийской любви искусствоведам до сих пор найти не удалось.
Единственная древнегреческая женщина, которая воспевала женскую любовь и чье имя стало нарицательным, — Сафо (Сапфо). О ее жизни известно очень мало. Она родилась на острове Лесбос, принадлежала к аристократической семье, почти всю жизнь прожила в городе Митилене, имела троих братьев, была замужем и имела дочь Клею. Предполагают, что Сафо была наставницей группы молодых незамужних аристократических девушек, которые приезжали из разных концов Греции учиться красоте, музыке, поэзии и танцам. Из девяти книг лирики Сафо сохранилось около 200 фрагментов, многие — всего из нескольких слов.
Страстная поэзия Сафо целиком посвящена женской любви, описанию юной девичьей красоты, нежного тела, радости встреч и горести разлук.
У меня ли девочка
Есть родная, золотая,
Что весенний златоцвет —
Милая Клеида!
Не отдам ее за все
Золото на свете.
(пер. Вячеслава Иванова)32
Сафо часто призывает на помощь Афродиту, ее любовь откровенно чувственна:
Эрос вновь меня мучит истомчивый — 
Горько-сладостный, необоримый змей.
(пер. В. Вересаева)^
Воспеваемый Сафо тип любви не вписывался ни в греческий, ни тем более в христианский канон. Одни христианские авторы считали безнравственными и даже сжигали ее книги. Другие пытались гетеросексуализировать Сафо, утверждая, что в конце концов она отказалась от женской любви и влюбилась в мужчину, но из-за своего безобразия не смогла привлечь его и покончила самоубийством, бросившись со скалы в море. Третьи выхолащивали эротическое содержание ее поэзии, изображая ее воплощением «чистой», асексуальной любви. Тем не менее Сафо стала родоначальницей «гинерастии», женской эротической любви, которую позже стали называть «сапфизмом», а затем лесбиянством34.
ДРЕВНИЙ РИМ35
В классической Греции педерастия была частью публичной жизни, потому что уходила своими корнями в древние традиции мужских союзов и инициации, а затем была облагорожена философским «педагогическим эросом». В Риме не было ни того ни другого.
Хотя, по мнению ряда ученых, у древних этрусков, которым наследовали римляне, когда-то существовали предполагавшие гомосексуальные контакты мужские инициации, они отмерли слишком рано, чтобы римляне успели их унаследовать. Царский и ранний республиканский Рим был сельским консервативным обществом, на социальную структуру которого наложилась затем мощная военная организация, требовавшая от граждан строгой дисциплины и порядка.
Главным институтом социализации детей здесь была семья, которая считалась основной ячейкой общества. Той социальной базы для институционализации мужских гомоэротических интересов, какой в Греции были мужские союзы, а затем гимнастические залы, палестры, в Риме тоже не существовало. Иным было и древнеримское отношение к телу и эмоциям. Хотя древнеримская культура, подобно греческой, была фаллократической и маскулинной, римляне времен Республики были гораздо стыдливее греков. Они не допускали публичной наготы, статуи мужчин у них, в отличие от греческих, всегда одеты. В отличие от греческих гимназий, где нагие мужчины занимались спортом и воинскими упражнениями, знаменитые римские бани, единственное место, где римляне общались нагими, предназначались исключительно для расслабления и удовольствия.
Римское понятие любви также отлично от греческого. Греки классического периода поэтизировали любовные чувства, на кого бы они ни были направлены. Напротив, многие влиятельные римские философы, например Марк Туллий Цицерон, считали любовь расслабляющей и опасной. Наконец, римляне гораздо строже и последовательнее греков разграничивают сферы и понятия публичной и частной жизни.
Если в Греции любовь к мальчикам считалась мужественной и пользовалась уважением, то в Риме она ассоциировалась с женственностью и считалась чужеродной. Ее носителей обозначали исключительно греческими словами (paidico, pathicus, catamitus, cinaedus), причем все они имели отрицательный, оскорбительный смысл или оттенок, подразумевая изнеженность, женственность, пассивность. Мужчину называли «кинедом» и «патиком» не потому, что он спал с другими мужчинами, а потому, что он не обладал мужскими телесными или поведенческими качествами. Консервативные римляне времен поздней Республики и Империи считали «греческую любовь» проявлением разложения.
Это не значит, что однополого секса в Риме не было или что его преследовали. Наоборот, он был распространен очень широко, но это был совершенно другой секс. Если в Афинах он был привилегией свободных людей, то в Риме его законными объектами были только зависимые, подчиненные лица, — рабы и проститутки, стоявшие вне официального общества. В древнеримском календаре был даже специальный праздник мужской проституции, отмечавшийся 25 апреля, на следующий день после аналогичного праздника женщин-куртизанок.
Свободнорожденный мальчик любого возраста был табу. Римские мальчики и юноши носили на шеях специальные амулеты — буллы, одна из функций которых, по Плутарху, состояла в том, чтобы все видели, что этот мальчик не может быть объектом сексуальных посягательств. Совращение свободнорожденного мальчика наказывалось смертью. Известен эпизод, когда отец сам убил сына, который допустил, что его соблазнили.
Зато с рабами можно было делать все, что угодно. Одним нравились юные мальчики, другие предпочитали молодых атлетов. Единственное, чего следовало безусловно избегать, это рецептивной позиции. По словам Сенеки-старшего, отца философа, для свободного мужчины рецептивная роль — позор, для раба — самый безусловный долг по отношению к хозяину, а для вольноотпущенника — добровольная моральная обязанность36.
Кай Юлий Цезарь одинаково любил и женщин, и юношей, и был, по ироническому выражению Куриона-старшего, «мужем всех жен и женой всех мужей». Но того, что он в двадцатилетнем возрасте позволил себе, видимо за большие деньги, переспать с царем Вифинии Никомедом, ему не забывали всю жизнь. Даже собственные легионеры в шутку называли его «царицей Вифинской».
Обвинения в связях с мужчинами или юношами были стандартными приемами римской политической риторики для дискредитации политических противников. Особенно изощрялся по этой части Цицерон, причем делал это совершенно цинично: когда речь шла о его друзьях, Цицерон их защищал, подчеркивая, что «это не преступление», тогда как, становясь обвинителем, он сразу же вываливал на стол целый ворох сплетен. Хотя сам Цицерон, по свидетельству Плиния-младшего, писал любовные стихи своему вольноотпущеннику Тирону, который был сначала его рабом, а потом секретарем и любовником.
Гомоэротические наклонности, независимо от способа их удовлетворения, никогда не считались в Риме достоинством. Народный трибун Гай Гракх в 124 г. до н. э. хвастался (и современники подтверждают правдивость его слов), что никакие красивые мальчики не дежурят у его штаба и молодые солдаты в его шатре пользуются большим уважением и безопасностью, чем где бы то ни было37.
Нормативная и бытовая римская эротика подчеркнуто бисексуальна: важен не пол партнера, а то, какое удовольствие он доставляет. Этот принцип формулируется совершенно открыто и по современным понятиям — цинично.
Большинство римских поэтов готовы любить как женщин, так и мальчиков, это только вопрос предпочтения38.
Страстная любовь Гая Валерия Катулла (87—54 до н. э.) к прекрасной «Лесбии» не помешала поэту посвятить 4 стихотворения своей неразделенной любви к юноше Ювенцию. В Других стихотворениях Катулл угрожает некоему Аврелию, который пытался отбить у поэта «его» мальчика, хвастается, как ему удалось сексуально овладеть соперником, отбившим у него любовницу, язвительно издевается над женственными «патиками» и т. д. Тибулл, отчасти предвосхищая Овидия, сочинил стихотворное руководство по обольщению мальчиков, но его собственный опыт по этой части оказался не очень удачным: поэт жалуется на неразделенную любовь к юноше Марату, который предпочел ему более богатого поклонника. Проперций (I в. до н. э.) влюблен в женщину, но в грустную минуту желает своим врагам любить женщин, а друзьям — мальчиков, педерастия — «спокойная река, где не бывает кораблекрушений: что может произойти в таком узком пространстве?»39.
У Квинта Горация Флакка (65—8 до н. э.), который жил и умер холостяком, есть «тысяча страстей для девушек и тысяча страстей для мальчиков», но эти страсти довольно спокойные. Другу, переживающему любовную драму, поэт советует утешиться в объятиях юной рабыни и раба, избегая сильной привязанности к ним. Хотя Гораций часто описывает красивых молодых рабов, женщины у него явно на первом месте. Зато его нежные послания к друзьям позднейшие авторы иногда (без достаточных оснований) считают гомоэротическими.
Хотя мифологические образы однополой любви (Орфей, Ганимед, Аполлон и Гиацинт, Нарцисс и др.) из «Метаморфоз» Овидия стали источником вдохновения для позднейшей гомоэротики, сам поэт недвусмысленно предпочитал женщин. Напротив, болезненный и застенчивый холостяк Вергилий (70—19 до н. э.) любил исключительно юношей, особенно воспитанных им мальчиков-рабов Цебеса и Александра. Цебес в дальнейшем сам стал поэтом, а Александра Вергилий изобразил в своей второй эклоге под именем пастуха Алексиса, в которого безответно влюблен другой пастух, Коридон. Образы друзей-любовников встречаются в «Энеиде». Поскольку в средние века Вергилий был самым популярным античным поэтом (недаром Данте выбрал его своим проводником по аду и чистилищу), эти образы оказали огромное влияние на развитие гомоэротической культуры, а имя «Коридон» стало нарицательным.
Много забавных гомоэротических шуток и намеков содержат сатиры Марциала и Ювенала. Жестоко высмеивая женоподобных юношей и мужеподобных трибад, оба поэта нисколько не стесняются собственных гомоэротических приключений. По словам Марциала, когда похоть горяча, все равно, кто под рукой — девочка или мальчик; ему нравится «дешевая и легкая любовь». Однако даже самая лучшая женщина не может в постели заменить мальчика:
С мальчиком нас захватив, ты, жена, беспощадно бранишься
И говоришь, что его можешь ты мне заменить. Сколько твердила о том шалуну-громовержцу Юнона!
Но продолжает лежать он с Ганимедом своим. Гила герой-Геркулес сгибал, позабывши о луке
А у Мегары, скажи, нечего было сгибать? :Дафна-беглянка совсем замучила Феба, но все же
Мальчик Эбалий ему страсти огонь потушил. Хоть Брисеида во всем покорялась внуку Эака,
Друг безбородый его все же был ближе ему. ! Брось же, прошу я тебя, ты мужское смешивать с женским
И убедись, что жена может лишь женщиной быть40.
Любовные стихи к мальчикам писал и автор «Золотого осла» Апулей.
В поздней Римской империи традиционные крестьянские основы сексуальной морали среди господствующих классов были окончательно подорваны. Для императоров и их приближенных не было ничего запретного. Из двенадцати цезарей, биографии которых составил Светоний, связей с мужчинами не имели только двое, многие из этих связей были вызывающе-садистскими. Тиберий «завел мальчиков самого нежного возраста, которых он называл своими рыбками, и с которыми он забавлялся в постели... Говорят, даже при жертвоприношении он однажды так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять, и после обряда чуть ли не тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста»41. Калигула публично появлялся в женском платье и выполнял как мужские, так и женские сексуальные роли. Нерон садистски насиловал мальчиков и, одетый в звериную шкуру, терзал гениталии привязанных к столбу пленников; кастрировав мальчика Спора, он пытался сделать из него женщину и торжественно женился на нем. «А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным»42. Вителлий имел бурный роман со своим вольноотпущенником. Гелиогабал, вступивший на трон 14-летним мальчиком, был, по-видимому, транссексуалом; он надевал женское платье, отдавался мужчинам, торжественно отпраздновал свадьбу с гигантского роста рабом, которого заставлял бить и всячески унижать себя, и даже мечтал быть кастрированным.
Все эти истории, естественно, не вызывали добрых чувств в народе. Единственный император, который пытался возродить благородные традиции греческой любви, — Адриан (76—138). Разносторонне образованный человек, поклонник греческой культуры, Адриан проводил нерепрессивную политику, а его главной привязанностью была любовь к юному красавцу греку Антиною, которого император спас во время охоты на львов в Ливии. Когда Антиной утонул в Ниле, император повелел обожествить его, основал в его честь город Антинополис и поставил его статуи и бюсты во всех больших городах Империи. Вряд ли новый культ пришелся по вкусу его подданным, однако образ Антиноя, запечатленный во множестве скульптур, стал популярным символом юношеской красоты и изящества, которых не может разрушить даже преждевременная смерть. Французская писательница Маргерит Юрсенар посвятила любви Адриана и Антиноя исторический роман, написанный в форме воспоминаний Адриана (1951), а великий португальский поэт Фернандо Пессоа— поэму «Антиной» (1918), в которой проникновенно говорится о чувственной, телесной стороне однополой любви.
Сексуальные излишества были не единственной и не самой важной частью императорской экстравагантности, но именно они символизировали в глазах населения всеобщее падение нравов, отход от традиционной римской морали и разложение общества. Реакцией на это было усиление аскетической морали, ориентированной на самоконтроль и сексуальное воздержание, к которому призывали влиятельные школы эллинистической философии (неоплатоники, эпикурейцы, киники и стоики). Эллинистические и римские медики (Соран, Руф, Гален, Орибазий), со своей стороны, доказывали, что сексуальные излишества ослабляют силы и подрывают здоровье мужчины. Бесплодная и не связанная с семейными ценностями однополая любовь выглядела одновременно противоестественной, безнравственной и опасной. Все это наложило отпечаток на сексуальную этику раннего христианства.
ХРИСТИАНСКИЙ ЗАПАД
Под известной нам историей Европы лежит другая,
подземная. Это история человеческих инстинктов и
страстей, подавленных и искаженных цивилизацией.
Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно
Цивилизации основывались и поддерживались
теориями, которые отказывались подчиняться фактам.
Джо Ортон
Отношение христианства к однополой любви имеет долгую историю1.
В отличие от Ветхого завета, ранние христианские тексты вообще не упоминают ее. Сам Христос никогда не высказывался по этому поводу, а некоторые апокрифические тексты («Тайное Евангелие от Марка») даже вызывали подозрения о характере его собственных отношений с «любимым учеником».
В Евангелии от Матфея есть один стих, который обычно истолковывается как «антисодомитский»: «Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Матфей, 5:22). Загадочное негреческое слово «рака», переведенное в русском каноническом тексте Библии как «пустой человек», по мнению специалистов2, — еврейское rakha (мягкий), которое могло подразумевать женственность и слабость, а заодно и пассивную гомосексуальность, тогда как греческое слово moms, переводимое как «безумие» или «глупость», означало мужскую гомосексуальную агрессию. В переводе на современный язык этот текст запрещает обзывать людей «пидорами», считая такое слово крайне оскорбительным. Но никакой оценки самого гомосексуального поведения он не содержит.
Все остальные евангельские высказывания, прямо или косвенно осуждающие однополую любовь, принадлежат одному и тому же человеку — апостолу Павлу. Приведу их полностью, с комментариями специалистов.
«Или вы не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники» (Первое послание к коринфянам, 6: 9).
Слово «малакии» обозначало мягких, феминизированных мужчин и ассоциировалось с пассивной гомосексуальностью, но имело и ряд других значений; в Древней Руси «малакией» называлась мастурбация (не отсюда ли происходит слово «малофейка» — сперма?). Многозначно и слово arsenokoitai, переведенное как «мужеложники».
В другом месте, описывая разложение отвернувшегося от Бога языческого мира, Павел пишет: «Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; Подобно и мужчины, оставивши естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение. И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму— делать непотребства, Так что они исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, Злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, Безрассудны, вероломны, нелюбовны, непримиримы, немилостивы» (Послание к римлянам, 1: 26—31).
Великолепная инвектива! Апостол Павел говорил о сексе больше всех других апостолов вместе взятых. Может быть, у него была какая-то особая заинтересованность в этом вопросе?
Со своей точки зрения, Павел последователен и логичен. По его мнению, любая сексуальность греховна и низменна и потому допустима только в браке и лишь ради продолжения рода: «А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины. Но, в избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа... Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве... Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе. Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я; Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (Первое послание к коринфянам, 7: 1—9).
Однако, по словам апостола Павла, Царства Божия не наследуют не только малакии и мужеложники, но также «ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники» (Первое послание к коринфянам, 6: 10). Между тем к этим порокам и их носителям церковь в дальнейшем относилась снисходительно, тогда как содомия стала «неназываемой». Почему?
Все отцы церкви прославляли воздержание и девственность. Чтобы скрыться от мира, многие святые основывают монастыри. И одним из самых сильных и опасных соблазнов для них был секс.
Самый влиятельный богослов раннего христианства блаженный Августин (354—430) до обращения в новую веру имел не только жену и любовницу, но и пережил в юности страстную гомоэротическую дружбу, которой посвящены самые яркие и человечные страницы «Исповеди».
«Что же доставляло мне наслаждение, как не любить и быть любимым? Только душа моя, тянувшаяся к другой душе, не умела соблюсти меру, оставаясь на светлом рубеже дружбы; туман поднимался из болота плотских желаний и бившей ключом возмужалости, затуманивал и помрачал сердце мое, и за мглою похоти уже не различался ясный свет привязанности»3.
Внезапная смерть друга повергла Августина в отчаяние: «Куда бы я ни посмотрел, всюду была смерть. Родной город стал для меня камерой пыток, отцовский дом — обителью беспросветного горя; все, чем мы жили с ним сообща, без него превратилось в лютую муку. Повсюду искали его глаза мои, и его не было». Однако боль утраты не убила привязанности к жизни. Как же могло случиться, что я, его второе «я», жив, когда он умер? Ведь «моя душа и его душа были одной душой в двух телах»4. В позднейшем примечании Августин осудил этот крик души как фривольную декламацию: греховна не только мысль о слиянии душ, но и сама безоглядная любовь к смертному. Только тот не теряет близких своему сердцу, чья дружба покоится в Боге — «в Том, Кого нельзя потерять»5.
Чем сильнее были чувства, которые верующему приходилось преодолевать, тем строже было морально-религиозное осуждение «соблазна». Можно с уверенностью сказать, что те отцы церкви, которые красочнее других описывали зло, приносимое женщинами, вожделели к женщинам, а те, кто ужасался мужеложству, грезили о мужской любви. Это правильно уловил Розанов, считавший «духовных содомитов» главными носителями идей аскетизма и бесполости.
Запретить другим «плодиться и множиться» эти люди не могли, но тем яростнее они обрушиваются на внебрачный, нерепродуктивный и особенно — однополый секс. По нормам канонического (церковного) права, кодифицированного в 309 г. собором в Эльвире (нынешняя Гранада), сексуальные отношения между лицами одного и того же пола так же греховны и противозаконны, как прелюбодеяние. Мужчина, имевший отношения с мальчиками, не мог получить причастие даже на смертном одре.
Впрочем, разные авторы назначали за этот грех разные наказания. Согласно пенитенциалию папы Григория III (VIII в.), сексуальный контакт между женщинами карался 160-дневным покаянием, а между мужчинами — одногодичным. Архиепископ Бурхард Вормский (ум.1025) самые строгие наказания накладывал за содомию и скотоложство. Одинокий мужчина, которому негде разрядить свою похоть и который согрешил один или два раза, наказывался семилетним постом и воздержанием, женатому покаяние продлевалось до 10 лет, а если он грешил регулярно — до 15 лет. Юношей наказывали мягче: сто дней на хлебе и воде. Бурхард различал гомосексуальную и гетеросексуальную содомию, последняя наказывалась гораздо мягче. Другие гомосексуальные, по нашим понятиям, действия наказывались совсем мягко: взаимная мастурбация — 30-дневным покаянием, а интерфеморальная близость — 40-дневным (так же, как вызов кого-то на соревнование по пьянке — кто больше выпьет, или как сношение с женой во время Великого поста). Теодор Кентерберийский «самым большим злом» считал оральный секс, все равно, с мужчиной или с женщиной.
Церковные нормы постепенно распространялись и на светское законодательство. Это началось уже в поздней Римской империи. В 342 г. императоры Констанций и Констант запретили не то — если понимать текст закона буквально — однополые браки, не то вообще однополый секс; виновные подвергались «особому наказанию» (возможно, кастрации). В 390 г. император Феодосии I, в порядке борьбы с языческими культами, издал закон, по которому пассивная гомосексуальность в борделях наказывалась сожжением заживо. В 438 г. Феодосии II распространил эту кару на всех, уличенных в «пассивной» содомии, а Юстиниан в 538 и 544 гг. велел подвергать смертной казни всех участников подобных действий, независимо от сексуальной позиции. Тех, кто «был замечен в этой болезни» (трактовка ереси не только как порока, но и как болезни характерна для средневековой ментальности), кастрировали и водили по улицам6. По судебнику Льва III и Константина V (741), «виновные в нечистоте» подлежали оба «наказанию мечом», но если пассивный партнер был младше 12 лет, он освобождался от казни. По каноническому праву VII—X вв., мальчики, «сосуд» которых был «разбит», не могли быть рукоположены в священники или дьяконы; если же семя было «пролито» у них между бедер, то они могли принять церковный сан. Более поздняя версия этого закона предусматривала для мальчика моложе 15 лет порку и заточение в монастырь, потому что он «совершил это неумышленно»7.
Женской гомосексуальности церковники уделяли меньше внимания, чем мужской8. Хотя апостол Павел считал ее такой же отвратительной, как содомия, а святой Иоанн Хризостом писал, что для женщин искать таких сношений даже более постыдно, «ибо они должны быть скромнее мужчин»9, церковные наказания за лесбиянство назначались реже, касались преимущественно монахинь и были сравнительно мягкими. По пенитенциалию Теодора, сексуальная связь двух женщин, как и «одинокий порок», каралась трехгодичным покаянием; замужние женщины наказывались строже вдов и девственниц, потому что их поступок был также прелюбодеянием10. По другому источнику, совместная мастурбация наказывалась церковным покаянием и пребыванием на хлебе и воде в течение 38 дней; если женщины спали друг с другом, наказание продолжалось 40 дней; если при этом одна из женщин ласкала груди другой или «каталась на ней», к сорокадневному посту добавлялись 100 дней покаяния, а если происходило «истечение», покаяние продлевалось до двух лет.
Выполнялись ли эти драконовские законы и были ли они эффективны? Каковы бы ни были церковные и светские законы, однополая любовь всегда имела какие-то социальные ниши. В раннем средневековье ее главными убежищами были воинские братства (пережитки древних мужских союзов) и монастыри.
Германские племена, на территории которых возник западноевропейский феодализм, имели развитые воинские организации, где презиралось все женственное и действовали уже знакомые нам обряды мужских инициации, включавших, возможно, и сексуальные контакты между старшими и младшими. У взрослых мужчин жестко табуировалась только рецептивная позиция. Одно из самых ругательных слов в старонорвежском языке, на котором написаны скандинавские саги, — аргр (argr) — обозначает мужчину, которого сексуально использовали как женщину. Этот акт покрывал мужчину несмываемым позором, зато тот, кому удалось, силой или хитростью, овладеть врагом или соперником, приобретал почет и славу11.
Изменить эту древнюю психологию было не так-то просто, да и сами условия воинской жизни, включая половую сегрегацию, благоприятствовали сексуальным контактам между мужчинами. Из всех так называемых варварских правд только принятый около 650 г. закон находившегося под сильным римским влиянием вестготского королевства (на территории Испании) запретил однополый секс, предусмотрев в качестве кары кастрацию обоих участников. В быту отношение к этому «пороку» и после христианизации долго оставалось снисходительным.
Первый король салических франков Хлодвиг в день своего крещения покаялся в этом грехе и получил отпущение. Один из его преемников Гуго Капет, согласно легенде, заметив однажды в углу церкви двоих ласкающих друг друга мужчин, прикрыл их своим плащом, а затем вернулся к алтарю, чтобы дать грешникам время скрыться12.
Феодальный рыцарский эпос, ставивший верную воинскую дружбу выше супружеской любви, имеет отчетливые, хотя и не выраженные прямо, гомоэротические тона. «Песнь о Роланде» (XII в.) рассказывает, что невеста рыцаря, красавица Альда, услышав о смерти своего суженого, тут же падает мертвой. Сам же умирающий Роланд не вспоминает о невесте, зато горько оплакивает своего друга, соратника и оруженосца Оливье. Гомосексуальные отношения были распространены в некоторых рыцарских орденах и иногда даже включались в их тайные обряды. В этом обвиняли, например, тамплиеров (храмовников); впрочем, суд над ними был далек от объективности — французский король Филипп IV Красивый просто позарился на богатства ордена; ни в одной стране, кроме Франции, где соответствующие признания были получены под жестокими пытка-ми, эти обвинения не подтвердились.
Содомия часто практиковалась среди молодых странствующих рыцарей, между рыцарями и пажами и т. д. По словам французского хрониста XII в., молодые странствующие рыцари «любили друг друга, как братья», но многие намекали на то, что их отношения были «нечистыми». Любовь к мальчикам упоминается в лирике трубадуров и в песнях странствующих студентов — вагантов. Часто вспоминали ее и в связи с «оседлыми» молодежными сообществами («мальчишники», «братства», «королевства шутов», «аббатства молодежи»).
Самым массовым прибежищем и рассадником гомосексуальных отношений были, естественно, монастыри. Обет безбрачия и половая сегрегация делали их практически неизбежными, молодые монахи и послушники вольно и невольно «вводили в соблазн» старших и друг друга. Основатель одного и первых коптских монастырей (313) святой Пахомий постановил, что монахи не должны не только спать на одном матрасе, но даже сидеть вплотную друг к другу в трапезной. Его младший современник святой Василий писал: «Во время трапезы садись подальше от своего молодого брата; ложась отдыхать, не оставляй свою одежду рядом с его одеждой; лучше, если между вами ляжет старший брат. Когда молодой брат разговаривает с тобой или поет напротив тебя в хоре, отвечай ему с опущенной головой, чтобы ненароком не взглянуть пристально ему в лицо, чтобы злой сеятель не заронил в тебя семя желания, которое прорастет разложением и гибелью»13.
Советы подкреплялись запретами. Второй Турский собор (567) запретил монахам и священникам спать по двое в постели. Позже это правило было распространено и на монахинь. Донат из Безансона (VII в.) запрещает монахине даже брать другую за руку и называть ее «девочкой» (за такое обращение обе получают по 40 ударов). Они должны спать отдельно, при свете и обязательно одетыми14. Парижский (1212) и Руанский (1214) соборы запретили монахиням спать вместе и рекомендовали, чтобы в спальнях всю ночь горел свет. Увы, ничего не помогало!
В X в. настоятель аббатства Сен-Жермен де Прэ Аббон горько жалуется на всеобщий разврат. В середине XI в. фанатичный святой Петр Дамиан в «Книге Гоморры» тщетно призывал папу Льва IX усилить борьбу с содомией. В начале XII в. архиепископ Кентерберийский святой Ансельм, отвечая по подобные же требования, разъяснял, что «этот грех стал таким распространенным, что почти никто даже не краснеет из-за него и поэтому многие погружаются в него, не осознавая его серьезности»15.
Гомоэротические чувства и привязанности были самыми разными. У одних это были откровенно сексуальные связи, о которых светские молодые люди говорили с шутками и прибаутками. У других гомоэротизм облекался в форму интимной страстной дружбы, сексуальная подоплека которой, возможно, даже не осознавалась ее участниками. Позже такие отношения стали называть «особенной дружбой».
Ученые монахи раннего средневековья писали своим ученикам и коллегам любовные письма и стихи, называя друг друга символическими именами, вызывающими вполне определенные классические ассоциации (например, Алкуин называл одного из своих любимых учеников Дафнисом).
Настоятель монастыря в Рьеволксе (Англия) святой Аэльред (XII в.) в трактате «О духовной дружбе» осмелился даже перефразировать слова Иоанна Богослова, что «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге» таким образом: «Бог есть дружба, и пребывающий в дружбе пребывает в Боге, и Бог в нем». «Когда я был еще школьником, — вспоминал Аэльред, — меня пленяло очарование моих друзей, среди всех опасностей и слабостей этого возраста мой дух полностью подчинялся чувству и потребности любить. Ничто не казалось мне слаще, милее и достойнее, чем любить и быть любимым»16. Обет безбрачия не позволял Аэльреду любить женщин, зато открыл его сердце для привязанности к молодым монахам.
Хотя гомоэротический характер привязанностей Аэльреда и похожих на него людей очевиден, не всегда можно с уверенностью сказать — да и так ли это важно? — были ли их взаимоотношения только духовными или также телесными. В средние века дистанция между неосознанным гомоэротизмом и гомосексуальностью была гораздо больше, чем сегодня. Люди могли не осознавать истинной природы собственных чувств и не допускать их телесной материализации. Потребность в эмоциональном тепле и психологической интимности была в монастырях настолько сильна, что нежные письма иногда писали даже незнакомым людям или тем, кого не видели годами.
Но отнюдь не все церковники придерживались религиозных канонов. В X—XII вв. духовные лица (настоятель влиятельной церковной школы в Шартре епископ Реннский Марбод; аббат, затем архиепископ Дольский Бодри де Бургей; ученик Пьера Абеляра Хилари Англичанин и др.) создали на латинском языке целый жанр откровенно эротической любовной лирики, обращенной к мальчикам и юношам. В послании «Анжуйскому мальчику» Хилари воспевает его красоту и умоляет снизойти к своим чувствам: «Как бы мне хотелось, чтобы ты пожелал денег!.. Ты напрасно думаешь, что такие отношения порочны. Это глупо, мальчик, быть таким несговорчивым». «Красивый мальчик, прекрасный цветок, сверкающий алмаз, если б ты только знал, что очарование твоего лица стало факелом моей любви», — заклинает он другого адресата, «английского мальчика»17.
Сохранилось и несколько лесбийских текстов. Очарование лесбийской любви описывал трубадур конца XII в. Этьен де Фужер. Другой трубадур, Бьери де Роман, не то писал от имени женщины, не то в самом деле был таковой. Дошли до нас и любовные письма средневековых монахинь: «Когда я вспоминаю поцелуи, которые ты мне давала, и как с нежными словами ты ласкала мои маленькие груди, я хочу умереть, потому что не могу увидеть тебя»18.
Во многих средневековых городах существовали мужские бордели. Особенно славилась ими Флоренция, в Германии педерастов даже прозвали «флорентийцами». Обычными местами встреч были определенные бани и парикмахерские. Продажных мальчиков на жаргоне называли «ганимедами», их поиск — «охотой», а сами гомосексуальные действия — «игрой». Кроме специфических субкультур, какими были рыцарские братства, группы странствующей молодежи, студенческие сообщества и монастыри, существовали люди, на которых ни церковные, ни светские законы практически не распространялись: монархи и высшие духовные и светские феодалы. Слабостью к мужскому полу прославились английские короли Вильгельм II Рыжий, Ричард Львиное Сердце, Эдуард II, Яков I, короли Франции Филипп II, Иоанн И, Генрих III, Людовик XIII, германские императоры Фридрих II и Рудольф II, прусский король Фридрих II, Конрадин Сицилийский, римские папы Павел II, Сикст IV, Юлий II, Лев X, который, по слухам, даже умер в объятиях мальчика, Адриан VI , Юлий III и несчетное множество князей, кардиналов, архиепископов и прочих знатных и могущественных людей.
Эти государи были очень разными. Ричард Львиное Сердце, вся жизнь которого проходила в походах, а брак остался бездетным, отличался воинственностью и жестокостью (по его приказу после взятия Акры были вырезаны 3000 мусульманских воинов) и в то же время рыцарской галантностью. Император Фридрих II вел длительную борьбу с римской курией и славился как поэт и покровитель искусств. Папа Юлий II известен столько же своей воинственностью, сколько любовью к искусству, он покровительствовал Рафаэлю и Микеланджело и заложил собор Святого Петра. Император Рудольф II увлекался астрологией и алхимией.
Над державными содомитами смеялись. В 1098 г. горожане Тура публично распевали на улицах куплеты о преступной связи своего архиепископа, прозванного Флорой, с епископом Орлеанским. Их постыдные слабости использовались для их дискредитации и свержения.
Так случилось с Эдуардом II, трагической судьбе которого посвящены знаменитая пьеса Марло и фильм Джармена (его история подробно описана также в романе Мориса Дрюона «Французская волчица»). Сначала мятежные бароны вынудили короля выдать им своего молочного брата и любовника Пьера де Гавестона и, нарушив данное слово, убили его. А после того как Эдуард проиграл войну баронам, его новый фаворит Хью Деспенсер был казнен, а сам король тайно зверски убит (чтобы скрыть следы преступления, ему засунули в задний проход раскаленный железный прут).
Отношение церкви и светских феодалов к однополой любви зависело прежде всего от политических причин. Гонения на содомитов, как правило, усиливались в периоды политических и духовных кризисов, параллельно росту религиозной и прочей нетерпимости, или когда властям было нужно найти козла отпущения, чтобы разрядить народное недовольство. В XI—XII вв. римская курия довольно вяло реагировала на требования усилить борьбу за очищение нравов. Но отдать эту инициативу в чужие руки, особенно когда собственное ее влияние стало падать, она не могла. Усиление преследования содомитов во второй половине XII в. было связано с политической атмосферой крестовых походов: приписав собственный порок иноверцам-арабам, церковь тем самым укрепляла «христианскую солидарность» против общего врага.
Если в раннем средневековье содомия была просто одним из многих грехов, то в первой половине XIII в. ее приравнивают к ереси и демонизируют, поручая расследование таких обвинений только что созданной «святейшей инквизиции», и наказывалась она уже не штрафом или изгнанием, а сожжением на костре.
Активную роль в этой репрессивной политике играет и государство. Во второй половине XIII в. антисодомитские законы были приняты в большинстве европейских государств. В Англии сожжение содомитов ввел Эдуард I, во Франции — Людовик IX. В Кастилии по законам Альфонса X содомия наказывалась кастрацией и затем повешением за ноги до наступления смерти; в конце XV в. Фердинанд и Изабелла заменили эту казнь сожжением. Такое же законодательство вводится во многих итальянских городах. Таким образом, «грех» стал ересью, а затем и уголовным преступлением. Чем расплывчатее были формулировки законов, тем легче их было применять.
Сколько людей стали жертвами этих репрессий? Во Франции с 1317 по 1789 г. состоялось 73 «содомитских» процесса и было сожжено 38 человек. Из 30 тысяч дел, расследованных португальской инквизицией, обвинение в «неназываемом пороке» содержалось в 900, однако содомия могла быть и гетеросексуальной; кроме того, к некоторым категориям преступников, например подросткам, проявляли снисхождение, так что сожжено было «всего» 50 человек. В Италии, где подобными делами занимались светские власти, наказания были не столь суровыми. Во Флоренции с 1348 по 1461 г. состоялось 50 процессов о содомии, и было вынесено 10 смертных приговоров, из них 7 — за гомосексуальные действия, во всех семи случаях содомия сопровождалась отягчающими обстоятельствами, вроде грабежа, изнасилования и т. п. В Испании костры инквизиции полыхали вовсю. В одной только Севилье между 1578 и 1616 гг. было сожжено 52, в Валенсии (приблизительно за то же время) — 17, в Сарагосе — 34, в Барселоне — всего двое19. Многое зависело от местных условий и прилежания властей. Парижский парламент между 1565 и 1640 гг. рассмотрел 176 дел о содомии, а в Лионском суде их не было вовсе.
Если сравнить эти цифры с тем, что в Англии между 1500 и 1700 гг. было казнено 5000 ведьм20, преследование содомитов выглядит сравнительно умеренным. Но на самом деле жертв было много больше. Каждый процесс, который вела инквизиция, сопровождался пытками, которым подвергались не только обвиняемые, но и многочисленные свидетели. Плюс общественное мнение. Если в наши дни обвинение сексуального характера, даже не будучи доказанным, может сломать человеку жизнь, чего было ждать в средние века?
Драконовские законы были не только средством сохранения идеологической монополии церкви и ее собственной самозащиты, но и отражали влияние консервативных народных масс. В сознании простых и необразованных людей содомия, как и все прочие сексуальные изыски, была проявлением общей развращенности и безнравственности правящих верхов. Внимание сосредоточивалось исключительно на внешних признаках. Почти все выпады против засилья «грязных катамитов» при английском королевском дворе в XI—XII вв. концентрировались на «женственной» внешности, манерах и одежде молодых дворян. Особенно бурные страсти вызывали длинные волосы. Ношение длинных волос само по себе не было ни новомодным, ни «женственным». У германских племен раннего средневековья длинные волосы считались символом мужской силы и могущества. При низложении меровингского короля ему насильно обстригли волосы на голове (не в этом ли и смысл монашеского пострига?). Тем не менее в XII в. длинные волосы стали считать признаком изнеженности и продуктом норманнского влияния; некоторые священники не только осуждали их в пламенных проповедях, но и, если представлялась возможность, собственноручно стригли королей и лордов.
Облекая свою зависть к аристократии в форму борьбы за нравственное очищение и обновление, средневековые горожане были гораздо нетерпимее циничных князей церкви. Рост влияния этого класса везде и всюду сопровождался усилением репрессий. Протестантские церкви были в этом отношении ничуть не либеральнее католической. Взаимные обвинения в содомии — один из самых распространенных «аргументов» в спорах между протестантами и католиками в XVI в.
Положение и репутация однополой любви заметно улучшились в эпоху Возрождения. Гуманисты распространили на нее общую реабилитацию тела и плоти. В ренессансной системе ценностей однополая любовь — не преступление, а «красивый порок» (le beau vice), о природе которого можно говорить и спорить. Марсилио Фичино, Мишель де Монтень и Эразм Роттердамский, вслед за Платоном, утверждали, что некоторые мужчины от природы предрасположены больше любить юношей, чем женщин. Хотя формально содомия оставалась преступлением, многие смотрели на нее сквозь пальцы или с юмором, а некоторые даже бравировали ею. В одной из новелл «Декамерона» муж, застав у своей жены юного любовника, вместо положенной сцены ревности заставил молодого человека развлекаться втроем всю ночь, так что наутро юноша не знал, кто с ним забавлялся больше — жена или муж21.
Скульптора Бенвенуто Челлини (1500—1571) дважды, в 1527 и 1557 гг., привлекали к суду за связи с мальчиками, причем во второй раз он был вынужден признаться и был приговорен к штрафу и четырем годам тюрьмы. Однако он не только избежал тюремного заключения, но и продолжал пользоваться покровительством высоких лиц и выполнять заказы князей церкви. Когда его враг и соперник Баччо Бандинелли в присутствии герцога Медичи обозвал его «содомитищем», Челлини ответил: «Дал бы Бог, чтобы я знал столь благородное искусство, потому что мы знаем, что им занимался Юпитер с Ганимедом в раю, а здесь на земле им занимаются величайшие императоры и наибольшие короли мира. Я низкий и смиренный человечек, который и не мог бы, и не сумел бы вмешиваться в столь дивное дело». Это заявление было покрыто общим хохотом.
Бисексуальный художник явно поскромничал. По его собственным признаниям, он всю жизнь увлекался мальчиками. В юности он «завел общение и теснейшую дружбу» со своим сверстником Франческо Липпи (внуком великого живописца). «От частого общения у нас родилась такая любовь, что мы ни днем, ни ночью никогда не расставались...» С другим юношей, Пьеро Ланди, «мы любили друг друга больше, чем если бы были братьями». При расставании Пьеро «плакал, не переставая, и дал мне десять золотых скудо, а я попросил его вырвать мне несколько волосиков с подбородка, которые были первым пушком». В Риме у Бенвенуто возникла «страстная любовь», «какая только может вместиться в груди у человека», к четырнадцатилетнему ученику Паулино. Даже Христос снился Челлини «в виде юноши с первым пушком»22.
Художник Джованни Бацци (1477—1549) даже налоговые декларации подписывал своим прозвищем «Содома», под которым и вошел в историю живописи. Английский поэт и драматург Кристофер Марло (1564—1593), по словам приставленного к нему тайного осведомителя, говорил, что «кто не любит табака и мальчиков — дураки». А герой рассказа флорентийского писателя Маттео Банделло (1485— 1561) на упреки духовника, что он скрыл на исповеди свои гомосексуальные приключения, ответил: «Развлекаться с мальчиками для меня естественнее, чем есть и пить, а вы спрашивали меня, не согрешил ли я против природы!»23
В ренессансной Италии, как и в средние века, различали разные типы однополой любви и сексуальности. Первым и важнейшим водоразделом была сексуальная позиция. Мужчины, которые любили мальчиков, как женщин, не выделялись в особую категорию, это считалось нормальным мужским поведением. Напротив, женственных и «пассивных» мужчин презрительно называли «катамитами», «кинедами», «андрогинами» или «гермафродитами». Это считалось постоянным состоянием.
Не менее важным было разграничение телесных и духовных аспектов однополой любви. Многие гуманисты, например Монтень, осуждают педерастию и содомию, но воспевают мужскую дружбу, ставя ее значительно выше любви к женщинам (дружбу Монтеня с Этьеном де Ла Боэси многие биографы считают гомоэротической). Мужская дружба занимает одно из центральных мест в гуманистической системе ценностей. Поскольку вопрос об ее возможной, хотя и не обязательной, эротической подоплеке оставался деликатным, такие отношения предпочитали называть «сократической дружбой» или «платонической любовью», считая их, по умолчанию, чисто духовными (иногда они таковыми и были) и оказывая им всяческое уважение24. Итальянские гуманисты Пикоделла Мирандола и Джироламо Бенивьени даже похоронены в одной могиле, как муж и жена. Этот пример — не единственный. В музее Фицвильямса в Кембридже можно увидеть написанные Карло Дольчи портреты сэра Джона Финча (1626— 1682) и Томаса Бейнса (1622—1681).Подружившись мальчиками в Кембридже, они прожили вместе всю жизнь (когда Финч уехал в Италию, Бейнс последовал за ним) и даже похоронены рядом. В церкви их родного Крайст-колледжа им поставлен общий мраморный памятник с трогательной латинской эпитафией, прославляющей их верную дружбу, в которой современники не видели ничего предосудительного.
Более откровенным — его нельзя даже назвать эвфемизмом — было распространенное в итальянском, французском и английском языках XVI—XVII вв. выражение «мужская любовь». Иногда употреблялось и выражение «мужской разговор» (masculine conversation); слово «разговор» вообще нередко имело сексуальный смысл.
Многих гениев итальянского Возрождения подозревали или обвиняли в гомоэротизме и сексуальных связях с мальчиками и молодыми людьми. В большинстве случаев доказать или опровергнуть эти обвинения одинаково трудно: о личной жизни художников сохранилось слишком мало свидетельств, а истолкование творчества — дело довольно субъективное.
О флорентийском скульпторе Сандро Донателло (1386— 1466) достоверно известно только то, что он предпочитал брать в ученики красивых мальчиков, и по поводу его отношений с ними всегда ходили сплетни и анекдоты, на которые веселый и жизнерадостный художник не обращал внимания. Две его знаменитые скульптуры «Давид» и «Святой Георгий» многим кажутся гомоэротическими. «Давид» Донателло выглядит не библейским героем, а кокетливым андрогинным подростком, странным образом сочетающим мускулистые руки с женственной мягкостью и округлостью бедер; его эротическая соблазнительность еще больше подчеркивается экзотической шляпой и высокими сапогами. Ни до ни после Донателло никто Давида таким не изображал. Что же касается «Святого Георгия», то в XVI в. на его счет во Флоренции ходила шуточная поэма, автор которой называет статую «мой красивый Ганимед», расхваливает ее телесные прелести и заявляет, что «такой красивый мальчонка» был бы идеальной заменой реального любовника: правда, им можно только любоваться, зато не будет ни измен, ни сцен ревности25. Но художник не может отвечать за чужое эротическое восприятие.
О сексуальности Гвидо Рени, кисти которого принадлежит самый «гомоэротический» «Святой Себастьян» эпохи Возрождения, приводивший в экстаз целые поколения геев, никаких слухов до нас не дошло, биографы считают, что он был асексуален.
На Сандро Боттичелли (1444—1510) в 1502 г. был написан анонимный донос, в котором его обвиняли в содомии с одним из его подмастерьев, но художник обвинения категорически отрицал и власти даже не начали по этому делу следствия26.
Имя Леонардо да Винчи (1452—1519) фигурировало в списке клиентов 17-летнего проститута Сантарелли, против которого в 1476 г. во Флоренции было заведено уголовное дело, но сам художник, как и прочие клиенты Сантарелли, вопреки тому, что написано в большинстве книг по истории гомосексуальности, ни в чем не обвинялся. Один автор XVI в. писал, что Леонардо любил исключительно мальчиков-подростков не старше 15 лет, но это не доказано.
В отличие от большинства своих современников, Леонардо тщательно оберегал свою личную жизнь от посторонних взоров. Близких женщин у него не было. Многолетним спутником жизни художника был подобранный им в Милане красивый юноша Салаи, который был одновременно его учеником, слугой и подмастерьем. Подобно многим мальчикам этого типа, Салаи был нечист на руку и в конце концов оставил Леонардо, тем не менее мастер любил его и завещал ему крупную сумму денег. После ухода Салаи художник взял к себе в дом юношу благородного происхождения Франческо Мельци, который был ему чем-то вроде сына, последовал за ним во Францию, оставался с ним до самой смерти Леонардо и унаследовал его огромный архив. О характере отношений художника с Салаи и Мельци ничего достоверно не известно, они вполне могли оставаться патерналистски-платоническими, тем более что и в творчестве Леонардо очень мало чувственного, оно выглядит асексуальным. Фрейд в своей знаменитой психобиографии Леонардо (1910) пришел к выводу о его латентном гомоэротизме.
Микеланджело Буонаротти (1475—1564), в отличие от Леонардо, отличался страстным характером. В молодости он дважды подвергался гомосексуальному шантажу и научился осторожности. Когда отец одного юноши, желая пристроить сына учеником к великому мастеру, предложил художнику использовать его в постели, тот с негодованием отверг это предложение. Была ли эта реакция искренней или демонстративной, мы не знаем. Некоторые исследователи считают, что Микеланджело вообще избегал физического секса, будь то с женщинами или с мужчинами. Микеланджело-художник определенно предпочитал мужскую наготу женской, а в его любовных сонетах, посвященных преимущественно мужчинам (при их публикации в 1623 г. внучатый племянник Микеланджело фальсифицировал их, заменив местоимения мужского рода на женские), явно присутствуют гомоэротические мотивы.
Источником вдохновения для немолодого, а по тогдашним представлениям старого (в момент их первой встречи ему было 57 лет) художника была многолетняя страстная любовь к 23-летнему римскому дворянину Томмазо де Кавальери, которому Микеланджело дарил рисунки и посвящал любовные стихи; учитывая сословную и возрастную разницу между ними, это чувство, скорее всего, оставалось платоническим и какое-то время сосуществовало с любовью к Виттории Колонна. Большинство современных исследователей склонны считать Микеланджело гомо- или, по крайней мере, бисексуалом.
Относительно Микеланджело Меризи да Караваджо (1571—1610), который рисовал нежных женственных мальчиков (эрмитажного «Мальчика, играющего на лютне» и «Торговца фруктами» из галереи Боргезе искусствоведы долго принимали за девочек) и с именем которого связано несколько громких скандалов, закрепивших за ним репутацию содомита, долгое время все казалось ясным, но недавно и на его счет возникли сомнения*.
Как доказывает автор недавней монографии (Gilbert), все обвинения в адрес Караваджо выдвинуты его врагами (художник отличался буйным нравом и постоянно попадал в различные переделки) и не выдерживают критической проверки. Первый раз его заподозрили на том основании, что он ходил за группой школьников и следил за их телодвижениями, но для художника такой интерес более чем естествен. Гвидо Рени еще на школьной скамье просил своих соучеников застывать в различных позах и рисовал их. Другой раз Караваджо формально обвинили в том, что некий молодой человек является его «бардассой», но найти этого юношу следствию не удалось и дело кончилось ничем. Караваджо действительно семь лет прожил вместе с другим молодым художником, но так делали в то время многие художники. Не подтвердилось и мнение о гомосексуальности одного из покровителей Караваджо, кардинала Дель Монте. Что же касается «андрогинности» его мальчиков, то это во многом дело восприятия, хотя мальчики Караваджо значительно сексуальнее, чем было принято в то время, да и много лет спустя.
С кем спали и кого любили художники Возрождения, в общем-то, не так уж важно. Существенно то, что, реабилитируя человека, они реабилитировали также и гомосексуальное желание и создали новые образы мужского тела, любви и чувственности.
Средневековое искусство не стеснялось наготы и не скрывало половых признаков (даже у младенца Христа пенис обычно тщательно выписан), но ему чужд античный культ телесности. Согласно христианской идеологии, наше земное тело несовершенно и достойно презрения, «умерщвление плоти» выражает желание освободиться от нее, стать как можно бестелеснее. С этим связан и типичный мазохизм христианских мучеников: пытки и казни — любимый и едва ли не единственный приемлемый контекст изображения обнаженного тела в религиозном искусстве.
В эпоху Возрождения мужское тело и потребность физически совершенствовать его были открыты заново. Выставленная напоказ прекрасная мужская нагота волновала и тревожила воображение. Рассказывают, что мраморное распятие работы Бенвенуто Челлини настолько шокировало Филиппа II Испанского, что он прикрыл пенис Христа собственным носовым платком. Микеланджело, в нарушение античного канона, «натуралистически» изваял Давида с лобковыми волосами, хотя, как дань греческим традициям, — необрезанным. Альбрехт Дюрер в знаменитом автопортрете тщательно выписал собственные гениталии, которые выглядят такими же напряженными, как лицо художника.
В искусстве Возрождения представлены все три главные ипостаси маскулинности — 1) мальчик-подросток, 2) мягкий, женственный андрогин и 3) мужественный и сильный мужчина, — каждая из которых способна вызвать у зрителя сложную гамму чувств, включая гомоэротические. Чаще всего это античные (Ганимед, Эрос, Гермес, Аполлон и Гиацинт, Нарцисс, Гермафродит) или библейские (Давид) сюжеты и образы. Однако художники интерпретировали их по-разному27. У одних Ганимед — испуганный маленький мальчик, у других — подросток; в скульптуре Челлини орел не похищает Ганимеда, а смирно сидит у его ног, в то время как подросток гладит его по голове. Большинство художников итальянского Возрождения предпочитали изображать нежных андрогинных юношей, вроде «Иоанна Крестителя» и «Бахуса» Леонардо. Микеланджело, напротив, предпочитает сильное и мужественное тело. Его Давид не имеет ничего общего с кокетливым подростком, изваянным Донателло. Такую же мужскую силу излучает «Победа», символизирующая торжество юности над старостью.
Ренессансное отношение к «красивому пороку», отчасти сохранившееся в елизаветинской Англии и во Франции XVII в., было сугубо верхушечным, элитарным, типичным для аристократической и богемно-артистической среды, где нормы официальной морали не действовали. Если красивая внешность открывала юноше путь в мастерскую великого художника или в королевскую опочивальню, с какой стати он стал бы упускать такую возможность? Тем более что такие отношения, какова бы ни была их мотивация, не рассматривались как альтернатива семье и браку.
Миньоны Генриха III Французского, о женственности которых парижане распевали сатирические куплеты, были завзятыми дуэлянтами и женатыми мужчинами и с успехом волочились за придворными дамами (один из них, де Сен-Мегрен, был даже убит за то, что соблазнил герцогиню де Гиз).
Явные и скрытые содомиты пользовались большим влиянием при дворе Людовика XIII (1601—1643)28. Сам король с Детства боялся женщин, по контрасту с отцом, известным ловеласом Генрихом IV, его прозвали «Людовиком целомудренным». Открытыми содомитами были родной брат короля герцог Гастон Орлеанский, сводный брат (сын Генриха IV и Габриели д'Эстре) герцог Сезар де Вандом, принцы из дома Бурбонов отец и сын де Конде, маршал де Граммон и его сын граф де Гиш, герцог де Бельгард, кардинал Людовик де Гиз и многие другие вельможи.
Наличие влиятельных покровителей позволяло французским «либертинам», как осудительно называли сторонников свободной, не признающей религиозных ограничений, гедонистической морали, не только удовлетворять свои неканонические сексуальные склонности, но и создавать тайные сети дружеских связей, основанных на общности эротических вкусов.
Возникает нелегальная, но и не совсем подпольная гомосексуальная субкультура и традиция. Сборник гомоэротических стихов Теофиля де Вьо (1590—1626), которого много лет преследовали за связь с юным, на девять лет младше его, Жаком Балле де Барро, переиздавался в XVII в. 93 раза! Де Барро, также поэт и вольнодумец, прозванный «вдовой Теофиля» и «королем Содома», в свою очередь, передал эстафету собственному возлюбленному, поэту Дени Сангену де Сен-Павену (1595—1670).
«Король-Солнце» Людовик XIV, в отличие от отца, любил исключительно женщин, но что он мог сделать со своими родственниками и приближенными? Младший брат короля герцог Филипп Орлеанский обожал носить женское платье на балах и карнавалах (в детстве его так наряжали взрослые) и не скрывал своих любовных отношений с графом де Гишем и шевалье де Лоррэном, что не мешало ему быть успешным полководцем, вызывая у короля жгучую зависть. В 1678 г. несколько знатных молодых людей (де Гиш, де Граммон и др.) создали тайный орден, члены которого приняли обет полного воздержания от женщин, кроме как для продолжения рода. Вступлению в орден предшествовал обряд инициации, включавший интимный осмотр тела новичка магистрами. В 1681 г. в орден вступил 18-летний внебрачный сын короля и Луизы де Лавальер граф де Вермандуа, который не только все разболтал своим многочисленным друзьям, но и пригласил присоединиться к ордену 16-летнего красавчика и ловеласа принца де Конти. Разгневанный король приказал выпороть Вермандуа в своем присутствии и отправил в ссылку; Конти был отправлен к семье в замок Шантильи, остальные получили выговоры.
Но молодые аристократы продолжали свои дебоши. Однажды, возвращаясь из борделя, «пьяные как свиньи», они попытались изнасиловать приглянувшегося им юного торговца, а когда тот оказал сопротивление, один из нападавших выхватил шпагу и отсек юноше половые органы, после чего хулиганы убежали, оставив жертву истекать кровью. Дело дошло до короля, но наказание было мягким: юный герцог де Ла Ферте получил от короля выговор, министр Кольбер публично выпорол своего сына, а маркиза де Бирана отец срочно заставил жениться.
Вообще знатные люди предпочитали защищать своих отпрысков. Когда в 1722 г. престарелый маршал де Вильруа по собственному почину добился удаления от двора своего внука маркиза д'Алинкура, который вместе с молодым герцогом де Буфлером пытался прямо в парке «содомизировать», с его полного добровольного согласия, третьего юного аристократа, при дворе осуждали не внука, а деда. Племянник маршала принц Шарль Лотарингский сказал ему: «Мсье, не следует дисциплинировать своих детей с помощью короля, для этого есть другие способы; лично я не стал бы ничего предпринимать по такому поводу».
Между прочим, эти распутные молодые дворяне были отличными воинами. Военный министр Людовика XIV Лувуа в беседе с королем даже выдвигал в их защиту довод, что содомиты охотно идут в армию, а будь они устроены иначе, они предпочитали бы сидеть дома с женами и любовницами.
Содомитами, причем некоторые — исключительно «пассивными», были знаменитейшие полководцы XVII в.: великий Конде, маршал Вандом, который подставлял свой зад буквально всем желающим, не различая чинов и званий, его брат приор Вандомский, маршал д'Юксель, маршал герцог де Вильяр, маршал Тюренн. Прославленный военачальник принц Евгений Савойский с детства отличался женственностью и настолько легко отдавался всем желающим молодым мужчинам, что его прозвали «мадам путана». «Женственные» в постели, эти люди были мужественны в бою и во всем остальном. Хотя на их счет ходила масса скабрезных песенок и шуток, в них сквозило не осуждение, а смех. А то, что простительно маршалам, подавно не зазорно для связанных обетом безбрачия кардиналов и епископов или всеми нелюбимых крючкотворов-юристов.
На официальном языке такие отношения именовались «грехом», «пороком» или «извращением», в обыденной же речи их чаще называли «любовью к мальчикам», «греческой», «философской», «сократической», «итальянской» или «флорентийской» любовью, «страстью», «склонностью», «вкусами» или просто «нравами». Из-за особой распространенности «нравов» среди католического духовенства их иронически называли «апостолами ануса», их невидимое сообщество — «братством», «орденом» или «конгрегацией», а самую анальную пенетрацию — «обрядом». Глагол «содомизировать» иногда заменяли словом «лойолизировать», по имени основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы, сомнительную сексуальную репутацию которого язвительно обыгрывал Вольтер.
Однако шутить на эти темы могли только привилегированные. В Европе XVII—XVIII вв. содомия была сословным, классовым преступлением. Анализ французских судебных дел и архивов показывает, что сжигали как еретиков и сажали в тюрьмы исключительно простых людей: текстильщиков, каменщиков, пастухов, парикмахеров, рабочих, виноделов, торговцев29. Эти люди не умели говорить возвышенно, не называли секс «сократической дружбой», да и сама судебная процедура не способствовала лирическим излияниям. Но иногда со страниц пожелтевших хроник встают трогательные истории настоящей любви. В венецианском архиве сохранилось, например, судебное дело арестованных в 1357 г. двоих гондольеров: они жили вместе несколько лет, имели общее дело, а на допросах оба лгали, пытаясь выгородить не себя, а другого, любимого...
Сходным образом обстояло дело в Англии30. Закон 1533 г. и елизаветинский закон 1562—1563 гг., каравшие акт содомии между мужчинами смертной казнью, применялись к аристократам, только если против них были какие-то более серьезные религиозные или политические обвинения. Содомия была скорее поводом, чем причиной преследований. В 1540г. лорд Хангерфорд был обезглавлен за то, что несколько лет «содомизировал» своих слуг, но его обвиняли также в измене и ереси. Когда же в 1541 г. в сексуальных связях с учениками и собственным слугой был уличен влиятельный директор знаменитой аристократической Итонской школы Николас Юдалл, его тихо, не лишив церковных званий, освободили от должности, а позже назначили директором другой церковной школы, Винчестерской. Елизаветинские вельможи охотно и небескорыстно покровительствовали смазливым молодым актерам, игравшим женские роли.
Слабость к мальчикам отличала философа Фрэнсиса Бэкона (1561 — 1626) и его старшего брата лорда Энтони (1558— 1601). Об этом сохранились прямые свидетельства их матери, леди Бэкон, которую склонности сыновей сильно огорчали, но для современников это не имело большого значения.
Непреодолимую склонность к молодым людям питал и сам король Яков I (1566—1625), сын Шотландской королевы Марии Стюарт, который унаследовал эту особенность от своего отца. Провозглашенный королем Шотландии под именем Якова VI мальчик получил хорошее образование, но испытывал острый дефицит в любви. Его мать была занята любовниками и политическими интригами, а грубые шотландские лорды старались урезать королевскую власть. Когда в Шотландии появился его старший (на 20 лет) французский кузен Эсме Стюарт, тринадцатилетний король без памяти влюбился в него, назначил лордом-канцлером, дал титул герцога Леннокса. Однако не желавшие делиться узурпированной властью лорды захватили юного короля и, невзирая на его слезные мольбы, заставили под угрозой смерти изгнать фаворита. Король смирился с поражением, научился политическому лавированию, женился на датской принцессе (она осталась единственной женщиной в его жизни) и благополучно произвел на свет нескольких детей, обеспечив тем самым престолонаследие, однако его вкусы не изменились.
Унаследовав после смерти Елизаветы I английский престол, Яков стал приближать к себе и осыпать милостями красивых молодых людей. Все они были гетеросексуалами, и в надлежащее время король помогал им устроить выгодный брак, утешаясь с новым фаворитом. Самым известным из них был двадцатидвухлетний красавец Джордж Вильерс, получивший титул графа, а затем герцога Бэкингема. С помощью многочисленной хищной родни Бэкингем управлял Англией до самой смерти Якова I.
Разумеется, Яков I не считал себя содомитом. В своем политическом трактате Basilicon Doron (1610) он упоминает содомию как одно из самых «ужасных преступлений», которые монарх никогда не должен прощать. Свои нежные чувства к молодым мужчинам он считал одновременно супружескими и отцовскими. Выступая на Тайном совете, король однажды сравнил свои отношения с Бэкингемом с отношением Христа к его любимому ученику: «У Христа был его Иоанн, а у меня есть мой Джордж». В письме Бэкингему Яков выражается так: «Я хочу жить только ради тебя и предпочел бы быть изгнанным в любой конец земли вместе с тобой, чем жить печальной вдовьей жизнью без тебя. И да благословит тебя Бог, мое сладкое дитя и жена, чтобы ты всегда был утешением своему дорогому папе и супругу». Мысль, что такое совмещение ролей кровосмесительно, очевидно, не приходила благочестивому и богословски образованному «защитнику веры» в голову.
Официальная «неназываемость» содомии не исключала наличия обширной художественной литературы, прямо или косвенно описывающей и поэтизирующей «мужскую любовь». Кроме творчества Кристофера Марло, эти чувства рельефно выступают в пасторалях Ричарда Барнфилда (1574—1627) и Эдмунда Спенсера (1552—1599). Пасторальный жанр открывал большие возможности для описания нежных отношений между мужчинами, которые в обыденной жизни вызвали бы насмешки или подозрения. Иногда символичен выбор имен. В пасторали Барнфилда «Нежный пастух» о безответной любви пастуха Дафниса к мальчику Ганимеду литературоведы узнают отношения самого поэта и одного из его соучеников по Оксфорду. Читателям XVII в. этот элегантный гомоэротизм нравился, но в начале XIX в. его стали считать «извращенным».
Больше всего споров вызывает, разумеется, Шекспир. Биографы до сих пор спорят о характере взаимоотношений драматурга с его знатным покровителем, молодым красавцем графом Саутхэмптоном, которому предположительно посвящены многие шекспировские сонеты. Поскольку достоверных данных о жизни Шекспира нет, биографы стараются извлечь максимум возможного из его произведений. Если принять шекспировские сонеты, написанные от первого лица, за личную исповедь, то поэт явно бисексуален:
На радость и печаль, по воле рока,
Два друга, две любви владеют мной:
Мужчина светлокудрый, светлоокий
И женщина, в чьих взорах мрак ночной.
(сонет 144, пер. С. Маршака)
По мнению шекспироведов, первые 126 сонетов адресованы молодому, моложе автора, мужчине благородного происхождения, а последние 28 — черноволосой женщине, возлюбленной автора. Сонеты, обращенные к «смуглой леди», откровенно чувственны. Эротическая привязанность поэта к молодому мужчине менее очевидна: многие ключевые слова имеют несколько разных значений, так что один и тот же сонет можно прочитать и как романтически-дружеский, и как сексуально-эротический (в переводе это полностью утрачивается). По всей вероятности, Шекспир имел в виду и то и другое. «Мужская любовь» в его понимании не исключает возможности параллельной любви к женщине, и эта раздвоенность не переживается как нечто трагическое, непреодолимое. Две любви просто существуют в разных плоскостях:
Тебя природа женщиною милой
Задумала, но, страстью пленена,
Она меня с тобою разлучила,
А женщин осчастливила она.
Пусть будет так. Но вот мое условье:
Люби меня, а их дари любовью.
(сонет 20, пер. С. Маршака)
Хотя, в отличие от сонетов, в шекспировских пьесах нет явной гомоэротики, она присутствует там в скрытых, но понятных для современников Шекспира образах: верной мужской дружбы, влюбленных друг в друга одиноких пастухов, потерпевших кораблекрушение и переодевающихся в женское платье юношей, влюбленных в мальчиков мужчин, пряных «андрогинных» шуток и т. д.
Веселая содомия и бисексуальность представлены и в английской культуре эпохи Реставрации и первой половины XVIII в.31 Пример вольного отношения показывал королевский двор. Родоначальник Оранской династии Вильгельм III (1650—1702) вообще не интересовался женщинами, самым близким к нему человеком был его бывший паж Вильям Бентинк, которого король наградил титулом графа Портлэнда; приписывали ему и нескольких других молодых любовников. Его жена, королева Мария, если верить придворным сплетням и сатирическим памфлетам, относилась к увлечениям мужа равнодушно и решительно предпочитала мужскому обществу женское. Королеву Анну связывали многолетние любовно-дружеские отношения с герцогиней Мальборо.
Лондон конца XVII в. был европейской столицей мужской проституции. Либертины этого периода, такие, как Джон Уилмот, граф Рочестер (1647—1680), считали бисексуальное поведение абсолютно нормальным и даже не пытались его закамуфлировать. При этом рисуются два совершенно разных типа содомитов: бисексуальные, агрессивно-маскулинные либертины и женственные, пассивные «молли» (mollies — один из многочисленных жаргонных терминов, обозначающих проституток), обитатели мужских борделей, носящие женское платье, имеющие женские клички, собственный диалект и т. д.
Главный признак либертинов — не особая сексуальная ориентация, а общая распущенность и отрицание официальной морали. Считалось, что они одинаково опасны как для девочек, так и для мальчиков. Напротив, «молли» образовали нечто вроде гетто, вербовали соответствующую клиентуру, и на них периодически охотилась полиция. Это была первая в новое время городская гомосексуальная субкультура, точнее — подполье.
Некоторые носители однополой любви не были и не считали себя ни «молли», ни содомитами, ни либертинами. Это были всеми уважаемые политики и писатели, связанные друг с другом гомоэротической дружбой, которая завязывалась в школе или в университете и нередко продолжалась всю жизнь, как дружба известного поэта Томаса Грэя (1716-1771) и писателя Хораса Уолпола (1717-1797). О таких отношениях знали, но, если повода для скандала не было, говорить о них было неприлично. Сословная солидарность и закрытые мужские клубы помогали британским аристократам не выносить сор из избы.
Сословно-классовый подход к однополой любви существовал и в других европейских странах. В Пруссии XVIII в. содомитам отсекали голову, а трупы сжигали, причем король Фридрих Вильгельм I самолично проверял все приговоры по таким делам, отклоняя любые доводы судей в пользу снисхождения. Но судебная практика была разной. В 1729 г. тридцатилетний пекарь, признавшийся в том, что дважды «отсосал» у 19-летнего подмастерья, который вскоре после этого умер и смерть приписали «истощению из-за неестественной потери семени», был приговорен к смерти. А барон фон Аппель, которого собственные крестьяне дважды обвиняли в том, что он насильно содомизировал их, оба раза был оправдан, обвинителей же выпороли за клевету32.
По иронии судьбы, сыновья Фридриха Вильгельма I, будущий Фридрих II Великий (1712—1786) и принц Генрих Прусский (1726—1802) тоже питали склонность к мужчинам. Кронпринц Фридрих в юности был весьма миловидным, любил французскую литературу и искусство, играл на флейте и завивал волосы. Солдафон-король ненавидел «женственного» сына, оскорблял и даже бил его. Юный Фридрих пытался бежать из дома со своим другом лейтенантом фон Катте, но заговор был раскрыт и фон Катте обезглавлен на глазах Фридриха, который при этом ужасном зрелище потерял сознание и потом мучился галлюцинациями.
Вступив на трон в 1740 г., Фридрих сразу же расстался, не доводя до развода, с навязанной ему женой, и поддерживал теплые отношения с молодыми мужчинами; впрочем, на государственные дела они не влияли. При всей своей воинственности Фридрих II был одним из самых просвещенных монархов эпохи абсолютизма.
Из более поздних коронованных немецких гомосексуалов следует назвать покровителя Вагнера, романтичного, мистически настроенного и психически неуравновешенного Людвига II Баварского (1845—1886), странная жизнь и загадочная смерть которого до сих пор волнуют воображение художников; его судьбе посвящен последний фильм Лукино Висконти «Людвиг».
«ЛЮБОВЬ, НЕ СМЕЮЩАЯ НАЗВАТЬ СЕБЯ»
«Любовь, которая не смеет назвать себя» в этом столетии — 
то же самое великое чувство старшего мужчины к младшему,
какое было между Давидом и Ионафаном, которое Платон
положил в основу своей философии и которое вы найдете в
сонетах Микеланджело и Шекспира. Эта глубокая духовная
привязанность столь же чиста, сколь и совершенна...
Она красива, утонченна, это самая благородная форма
привязанности. В ней нет ничего неестественного.
Оскар Уайльд
С переходом правосудия из рук церкви в руки государства костры инквизиции постепенно затухают. За весь XVIII в. во Франции сожгли только семерых содомитов, причем пятеро из них обвинялись также в изнасиловании или убийстве. Содомия превратилась из религиозной проблемы в социальную. Как сказал один француз в 1783 г., «этот порок, который некогда называли прекрасным пороком, потому что он затрагивал только вельмож, людей духа и Адонисов, стал таким модным, что сегодня во Франции нет такого сословия, от герцогов до лакеев и простонародья, которое не было бы им заражено»1.
Однако его общественная репутация не стала лучше. Мужская и детская проституция, притоны и тайные сообщества педерастов существовали всегда. С развитием полицейской системы в эпоху абсолютизма информация о них из эпизодической становится систематической. В XVIII в. в парижской полиции был создан специальный отдел для регулярного наблюдения и слежки за «извращенцами». По подсчетам его сотрудников, в 1725 г. в Париже на 600 тысяч населения было 20 тысяч содомитов; к 1783 г. их число удвоилось, сравнявшись с числом проституток (разумеется, полицейская статистика никогда и нигде не была достоверной, каждый отдел стремился прежде всего доказать свою собственную необходимость). Полиция заводила на них досье и периодически устраивала разные провокации, пользуясь подсадными утками и т. п. Но ее подход к делу был откровенно сословным. Хотя в городе процветала торговля детьми, задержанных покупателей-аристократов большей частью сразу выпускали. Не по зубам полиции было и массовое совращение мальчиков в церковных школах и коллежах. По свидетельству современника, «содомитская практика в коллежах кажется настолько всеобщей, что можно только удивляться, встречая детей, которых их учителя пощадили», но полиции нравов такие дела были неподвластны, как и взаимоотношения в самой ученической среде.
Вопросом о причинах и возможных способах предотвращения «преступлений против естества» серьезно интересовались философы эпохи Просвещения.
Шарль Луи де Монтескье (1689—1755) считал их опасность сильно преувеличенной: «Преступления против естества никогда не получат большого распространения в обществе, если склонность к ним не будет развиваться каким-нибудь существующим у народа обычаем, как это было у греков, где молодые люди совершали все свои гимнастические упражнения обнаженными; как это есть у нас, где домашнее воспитание стало редкостью; и как мы видим у на-1 родов Азии, где некоторые лица имеют большое количество1 жен, которыми они пренебрегают, между тем как прочие люди не могут иметь ни одной. Не создавайте благоприятных условий для развития этого преступления, преследуйте его строго определенными полицейскими мерами наравне с прочими нарушениями правил нравственности, и вы скоро увидите, что сама природа встанет на защиту своих прав и вернет их себе»2.
Вольтер (1694—1778), который в молодости пользовался покровительством влиятельных аристократов-содомитов, но сам был, безусловно, гетеросексуален, не питал к однополой любви ни малейшего сочувствия, тем более что он связывал ее с ненавистным ему католическим духовенством. В статье «Так называемая сократическая любовь» (1764) он даже выражал сомнение в том, что древние греки могли относиться к этому пороку терпимо. В полемике со своими врагами, включая Фридриха II Прусского, Вольтер широко пользовался ядовитыми намеками на сей счет. Хотя Вольтер не считал содомию ересью и в более поздней статье высказался против смертной казни за нее, он мотивировал это не гуманитарными, а практическими соображениями: «Эти отбросы лучше было бы похоронить во тьме забвения, чем освещать их в глазах большинства пламенем костров»3.
Кондорсе (1743—1794) сделал к энциклопедической заметке Вольтера следующее маленькое примечание: «Содомия, если она не сопряжена с насилием, не может быть предметом уголовных законов. Она не нарушает прав никакого другого человека»4.
Жан-Жак Руссо (1712—1778), который в отрочестве был сильно напуган приставанием взрослого мужчины, относился к педерастии с отвращением. Однако он сознавал, как трудно признаваться в таких вещах даже самому себе. Дени Дидро (1713—1784), у которого было меньше комплексов, говорит о содомии спокойно: если нет «естественного сосуда» и нужно выбирать между мастурбацией и однополым сексом, то второй способ предпочтительнее. И вообще «ничто существующее не может быть ни противоестественным, ни внеприродным»5. Однако при жизни Дидро этих мыслей не оглашал, а образы лесбиянок у него резко отрицательны.
Итальянский юрист Чезаре Беккариа (1738—1794) в знаменитом трактате «О преступлениях и наказаниях» (1764) проявил большую смелость, осторожно высказавшись в том смысле, что законы против содомии можно вообще отменить, потому что она безвредна и вызывается неправильным воспитанием; кроме того, эти преступления трудно доказуемы, а их расследование порождает много следственных и судебных злоупотреблений.
Убежденным сторонником полной декриминализации однополой любви, ввиду ее социальной безвредности, был английский философ Иеремия Бентам (1748—1832). В многочисленных заметках и статьях на эту тему Бентам последовательно, пункт за пунктом, опровергает все ходячие стереотипы, доказывая, что они логически несостоятельны и к тому же безнравственны. «Чтобы уничтожить человека, нужно иметь более серьезные основания, чем простая нелюбовь к его Вкусу, как бы эта нелюбовь ни была сильна»6. Но опубликовать эти мысли при жизни Бентам не решился.
Тем не менее законодательство постепенно смягчается. В Австрии смертная казнь за содомию была отменена в 1787 г., в Пруссии— в 1794-м. Решающий шаг в ее декриминализации сделала Французская революция. В соответствии с принципами Декларации прав человека, французский уголовный кодекс 1791 г. вообще не упоминает «преступлений против природы». Кодекс Наполеона (1810) закрепил это нововведение, сделав приватные сексуальные отношения между взрослыми людьми одного пола по добровольному согласию уголовно ненаказуемыми. По этому образцу были построены и уголовные кодексы многих других европейских государств. В России, Пруссии, Австро-Венгрии уголовное преследование гомосексуальности продолжалось.
Самой консервативной оказалась Великобритания. В качестве реакции на свободолюбивые идеи Французской революции английские власти в конце XVIII в. даже ужесточили уголовные репрессии. В первой трети XIX в. по обвинению в содомии в Англии было казнено свыше 50 человек. Уличенных всего лишь «в попытке совершить содомию», прежде чем посадить в тюрьму, выставляли к позорному столбу на публичное надругательство разъяренной толпы, которая оскорбляла, а порой увечила и даже убивала несчастных. На иностранцев это производило удручающее впечатление.
Француз Луи Симон записал в своем дневнике в 1810 г.: «Мы только что прочли во всех газетах полный и отвратительный отчет о публичном и жестоком наказании у позорного столба нескольких несчастных, уличенных в грязных непристойностях. Я не могу себе представить ничего более опасного, оскорбительного и неразумного, чем грубость и неограниченная публичность такого наказания. Выставление на показ уродств, о существовании которых лучше вообще не подозревать, загрязняет воображение. И что думать о людях, включая женщин, которые могут часами наслаждаться трусливым и жестоким нанесением побоев и увечий привязанным к столбу и совершенно беззащитным мужчинам!»7
В отличие от прежних времен, когда высокое общественное положение давало иммунитет против судебных преследований, во второй половине XVIII в. обвинение в «неназываемом пороке» стало опасным для людей любого социального статуса. Основанное в 1691 г. Общество для реформы нравов, которое поддерживали влиятельные церковные деятели и несколько монархов, за 46 лет своего существования сумело «разоблачить», обвинив во всевозможных сексуальных грехах, свыше 100 тысяч мужчин и женщин. Тем же занималось созданное в 1802 г. Общество для подавления порока.
Самый богатый человек в Англии, талантливый 24-летний писатель Уильям Бекфорд, обвиненный в 1784 г. в сексуальной связи с 16-летним Уильямом Куртенэ, был вынужден на десять лет покинуть Англию, а по возвращении пятьдесят лет жил затворником в своем поместье Фонтхилл. В 1822 г. бежал из Англии застигнутый на месте преступления с молодым солдатом епископ ирландского города Клогер Перси Джослин. Гомосексуальному шантажу приписывали и самоубийство в августе того же года министра иностранных дел лорда Кэстльри.
Те же причины удерживали за границей лорда Байрона (1788—1824). Любовная жизнь Байрона была очень запутанной и сложной. Наряду с увлечением женщинами, с которыми поэт обращался крайне жестоко (по его собственному признанию, его единственной настоящей любовью была двоюродная сестра Августа), он еще в школе испытывал нежные чувства к мальчикам. «Школьная дружба была для меня страстью (я был страстен во всем), но, кажется, ни разу не оказалась прочной (правда, в некоторых случаях она была прервана смертью)»8. Его отношения с лордом Клэром и Эдвардом Лонгом оставались, по-видимому, дружески-романтическими. Страстная любовь 17-летнего Байрона к 15-летнему певчему из церковного хора Джону Эдлстону, которому он посвятил свои первые стихи, была одной из самых сильных привязанностей поэта. Смерть юноши была для Байрона тяжелым ударом. Посвященные Эдлстону элегии он зашифровал женским именем Тирзы. В произведениях Байрона есть и другие гомоэротические намеки и образы.
Неудачный брак и слухи о его гомосексуальности сделали Байрона парией в лондонском высшем свете и заставили покинуть Англию. В Греции он чувствовал себя во всех отношениях свободнее. Его последней любовью был 15-летний грек Лукас, о котором Байрон всячески заботился, хотя не видел с его стороны взаимности. После смерти Байрона его друзья и душеприказчики сожгли некоторые личные документы, которые могли бы скомпрометировать его в английском общественном мнении. Тем не менее, слухи ходили, а некоторые реальные гомоэротические приключения Байрона использованы в опубликованной под его именем в 1853 г. якобы автобиографической поэме «Дон Леон» (автор этой подделки до сих пор неизвестен).
Смертная казнь за содомию была в Англии заменена 10-летним тюремным заключением только в 1861 г. (в 1841 г. парламент это предложение отклонил).
Почему же, несмотря на либерализацию законодательства, буржуазное общество оказалось в этом вопросе столь нетерпимым? Рыночная экономика и политическая демократия требуют, чтобы социальное поведение людей было организованным, предсказуемым, рациональным, в чем-то единообразным. В отличие от феодального общества, оно держится не на сословных привилегиях, а на одинаковом для всех праве. Сексуальность, которая по определению спонтанна, изменчива и непредсказуема, в эту систему взглядов не вписывается. Любовь кажется буржуазному сознанию опасной и разрушительной силой, которую вводят в приемлемые рамки только узы законного брака (узы = цепи, нечто противоположное свободе).
Хотя само гомосексуальное желание не зависит от сословной и классовой принадлежности, оправдать и принять его могли только стоявшие выше закона аристократические верхи, либо, наоборот, самые низы, деклассированные люмпены, у которых закона вообще не было.
Воспитанному в духе сословных привилегий аристократу чужда идея равенства: я буду делать, что хочу, а другим нельзя. Буржуа спрашивает: «А что, если так будут поступать все?» и, естественно, приходит в ужас: люди перестанут рожать детей, исчезнут брак и семья, рухнет религия и т. д. и т. п. До признания индивидуальных различий, которые, не будучи сословно-классовыми, могут, именно в силу своей индивидуальности, относительно мирно сосуществовать с другими стилями жизни, буржуазному обществу XIX в. было еще очень далеко. Его сексуальная мораль была прокрустовым ложем для всех, но особенно плохо приходилось тем, кто «отличался».
Христианское противопоставление возвышенной духовной любви и низменной чувственности было возведено в абсолют. В системе викторианских представлений сексуальная близость, независимо от обстоятельств и мотивации, безнадежно снижала моральный уровень взаимоотношений. Утратившая невинность женщина переставала быть не только уважаемой, но зачастую и желанной. Один английский пастор рассказывал, что когда однажды мальчиком он подумал, что невинная чистая девушка станет его женой, он испытал не вожделение, а чувство жалости по поводу ее унижения9.
Применительно к однополым отношениям, которые нельзя было освятить браком, это означало, что ради сохранения самоуважения люди вынуждены были обманывать не только других, но и самих себя, представляя свое влечение исключительно духовным и бестелесным. Однополая любовь была обречена оставаться неназываемой, выступать под чужим именем и не иметь права на телесную реализацию.
Могут ли мужчины любить друг друга? Да, но только если эта любовь несексуальна и называется дружбой. Но сентиментально-романтическая дружба очень часто, особенно у молодых людей, имеет гомоэротическую подоплеку. «Что такое дружба или платоническая любовь, как не сладостное слияние двух существ? Или созерцание себя в зеркале другой души?»10—вопрошал юный Фридрих Шиллер. Дружеские письма немецких романтиков неотличимы от любовных. Клемент Брентано и Людвиг фон Арним, Фридрих Шлегель и Фридрих Шлейермахер даже называли свои отношения «браком». Вплоть до середины XIX в., когда такие чувства стали вызывать подозрения, философы не боялись говорить даже, что дружба между мужчинами имеет не только духовный, но и телесный характер.
Эта эпоха была по-своему наивной и целомудренной. В первой половине XIX в. друзья могли жить в одной комнате, даже спать в одной постели, и их никто не в чем не подозревал. В одних случаях это способствовало телесному сближению. В других случаях соблазн героически преодолевали. А третьи ни к чему «этакому» и не стремились.
Второй способ оправдания однополой любви — ее эллинизация. Не имея идейной опоры в христианской культуре, гомосексуалы находили ее в античности. Примеры мужского воинского братства были веским аргументом против представлений о «женственности» однополой любви, а достижения античной культуры, считавшей мужскую любовь нормальной, доказывали ее нравственное величие и творческий потенциал. Гомоэротические интересы стимулировали изучение античности и одновременно черпали в ней поддержку и вдохновение. Немецкий археолог и историк искусства Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768) всегда был неравнодушен к красивым юношам, писал им пламенные любовные письма (и был убит пригретым им случайным попутчиком), изучение античности открыло ему новый эстетический и моральный идеал мужской красоты, который он сделал достоянием своих образованных современников.
Но хотя классическая филология и история искусства сделали «греческую любовь» респектабельной, они были вынуждены, вольно или невольно, интеллектуализировать и десексуализировать ее, доказывая, как знаменитый Оксфордский профессор Уолтер Патер (1839—1894), что красота греческих скульптур была бесполой и неэротической. А уж что делали древние греки в постели, и вовсе оставалось загадкой.
Греческие и римские тексты, изучавшиеся в английских школах и университетах, подвергались жесткой цензуре и даже фальсификации. Упоминания о мужской любви исключались, а дружба рисовалась исключительно духовной. Слово «любовник» переводилось как «друг», «мужчина» — как «человек», «мальчик» — как «молодой человек». «Пир» Платона не изучали вовсе. Цензурные ограничения создавали у юношей ложные, идеализированные представления об античной культуре и одновременно стимулировали интерес к тому, что от них так тщательно скрывали. Английский поэт Перси Биши Шелли, переводивший греческую классику, искренне не мог поверить, что обожаемые им древние греки любили друг друга не только духовно, но и телесно. Подобные предположения казались ему «смешными и оскорбительными».
Еще труднее было осознать собственные чувства и склонности. Отпрыски аристократических фамилий, где гомосексуальность была семейной традицией, рано научались жить двойной жизнью, понимая, что если ты сумеешь избежать скандала, делать можно все, что угодно. Выходцам из среднего класса и духовного сословия, которые всерьез принимали внушенные им ценности и нравственные принципы, было гораздо труднее. Многие из них не могли ни лицемерить, ни принять собственную сексуальность. Отсюда — трагическая разорванность и противоречивость их самосознания и поведения.
Знаменитые английские мужские аристократические школы (Итон, Харроу и др.) были интернатами, мальчики не только учились, но и жили вместе. Раздельное обучение, тем более разновозрастное и интернатное, всегда благоприятствует однополым влюбленностям и сексуальным контактам. В этих «сексуальных концлагерях» гомоэротические традиции и нравы передавались из поколения в поколение".
Первый приказ, который получил от одного из своих соучеников в 1817 г. будущий писатель Уильям Теккерей, как только он появился в школе, был: «Приди и трахни меня»12. Жалобы на «грубость и животность в спальнях» — общее место школьных воспоминаний. Писатель Робин Моэм (1916—1981) рассказывает, что едва он устроился в своей комнате в Итоне, как пришел одноклассник, спросил, мастурбирует ли он, ощупал его половые органы, объяснился в любви и мгновенно уговорил отдаться; связь эта продолжалась два года13.
Сексуальным контактам между мальчиками способствовала не только сексуальная депривация, но и многое другое: общие постели (в Харроу мальчики спали по двое до 1805 г.), отсутствие возможностей для уединения (в некоторых школах туалеты не запирались, а то и вовсе не имели дверей), публичные порки, которые осуществляли не только учителя, но и старшие ученики, и конечно же абсолютная власть старших над младшими. Эта власть была одновременно групповой (в школе всем распоряжался старший, шестой класс, и каждый старшеклассник мог приказывать любому младшекласснику) и индивидуальной. Старшеклассник мог сделать младшего своим «фагом» (fag), слугой, который беспрекословно обслуживал хозяина, чистил его обувь, убирал постель и т. п. и за это пользовался его покровительством. Быть фагом авторитетного шестиклассника было почетно, а красивый фаг, в свою очередь, повышал престиж хозяина.
Мужские, тем более подростковые, сообщества всегда отличаются жестокостью и повышенной сексуальностью. Английская школьная система, ориентированная на воспитание будущих лидеров, сознательно культивировала агрессивную маскулинность. Центром всей школьной жизни были соревновательные спортивные игры (регби, футбол и т. д.), участие и успех в них определяли статус мальчика в школе и отношение соучеников значительно больше, чем учебные успехи. В спортивных играх была и своя эротика, удовлетворявшая мальчишескую потребность в телесных контактах. Силовые атлетические контакты считались несексуальными, но кто мог это гарантировать?
Культ групповой солидарности, товарищества и дружбы, часто имеющий неосознанную гомоэротическую окрашенность, красной чертой проходит через английскую, да и всякую другую, школьную повесть. Если первые влюбленности в девочек, возникновению которых благоприятствует совместное обучение, в дальнейшем перекрываются более серьезными взрослыми романами и становятся для юноши только вехами взросления и роста, то гомоэротические влюбленности, именно потому, что они большей частью остаются невостребованными и нереализованными, сохраняются в памяти как нечто совершенно особенное и невообразимо прекрасное, по сравнению с чем взрослая любовь к женщинам иногда кажется ничтожной.
Самый яркий человеческий документ викторианской гомосексуальности — автобиография уже знакомого нам Джона Аддингтона Саймондса (1840—1893)14. Сын богатого и властного лондонского врача, рано потерявший мать, болезненный и нежный мальчик, Саймондс с раннего детства чувствовал свою сексуальную необычность. В 8 лет ему часто снилось, что он сидит на полу, окруженный голыми матросами, которые делают с ним что-то сексуальное, а он с удовольствием называет себя их «грязной свиньей» (на самом деле он никогда не видел голого мужчины). Миловидный мальчик, Саймондс считал себя уродливым и непривлекательным, его учебные успехи в начальной школе были посредственными, тем не менее он верил, что должен совершить что-то великое.
В Харроу он чувствовал себя одиноким, сторонился соревновательных силовых игр, не мог ни бросать мяч, ни свистеть, как другие мальчики, и мучительно им завидовал. Хотя его неудержимо привлекали большие и сильные мальчики, грубая чувственность одноклассников его отталкивала: «Каждый симпатичный мальчик имел женское имя и был либо публичной проституткой, либо «сукой» (bitch) одного из старших учеников. «Сукой» назывался мальчик, отдававшийся другому для любви. Разговоры в спальнях и в классах были невероятно грязными. Там и сям можно было видеть онанизм, взаимную мастурбацию, возню голых мальчиков в постели. Во всем этом не было ни утонченности, ни чувства, ни страсти, одна только животная похоть»15. С греческой любовью, о которой грезил Саймондс, тут не было ничего общего.
Когда в январе 1858 г. его одноклассник Альфред Претор в доверительном письме похвастался Саймондсу, что стал любовником директора школы доктора Вогэна и в доказательство показал любовную записку последнего, Саймондс почувствовал себя задетым. Дождавшись окончания школы, чтобы самому остаться в стороне, он передал доверенные ему интимные письма своему отцу, который угрозой позорного разоблачения заставил Вогэна уйти в отставку и отказаться от предложенного ему епископского сана. Причины внезапного крушения блестящей карьеры Вогэна стали известны лишь много лет спустя, после его смерти. Одноклассники, знавшие о грязной роли Саймондса в этом деле, навсегда порвали с ним отношения.
Донести на учителя было гораздо проще, чем совладать с собой. Весной 1858 г. во время церковной службы Саймондс был поражен голосом и внешностью мальчика-певчего Уилли Дайера. Утро своей первой встречи с Уилли Саймондс считал днем рождения своего подлинного Я. Но что он мог сделать? За все время их романа застенчивый Саймондс лишь дважды поцеловал мальчика в губы, причем в первый раз едва не потерял сознание от страсти. Среди его оксфордских профессоров и товарищей было много открытых приверженцев «греческой любви», с которыми он мог говорить, не боясь разоблачения. Но совместить любовь с чувственностью он не мог. Узнав о дружбе сына с Уилли, Саймондс-старший потребовал прекратить компрометирующие отношения, и тот послушно пожертвовал своей первой любовью, хотя несколько лет тайно переписывался с Уилли и оплатил его профессиональное обучение.
Расставшись с Уилли, Саймондс влюбился в другого мальчика-певчего Альфреда Брука. Это увлечение было гораздо чувственнее первого. Сильное тело Альфреда терзает воображение Саймондса, лишает его покоя и сна. В своих дневниках он описывает не только легкие волосы, блестящие темно-синие глаза и вибрирующий голос юноши, но и его мускулистые бедра и «большие похотливые яйца»16. Казалось бы, дебют состоялся? Альфред, поддерживавший небескорыстные отношения с богатыми оксфордскими студентами, готов отдаться Саймондсу, но тот среди ночи отсылает его: он мечтает о мужском теле, но не может унизиться до физического контакта.
Сексуальная неудовлетворенность вызывает нервное перенапряжение. Чтобы избавиться от гомоэротических наваждений, Саймондс старается увлечься женщинами. Врач, к которому его направил отец, рекомендует завести любовницу или жениться. В 1864 г. 23-летний Саймондс женился. Он уважает и, как ему кажется, любит свою жену. В первую брачную ночь его половой орган оказался достаточно мощным и готовым к работе, хотя, как и его хозяин, не знал, что нужно делать: «природа отказалась показать мне, как осуществлять акт»17. Через несколько дней все наладилось и Саймондс с женой в положенные сроки произвели на свет четырех дочерей. Но в первые же дни брака Саймондс обнаружил, что, хотя физический контакт с женщиной не вызывает у него отвращения, он оставляет его холодным.
Путешествуя по Европе, Саймондс завязывает дружеские отношения с юношами из простонародья, которые позволяют странному англичанину трогать их и любоваться их нагими телами; они пошли бы и на большее, но Саймондс не знает, что ему нужно. Платный, коммерческий секс для него морально и психологически неприемлем.
Осенью 1868 г. знакомый директор школы пригласил Саймондса встретиться с группой старшеклассников, и тот сразу же влюбился в 17-летнего Нормана Мура. Мур был сексуально искушеннее Саймондса, спать с мужчинами ему было не в новинку, он благосклонно принял объяснение Саймондса в любви и стал его учеником и другом. Норман часто бывает у Саймондса в доме, вызывая ревность его жены (после объяснения с мужем она поняла и приняла эти отношения). Саймондс водит его по театрам, берет с собой в поездку по Европе, они живут вместе, спят в одной постели, предаются любовным ласкам, Саймондс говорит о нем с друзьями, посвящает ему стихи. Но постоянные романы Мура с младшими мальчиками вызывают у него ревность.
В феврале 1877 г. Саймондс впервые в жизни провел ночь с молодым солдатом в лондонском мужском борделе и его поразила спокойная простота молодого человека, для которого в сексе не было ничего позорного или противоестественного. После этого, читая лекцию о ренессансной Флоренции в рафинированной аудитории, Саймондс вдруг почувствовал, что душа его не здесь, она «жаждет солдата»18. Он завязывает интимную дружбу с 19-летним швейцарцем Христианом Буолем, который спит с ним в одной постели, позволяя любоваться «нагим великолепием своего совершенного тела»19. «Он принимал меня таким, какой я есть, а я не просил ничего, кроме его близости. Для меня было достаточно просто быть с ним»20. Когда Буоль, при материальной поддержке Саймондса, женился на любимой Девушке, ему наследовали другие молодые крестьяне, почтальоны, лесорубы, ремесленники и т. д. Последней любовью Саймондса был 24-летний венецианский гондольер Анджел о Фусато, которому он помог жениться на любимой Женщине и посвятил несколько стихов.
Современным людям, выросшим в атмосфере сексуальной свободы, поведение и рассуждения Саймондса могут показаться странными: он смущается, стыдится телесной стороны секса, ищет оправданий своей «извращенности». Но именно это и делает его типичным викторианцем.
Конечно, не все викторианцы были такими закомплексованными. Тем не менее выбор, не всегда сознательный, между принятием или подавлением своей гомоэротики, или ее сублимацией в творчестве или переводом в другой социальный контекст (коммерческий секс или «дружба» с юношами из народа) мало кому давался легко.
Первоначальное викторианское понимание однополой любви было аристократически-эстетским. Постепенно ее образ демократизируется. Причины этого были довольно прозаическими. Поскольку гомосексуальные отношения с людьми собственного круга жестко табуировались, для удовлетворения сексуальных потребностей нужно было спускаться по социальной лестнице вниз («натуральные» джентльмены тоже начинали сексуальную жизнь с проститутками или с прислугой). В рабочей среде на эти вещи смотрели проще. Из-за жилищной скученности мальчики часто спали в одной постели, им не приходилось стесняться друг друга. Кроме того, им нужны были деньги. Принимая ухаживания богатого покровителя, юноша из рабочей среды, даже если однополый секс ему самому доставлял удовольствие, не должен был задумываться, не является ли он извращенцем. У него был ясный мотив — деньги, который безусловно перекрывал все остальное. На одном из судебных процессов 1890-х годов семнадцатилетний лондонец Чарльз Сикбрум показал: «Меня спросили, согласен ли я лечь в постель с мужчиной. Я сказал «нет». Он сказал: «Ты получишь за это четыре шиллинга» — и убедил меня»21.
Для представителей средних слоев все было сложнее. В обществе королевских гвардейцев, матросов и молодых рабочих, они чувствовали себя в большей безопасности, чем в собственной среде: тут все было анонимно, а от неприятностей можно было откупиться. Но кроме секса, викторианцам были необходимы иллюзии. Образы сильных, маскулинных и потенциально опасных молодых самцов особенно волновали их эротическое воображение по контрасту с их собственной, и всего своего класса, изнеженностью. Соблазн брутального пролетарского секса в противоположность импотенции господствующего класса отлично выражен Дэвидом Генри Лоуренсом в «Любовнике леди Чаттерли». В гомоэротическом варианте это выражалось еще сильнее (Лоуренс и сам был не чужд подобных чувств).
Писатель Э[двард] М[орган] Форстер (1879—1970) мечтал «любить сильного молодого мужчину из низших классов и быть любимым им»22. Его первым настоящим сексуальным партнером стал в 1915—1919 гг. молодой трамвайный вагоновожатый в Александрии Мохаммед эль Адл, а самой большой и длительной любовью Форстера был полицейский Боб Бэкингем, их отношения продолжались и после женитьбы Боба (его жена приняла старого писателя, Форстер даже умер у них дома). В представлении младшего современника и друга Форстера Джозефа Рэндольфа Аккерли (1896— 1967), «идеальный друг» должен быть «животным человеком. Совершенное тело самца, всегда готовое к услугам с преданностью верного и не рассуждающего зверя»23.
Поскольку большинство этих рафинированных интеллектуалов придерживались левых политических взглядов, эротическая романтизация дополнялась социально-политической идеализацией «простого человека». Юноши из рабочей среды казались им воплощением цельности, моральной чистоты, отзывчивости и эмоционального тепла, а их собственные сексуальные отношения с ними выглядели проявлением демократизма, нарушением сословных и классовых границ. Отдаваясь пареньку из низов, которого он содержал и старался окультурить, рафинированный интеллигент не просто удовлетворял свой сексуальный мазохизм, но символически отказывался от классовых привилегий, восстанавливал социальную справедливость и равенство. Влечение к молодому рабочему выражало любовь к рабочему классу и готовность служить ему. Роман с юным пролетарием был чем-то вроде социалистической революции в одной отдельно взятой постели.
Это переплетение сексуальной потребности с интеллигентским социальным мазохизмом, чувством вины перед обездоленными и их идеализацией (народничество, марксистская утопия рабочего класса) существовало и в гетеросексуальном варианте (идея женитьбы на проститутке для спасения «падшей женщины»), но среди гомосексуалов оно было значительно сильнее. Хотя эти иллюзии постоянно разрушались жизнью — «простые» юноши при ближайшем рассмотрении оказывались, как правило, примитивными, интеллектуально неразвитыми и к тому же меркантильными, воспринимавшими своих покровителей как дойных коров, — сентиментальным интеллигентам было трудно избавиться от стереотипов, в которых сексуальная утопия так красиво сливалась с социальной, а их собственные, не до конца принятые, сексуальные потребности возводились в ранг «миссии». Гонимая эротика порождала властную потребность добиваться освобождения не только себе подобных, но и вообще всех угнетенных. Среди гомосексуалов первой половины XX в. были чрезвычайно сильны леворадикальные, марксистские и анархические идеи. Именно это помогло в 1930-х годах ГПУ практически бесплатно завербовать в свои агенты молодых кембриджских интеллектуалов Кима Филби, Гая Берджесса и их друзей.
Новые социальные контексты рождали потребность в новом самосознании и новом определении сущности однополой любви. Религиозное понятие «порока» давно уже себя исчерпало. Понятие «преступления» также вызывало возражения, при наличии добровольного согласия тут нет жертвы. Новую парадигму для объяснения, а фактически — для социального конструирования однополой любви дали сексологи, которые не только прорвали завесу молчания и способствовали либерализации законодательства, но и дали гомосексуалам новый стержень для самосознания и социальной идентичности.
Быть больным неприятно, но лучше, чем преступником и вообще «неназываемым». В жизни Оскара Уайльда был период, когда он постоянно говорил о «Сексуальной психопатии» Крафт-Эбинга. Марсель Пруст читал Крафт-Эбинга и Эллиса. Французский писатель американского происхождения Жюльен Грин (р. 1900) с детства влюблялся в мальчиков, но понятия не имел, что это значит, пока в студенческие годы такой же закомплексованный приятель не дал ему книгу Эллиса: «Оставшись один, я открыл книгу, и она меня потрясла...В течение нескольких минут весь мир изменил свой облик в моих глазах, стены моей тюрьмы исчезли, как туман под дуновением ветра. Оказывается, я не один»24.
Сексологические идеи и понятия быстро стали достоянием массовой прессы и художественной литературы. Литературные персонажи и их авторы приняли предложенные медициной образы и стали разыгрывать предусмотренные сценарием роли. Однако медикализация однополой любви, как и сексуальности вообще, будучи исторически неизбежной, означала также большие социальные и психологические издержки. Не уничтожая старой стигмы, медицинская концепция гомосексуальности придала ей необычайную стабильность. Если человеку говорили, что он преступник, он мог протестовать, доказывая чистоту своих намерений. Против врачебного диагноза он был бессилен: доктор знает лучше. Максимум, на что могли рассчитывать больные люди, — снисходительное и подчас брезгливое сочувствие: да, конечно, это не их вина, но все-таки...
Неоднозначными были и сдвиги в общественном сознании. Психологизация гомосексуальности сделала видимыми такие ее признаки, которым раньше не придавали значения. Сверхбдительные викторианцы, по невежеству, могли не замечать даже самых очевидных проявлений гомоэротизма. Это распространялось и на искусство. Известный английский художник Генри Скотт Тьюк, «Ренуар мальчишеского тела», рисовал очаровательных нагих мальчиков, но поскольку их гениталии были прикрыты, никаких проблем у художника не возникало. Не видели гомоэротических мотивов в творчестве Редьярда Киплинга, любимого поэта королевы Виктории лорда Альфреда Теннисона (1809—1892) или Уолтера Патера.
В хвалебной рецензии на сборник стихов преподобного Эдвина Эммануила Брэдфорда (1860—1944) в журнале«Westminster Review» говорилось: «Дружба между двумя мужчинами и особенно дружба между мужчиной и мальчиком — главная тема многих стихов доктора Брэдфорда. Он, как Платон, чувствителен к красоте незагрязненной юности». Между тем некоторые стихи Брэдфорда, мягко говоря, наводят на размышления. В стихотворении «Наконец!» тринадцатилетний мальчик по дороге из церкви форменным образом объясняется своему наставнику в любви, и тот с восторгом ее принимает: «Что я сказал или сделал — абсолютно неважно; я видел, что нравоучения не нужны. Наверное, мы вели себя как пара глупцов, но никто этого не видел и не слышал... Я никогда не забуду ту июньскую ночь, когда запах сена или свет луны заставили застенчивого мальчика сломать лед — в конце концов, пора это было сделать»25. Позже, когда блаженное неведение сменилось опасливым полузнанием, такая, в самом деле невинная, педофильская лирика могла бы дорого обойтись автору.
Еще тщательнее маскировались гомоэротические чувства в пуританской Америке. Как и в Европе, единственным морально приемлемым контекстом для выражения этих чувств была дружба между мужчинами, в которой чувственность оставалась неосознанной или сублимированной. Такие отношения ярко описывали философ-неоплатоник Ральф Уолдо Эмерсон (1803—1882), переживший в годы своей учебы в Гарварде сильную влюбленность в одноклассника, и его друг и единомышленник писатель Генри Дейвид Торо (1817-1862).
Хотя Герман Мелвилл (1819—1891), в отличие от одинокого Торо, был женат и имел четверых детей, он не мог найти человека, который бы удовлетворил его потребность в любви26. В юности Мелвилла одолевала романтическая тяга к южным морям и приключениям, он побывал юнгой, матросом и китобоем, прожил несколько месяцев среди полинезийцев. Море для него — совсем особая стихия. Главное очарование мореплавания — принадлежность к замкнутому мужскому сообществу, В сложной форме философско-приключенческого романа Мелвилл описывает мужскую дружбу, которая преодолевает все границы повседневного быта, включая социальное и расовое неравенство. Эти отношения не лишены и телесности. Лирическому герою «Моби Дика» юному Измаилу приходится из-за отсутствия в гостинице отдельного номера провести ночь в одной постели со страшным гарпунщиком Квикегом. «Назавтра, когда я проснулся на рассвете, оказалось, что меня весьма нежно и ласково обнимает рука Квикега. Можно было подумать, что я — его жена»27. В «Моби Дике» много фаллических символов. Выдавливание спермы кита доставляет китобоям особое удовольствие. Мелвилл различает мужскую дружбу и обычное корабельное мужеложство, которое просто воспроизводит существующую в гетеросексуальных отношениях структуру власти. Противопоставляя совместную или взаимную мужскую мастурбацию содомии, он видит в этом не только эротический, но и социальный смысл: вместе «кончать» — нечто совсем другое, чем драться друг с другом или сообща охотиться на китов28. Многие гомоэротические образы и аллюзии Мелвилла, как и его младшего современника, классика американской литературы Генри Джеймса (1843—1916), расшифрованы только в последние десятилетия.
Достаточно зашифрован и самый знаменитый из американских «голубых» классиков Уолт Уитмен (1819—1892). Уитмена привлекали юноши из рабочей среды, в которых он видел воплощение мужественности и нравственных достоинств, и раненые мальчики-солдаты (некоторым из них было по 13—15 лет), за которыми поэт ухаживал в госпитале в годы Гражданской войны и потом обменивался нежными письмами. «Я люблю мальчиков, которым нравится, что они мальчики, и мужчин, которые остаются мальчиками. С какой стати мужчина должен отказываться быть мальчиком?» — писал он в старости29. Один из друзей поэта называл его «великой нежной матерью-мужчиной»30. Хотя на прямой вопрос Карпентера о природе его чувств поэт ответил уклончиво, в «Листьях травы» и в сборнике «Каламус» (от греческого calamos — тростник, от которого произошло название свирели, распространенного символа любви между мужчинами) Уитмен любовно воспевает мужское братство, говорит об объятиях и поцелуях между мужчинами и употребляет слова «друг» и «любовник» как синонимы.
Мужчина или женщина, я мог бы сказать вам, как я люблю вас, но я не умею,
Я мог бы сказать, что во мне и что в вас, но я не умею, Я мог бы сказать, как томлюсь я от горя и какими пульсами бьются мои ночи и дни31.
Поэзия Уитмена не была исключительно гомоэротической, и это сделало ее достоянием широкого круга людей, но подготовленные личным опытом читатели чувствовали ее скрытый подтекст.
Чтобы индивидуальные психосексуальные особенности превратились в социальную идентичность, нужна была гласность. И она действительно пришла в конце XIX в. в виде серии отвратительных скандалов и судебных процессов.
Героем одного из них был Оскар Уайльд (1852—1900). Гомоэротизм знаменитого драматурга не был в Англии большим секретом. Его манеры и дружеские связи вызывали пересуды еще в студенческие годы в Оксфорде. Уайльд переписывался с Саймондсом, во время поездки в США встречался с Уитменом. Увлечения красивыми мальчиками оставались эстетски-платоническими и не помешали Уайльду жениться и произвести на свет двоих сыновей. Впервые Уайльда в 1886 г. соблазнил 17-летний студент Роберт Росс,«маленький Робби».Их недолгая связь открыла Уайльду его подлинную сущность, он перестал жить с женой (та не догадывалась об истинной причине охлаждения мужа), зато его стали постоянно видеть в обществе юных проститутов. Главной любовью Уайльда в начале 1890-х годов был 25-летний Джон Грэй, фамилию которого он дал своему знаменитому литературному герою; имя Дориан вызывало в памяти дорическую любовь.
«Портрет Дориана Грея» (1890), подобно пьесам Уайльда, стал знаменем эстетизма и раздражал консерваторов язвительными нападками на обыденную мораль, скепсисом и идеей вседозволенности. Это было также первое изображение однополой любви в серьезной английской литературе. Хотя прямо о ней ничего не сказано, подготовленному читателю все достаточно ясно. Лорд Генри женат, но жена его оставила. Он снимает для себя и Дориана домик в Алжире (любимое место отдыха английских гомосексуалов) и стремится духовно оплодотворить молодого человека. Сесиль Холуорд откровенно влюблен в Дориана, сравнивая его лицо с лицом Антиноя. Дориан понимает, что чувство художника к нему — из той же категории любви, какую испытывали Микеланджело, Монтень, Винкельман и Шекспир. Подозрительно выглядело и любование автора красотой своего героя, хотя его отношение к нему неоднозначно — повесть могла читаться и как история развращения юноши опасными идеями лорда Генри. После публикации книги крупнейший английский книгопродавец отказался распространять ее, считая «грязной», однако она имела шумный успех среди молодежи и за рубежом.
К несчастью Уайльда, среди его страстных поклонников оказался начинающий поэт, 21-летний красавец лорд Альфред Дуглас (1870—1945). Перечитав «Портрет» не то 9, не то 14 раз, он написал Уайльду письмо, они встретились и вскоре стали любовниками. Юный Бози, как называли его друзья, по-своему любил Уайльда, но это был типичный Нарцисс, который может только брать. Он разоряет и компрометирует Оскара, втягивает его в отношения с мальчиками-проститутами, они соперничают между собой из-за этих мальчиков. Бози забывает в карманах любовные письма Уайльда, и тот вынужден выкупать их у шантажистов. Оскар и Альфред живут вместе, показываются в свете, давая пищу сплетням. Буйный и вздорный характер Бози провоцирует частые ссоры, Уайльд несколько раз пытается порвать отношения, но у него не хватает характера, — как только Бози просит прощения, Уайльд сдается.
В дело вмешивается отец Бози, старый маркиз Куинсбери. Не найдя общего языка с сыном, который его ненавидит, Куинсбери послал Уайльду открытую записку, в которой назвал его «сомдомитом» (именно так). Благоразумные друзья советовали Уайльду пренебречь оскорблением или на время уехать за границу, но под нажимом Бози Уайльд возбуждает дело о клевете. Это была большая глупость. Литературные обвинения и буквальное истолкование любовных писем к Бози Уайльду удалось отвести, но когда адвокаты маркиза предъявили суду список из 13 мальчиков, с указанием дат и мест, где писатель с ними встречался, он стал из обвинителя обвиняемым.
На первом суде Уайльд держался героически, защищал чистоту своих отношений с Дугласом и отрицал их сексуальный характер. Его речь, из которой взят эпиграф к этой главе, произвела на публику впечатление. Доказать «чистоту» отношений с юными проститутами было сложнее. Уайльд и тут был блестящ.
- «Почему вы общались с этими юношами?
- Я люблю юность (смех).
- Вы возводите юность в ранг божества?
- Мне нравится изучать молодых во всем. В молодости есть что-то чарующее»32.
Но дело было заведомо безнадежным. Куинсбери был оправдан, а против Уайльда возбуждено уголовное дело. Друзья советовали ему бежать во Францию, он отказался, был арестован и посажен в тюрьму (Бози благоразумно укрылся во Франции). В итоге нового процесса Уайльд и один из проститутов были приговорены к двум годам каторжной тюрьмы. Началась дикая травля в печати.
«Никогда еще нам не преподавался более драматичный и своевременный урок попусту растраченной жизни, — писала «London Evening News». — Англия терпела этого Уайльда и ему подобных слишком долго. Прежде чем он нарушил законы своей страны и оскорбил человеческое достоинство, он был социальной чумой, центром интеллектуальной коррупции. Он был одним из верховных жрецов той школы, которая атакует все здоровое, мужское, простые идеи английской жизни, противопоставляя им ложных богов декадентской культуры и интеллектуального разврата... Ему и таким, как он, мы обязаны распространением морального разложения среди молодых людей, чьи способности могли бы сделать честь их стране... Судьба Уайльда научит их, что талант не оправдывает пренебрежения ко всем моральным запретам...»33
За этим — два года тюремного заключения (Уайльд рассказал о них в «Балладе Редингской тюрьмы»), отягощенные напряженными отношениями с Дугласом, которого Уайльд продолжал любить и в то же время считал виновником своих несчастий. В обращенной к Альфреду исповеди De Profundis (1897) он не только сводит их личные счеты, но и защищает свою любовь против жестокого общества и несправедливых законов. Однако силы Уайльда были подорваны. После освобождения в мае 1897 г. он живет во Франции, снова сходится с Бози, они не могут жить ни вместе, ни друг без друга («Я люблю его, как любил всегда, с чувством трагедии и гибели»34). Опять непосильные расходы, общие мальчики, безденежье, отвернувшиеся друзья. Самым верным оказался «маленький Робби», который после смерти Уайльда как его литературный душеприказчик расплатился с долгами писателя и помогал его детям; после смерти его прах захоронен в могиле Уайльда на кладбище Пер Лашез.
Процесс Уайльда многих напугал, но в его лице геи приобрели символическую фигуру мученика, очень важную для их будущего освободительного движения.
Другая серия скандалов, с явной политической подоплекой, разразилась в Германии. В ноябре 1902 г. покончил самоубийством богатейший промышленник, глава знаменитого концерна Фридрих Крупп, после того как левая пресса разоблачила гомосексуальные оргии на его вилле на острове Капри. Вскоре затем журналист Гарден разоблачил гомосексуальные связи нескольких лиц из ближайшего окружения Вильгельма II, включая личного друга кайзера князя Эйленбурга-и-Хертфельда и племянника знаменитого фельдмаршала графа Куно фон Мольтке.
Подобно Уайльду, оскорбленные аристократы обратились в суд и категорически отрицали свою гомосексуальность. Да, говорил Эйленбург, «я был в юности восторженным другом и горжусь этим... Одна из тончайших немецких добродетелей — способность к дружбе. У меня были глубокие отношения с мужчинами, которым я писал восторженные письма, и я не жалею об этом. Мы знаем, что наши великие герои, Гете и другие, тоже писали своим друзьям нежные письма»35. Но перед свидетельством баварского рыбака Эрнста, сексуальными услугами которого он пользовался в своем родовом замке, князь был бессилен.
Для Эйленбурга эти услуги не имели абсолютно ничего общего с его отношениями с Мольтке. Для молодого Эрнста эпизодические сексуальные контакты с князем были не только выгодны, но и почетны. Националистически настроенная буржуазия не желала понимать этих тонких различий. Для нее гомосексуальность была просто знаком и символом социального разложения.
Скандальные процессы начала XX в. показали европейским гомосексуалам, что их судьба — всего лишь разменная монета в политической борьбе, и, если они не хотят оставаться вечными жертвами, им нужно стать борцами. Но и сами они, и условия их жизни были такими разными...
В Англии между двумя мировыми войнами главными рассадниками и духовными центрами однополой любви оставались Оксфорд и Кембридж. Именно в Кембридже возник кружок так называемых «Кембриджских апостолов», позже получивший название группы Блумсберри (по имени района в Лондоне, где они с 1904 г. регулярно собирались в доме сестер Стивен на Гордон-сквер). Наиболее известными членами этого интеллигентского кружка-салона были популярный романист Литтон Стрэчи (1880—1932), экономист Джон Мейнард Кейнз (1883—1946), историк Голдсуорси Дикинсон (1862—1932), писатель Э.М.Форстер (1879—1970), писательница Вирджиния Вулф (1882—1942). Свободная дружеская атмосфера благоприятствовала вольным разговорам и шуткам, в традициях Уайльда. Некоторые члены кружка были связаны любовными отношениями. Хотя никто из них, за исключением Форстера, не выступал публично в защиту однополой любви, они язвительно высмеивали викторианское ханжество и не стеснялись собственной гомосексуальности, причем их высокая интеллектуальная репутация придавала респектабельность и ей.
Во Франции необходимости в политическом движении в защиту гомосексуалов не было. Общественное мнение здесь также было терпимее, пока речь шла только о частной жизни. Многие английские и американские гомосексуалы, подвергавшиеся травле у себя на родине, находили убежище в Париже. Не особенно волновала французов и мужская проституция. Тем не менее, открыто защищать и пропагандировать гомосексуальность было нельзя. Два гомоэротических журнала «Inversions* (1924) и «Amitie» (1926) были сразу же запрещены полицией.
Главную роль в «респектабилизации» однополой любви во Франции сыграла художественная литература. Ни в одной национальной литературе XIX—XX вв. эта тема не занимает такого большого места, как во французской.
Гомоэротические сюжетные линии присутствуют у О. Бальзака (1799—1850) в описании отношений между беглым каторжником Жаком Колленом (он же — Вотрен) и молодым Люсьеном де Рюбампре.
Громким событием окололитературной жизни начала 1870-х годов был роман Поля Верлена (1844—1896) и Артюра Рембо (1854—1891). Любовь с первого взгляда возникла в 1871 г., когда женатому Верлену было 26, а Рембо— 16 лет, продолжалась два года и стала достоянием гласности из-за своей горячности и драматизма (неуравновешенный Верлен даже стрелял в Рембо, за что попал на два года в тюрьму). Ее поэтическим выражением стали несколько гомоэротических стихотворений обоих поэтов и совместно написанный порнографический «Сонет о заднем проходе».
Гюстав Флобер (1821—1880) в своем ироническом словаре определил педерастию как «болезнь, которая поражает всех мужчин определенного возраста» (сам Флобер, как видно из его писем друзьям из Туниса и Египта, также был ей подвержен). «Цветы зла» Шарля Бодлера (1821 — 1867) первоначально назывались «Лесбиянки». Тема мужской любви звучит в «Песнях Мальдорора» графа де Лотреамона (псевдоним Исидора Дюкасса, 1846—1870).
В начале XX в. художественным исследованием гомосексуального желания занялись признанные классики. Причем, если для Ромена Роллана и Роже Мартен дю Гара, посвятивших проникновенные страницы подростковой дружбе-любви, эта тема была важной, но проходной, то для Марселя Пруста, Андре Жида, Анри де Монтерлана и Жана Кокто это главный экзистенциальный стержень всей их жизни и творчества.
Марсель Пруст (1871—1922)36 с детства испытывал влечение к мальчикам. Одинокий и болезненный ребенок, проводивший время преимущественно среди женщин, он мечтал, что когда-нибудь будет жить вместе со своим лучшим другом, которого никогда не покинет. В десять лет он объяснился в возвышенной любви старшему мальчику. В 12 лет, «в поисках удовольствия», начал мастурбировать, запираясь в уборной родительского дома. Несколько лет спустя, застав его за этим занятием, отец прочитал ему лекцию о вреде онанизма и дал деньги на посещение борделя. Этот визит закончился фиаско. Сохранилось поразительное по своей прямоте и наивности письмо Марселя к деду: «Мне было нужно увидеть женщину, чтобы покончить с дурной привычкой мастурбации, и папа дал мне 10 франков на бордель. Но 1) от волнения я разбил ночной горшок, 3 франка, 2) по той же причине, у меня ничего не получилось (je n'ai pas pu baiser). Так что теперь мне, как и прежде, срочно нужны 10 франков, чтобы освободиться (pour me vider), и 3 франка за горшок»37.
Таким же беспредельно откровенным 16—17-летний Пруст был и со своими соучениками в лицее Кондорсэ. Раулю Версини он признался, что имел сексуальный опыт с каким-то старшим мальчиком, и, хотя тот овладел им отчасти с помощью силы, Марсель не скрыл, что его слабость не была случайной и что он не испытывает по поводу этой «большой гнусности» ни грусти, ни угрызений совести38.
Подобные признания в мальчишеской среде невероятно опасны, но Марсель страшно нуждается в любви и дружбе. Он завязывает дружеские отношения с тремя младшими мальчиками — пятнадцатилетними Жаком Визе (сыном композитора), его кузеном Даниэлем Галеви и 14-летним Робером Дрейфюсом. Хотя каждый из членов этого «маленького общества четырех друзей» был по-своему замечателен, все они признавали интеллектуальное превосходство Пруста. Беда, однако, заключалась в том, что они были Марселю нужны, а он им — нет. В незаконченном автобиографическом романе «Жан Сантей» Пруст рассказал, каким одиноким он чувствовал себя в лицее.
Зимой 1887/88 г. Марсель написал Визе: «Я очень нуждаюсь в твоей дружбе... Мое единственное утешение, когда я действительно грустен, это любить и быть любимым»39. Мы не знаем, что ответил Жак, но матери Пруста привязанность Марселя показалась чрезмерной и она запретила ему встречаться с Визе. В письме Жаку от 14 июня, «которое мне было написать труднее всего в жизни», Марсель рассказал ему обо всем (включая то, как отец просил его хотя бы 4 дня не мастурбировать!) и безуспешно умолял продолжить их отношения. В дневнике Галеви письмо Марселя, адресованное Визе, сопровождается пометкой: «Этот бедный Пруст абсолютно сумасшедший — посмотрите это письмо»40.
Марсель в отчаянии пишет Галеви, объясняя ему характер своей привязанности к Визе: «...Есть молодые люди... и особенно типы от восьми до семнадцати лет, которые любят других мальчиков, всегда хотят видеть их (как я — Визе), плачут и страдают вдали от них, которые не хотят ничего другого, кроме как целовать их и сидеть у них на коленях, которые любят их за их тело, ласкают их глазами, называют их «дорогой» и «мой ангел», вполне серьезно, пишут им страстные письма и ни за что на свете не занялись бы педерастией.
Однако зачастую любовь их увлекает и они совместно мастурбируют. Но не смейся над ними.... В конце концов, это же влюбленные. И я не знаю, почему их любовь недостойнее обычной любви»41.
Не найдя отклика у Визе, Марсель влюбляется в Даниэля, надоедает ему, посвящает любовные стихи. Гетеросексуальным мальчикам эти чувства были смешны и даже оскорбительны. В дневнике Галеви по поводу стихотворения Пруста записано: «Какое несносное существо!»42
Влюбленный Пруст ведет себя поразительно глупо. Он не хочет, чтобы мальчики считали его педерастом, но посвященный Галеви сонет назывался «Педерастия». При всем его уме и таланте, Пруст казался одноклассникам странным, манерным и скучным. «Бедный, несчастный мальчик, мы были грубы с ним...»— писал впоследствии Галеви43.
Оскорбленное самолюбие сделало молодого человека чрезвычайно скрытным. Отныне и до конца жизни он категорически отрицал свою гомосексуальность. Слово «педерастия» вызывало у него непреодолимое отвращение, он никогда не применял его к себе (и был прав: если педерастия — анальный контакт, то он этого не хотел и не делал). Страх прослыть педерастом был у Пруста настолько силен, что летом 1908 г. он вызвал на дуэль отца 19-летнего Марселя Плантевиня, с которым писатель в это время интенсивно, но вполне платонически общался, за то, что юноша не опроверг достаточно жестко высказанную кем-то сплетню-намек о природе их отношений. Искреннее раскаяние и извинения молодого Плантевиня разрядили этот конфликт44.
Пруст постоянно влюблялся в юношей и молодых мужчин, писал им нежные письма и поддерживал теплые отношения, которые большей частью оставались платоническими, а потом перерастали к дружеские. Гомоэротизм не мешал Прусту поддерживать также дружеские отношения с женщинами, ухаживать за ними и даже пользоваться у них успехом. Писатель хорошо понимал и чувствовал женщин, и они отвечали ему взаимностью.
Самой сильной и длительной любовью Пруста был молодой автогонщик Альфред Агостинелли, который вместе со своей любовницей Анной (Пруст считал ее женой Альфреда) несколько лет жил в доме Пруста на правах его шофера, а затем секретаря. Пруст старался удовлетворять малейшие желания Альфреда. Внезапный и загадочный уход Агостинелли от Пруста 1 декабря 1913 г. и затем его гибель в авиационной катастрофе 30 мая 1914 г. вызвали у писателя отчаяние и сильное потрясение. «Я действительно любил
Альфреда, — писал он через полгода после гибели Агостинелли. — Мало сказать — любил, я обожал его. И я не знаю, почему я пишу это в прошедшем времени, я буду любить его всегда»45. Хотя со временем Альфреда заменили другие молодые секретари, Агостинелли не был забыт.
Почти все биографы Пруста убеждены, что Агостинелли был его любовником. Но в одном из писем Пруст настоятельно просит своего старого друга Намья избегать разговоров об Альфреде: «Люди настолько глупы, что могут увидеть в этом, как то было с нашей дружбой, нечто педерастическое. Мне это все равно, но я ни в коем случае не хочу причинить неприятность этому мальчику»46. То есть Пруст ставит свои отношения с Агостинелли в тот же ряд, что и отношения с Намья, и категорически отрицает их гомосексуальность (или только педерастичность?). Биограф Пруста замечает по этому поводу: «Не будем обманываться, он не отрицает «педерастического характера» этой дружбы, только не хочет, чтобы об этом говорили»47. Мне кажется, что как раз отрицает, причем обращаясь к человеку, обмануть которого было невозможно.
Озабоченный собственными проблемами, Пруст испытывал постоянную потребность говорить о гомосексуальности с друзьями и в литературном творчестве и в то же время был не способен к прямому самораскрытию. Это заставляло его лицемерить. Когда в 1921 г. Поль Моран, зная, что Пруст пишет «Содом и Гоморру», привез ему из Берлина новую книгу Хиршфельда, Пруст с наигранным отвращением, не взглянув, отбросил ее. Единственным человеком, в разговоре с которым Пруст однажды снял привычную маску, был Андре Жид. Когда 14 мая 1921 г. Жид принес ему рукопись «Коридона», Пруст без всякого стеснения и угрызений совести, даже с некоторым хвастовством, признался ему в своей педерастии и даже рассказал о своих «экспериментах по вызыванию оргазма», но тут же заметил, что в литературе об этом можно говорить только косвенно: «Вы можете рассказывать все, что угодно, но только при условии, что вы никогда не скажете «Я»48.
Трагедия Пруста заключалась в том, что нежные любовные чувства, которые он испытывал к молодым мужчинам, были несовместимы с его темными садомазохистскими фантазиями. Это усугубляло двойственное, амбивалентное отношение к гомосексуальности в его литературных произведениях.
Творчество Пруста зашифровано так же тщательно, как и его личная жизнь. Его первый рассказ на гомосексуальную тему «Перед ночью» («Avant la nuit», 1893) формально представляет собой исповедь лесбиянки, но на самом деле Пруст обсуждает свои собственные проблемы. Хотя однополая любовь представляется ему следствием болезненной нервной инверсии и в силу этого имманентно неполноценной, всей логикой своего рассказа Пруст подводит читателя к мысли, что в этой инверсии нет ничего предосудительного ни с социальной, ни с моральной, ни с эстетической точки зрения. Это та же самая мысль, которую Пруст несколькими годами раньше пытался объяснить своим лицейским товарищам.
Процесс Уайльда и неудачи собственных попыток самораскрытия сделали Пруста более скрытным. В своей великой эпопее «В поисках утраченного времени» «великий мастер притворства», как назвал его Андре Жид, разделил свои эротические переживания на две части. Все красивое, нежное и изящное, что было в его гомоэротических воспоминаниях, Пруст отдал «девушкам в цвету», оставив на долю «Содома» все темное и гротескное. Превратив Альфреда Агостинелли в Альбертину (именно совпадение некоторых конкретных ситуаций подсказало литературоведам разгадку образа Альбертины еще до того, как стали известны многие факты), Пруст описал свои любовные переживания и размышления о них так, как если бы они были адресованы и вдохновлены женщинами.
Но «Альбертина» — не просто маска «Альфреда», а нечто гораздо большее. Бисексуальная Альбертина приоткрывает женственную, «гоморрскую» сторону самого Рассказчика. А описывая реальную или воображаемую вину Альбертины, Пруст получает возможность выразить свои угрызения по поводу своих отношений с матерью и ее смерти.
Столь же многогранен образ барона Шарля де Шарлю (в его образе современники обычно узнавали писателя графа Робера де Монтескью, но это образ собирательный). Шарлю умен и эрудирован, но одновременно безжалостен и коварен, причем Пруст связывает эти черты с его феминизированностью. Писатель подчеркивает, что Шарлю не только выглядит неприятно-женственным, но по сути своей «является женщиной». Мало привлекательны и другие гомосексуальные персонажи — музыкант Морель готов за деньги отдаться кому угодно, Жюпьен содержит мужской бордель и т. д.
По словам лирического героя «Потерянного времени», от лица которого ведется повествование, педерасты — насквозь лживая и, подобно евреям (между прочим, мать Пруста — еврейка), «проклятая раса», представители которой мечтают о вирильности и стараются казаться вирильными именно потому, что их темперамент остается женственным. Походя на мужчин только внешне, эти люди лживы, скрытны, неискренни, стараются развратить не похожих на себя молодых людей и всячески привлекают их к себе. В «Содоме и Гоморре» Пруст ярко описывает тоску и одиночество этих людей, но в его рассказе нет жалости, только отвращение.
Значит ли это, что «В поисках утраченного времени» — гомофобская пародия, персонификация всем известных отрицательных стереотипов, рассчитанная на то, чтобы скрыть собственные слабости автора? Некоторые современники Пруста, прежде всего Андре Жид, восприняли книгу именно как недостойный камуфляж, лицемерие и потакание ложным стереотипам, плюс — нелестное и не всегда объективное освещение личной жизни хорошо знакомых Прусту людей.
Пруст действительно боялся открыто затрагивать жгучую для него тему. Хотя для современного читателя в «Содоме и Гоморре» нет абсолютно ничего непристойного и даже эротического, читателям начала 1920-х годов некоторые эпизоды казались скабрезными. Пруст очень беспокоился по этому поводу и заранее предупреждал об опасности будущих издателей. Некоторые критики действительно обвиняли писателя в том, что он сделал педерастию респектабельной. После Пруста она перестала быть неназываемой, о ней стало можно не только сплетничать, но говорить на философском и эстетическом уровне.
Отрицательное изображение гомосексуальности у Пруста — его социальная и психологическая самозащита. Но писатель не просто сводит счеты с окружающими его людьми и своей собственной проблематичной сексуальностью. Он все время играет с читателем, загадывает ему загадки, заставляет думать. Хотя Рассказчик, которого читатель склонен принимать за автора, гетеросексуален, он постоянно напряженно думает о гомосексуальности и в высшей степени чувствителен к мужской красоте. Альбертина, в которую Рассказчик влюблен, также, по-видимому, бисексуальна. И даже у прочно гетеросексуального Свана когда-то в детстве, кажется, что-то такое было: «Может быть, давно, в коллеже, как-нибудь случайно»49.
Пруст заставляет читателя все время находиться в атмосфере чего-то неясного, неопределенного, недосказанного. Ему говорят, но недоговаривают, показывают, но не объясняют. Простой и надежный мир, где мужчина — всегда мужчина, женщина — всегда женщина, а у гомосексуала нет ничего общего с гетеросексуалом, утрачивает привычные четкие очертания. И если почти о каждом персонаже возникает вопрос: «Так он все-таки — да или нет?», то и читатель невольно задумывается о себе: «А я кто такой?» В этом смысле «В поисках утраченного времени» — более современная книга, чем многие новейшие тексты, где о каждом точно известно, кто есть who.
В отличие от Пруста, Андре Жид (1869—1951) выступил в защиту гомосексуальности с открытым забралом50. Рано потеряв отца, маленький Андре жил под опекой любящей, но излишне доминантной матери. С раннего детства он чувствовал себя непохожим на других мальчишек, которые часто били его и издевались над ним. Эротическое воображение Жида было двойственным. В 9 лет на костюмированном балу в школе он влюбился в одетого чертенком мальчика немного старше себя и не мог оторвать глаз от его изящного тела, по сравнению с которым он казался себе смешным и безобразным. В то же время эмоционально ему было гораздо легче в обществе девочек, подростком он был особенно дружен со своей кузиной Мадлен Рондо, на которой женился в 1895 г. Однако глубокая любовь, которую Жид испытывал к жене, была исключительно духовной; сексуально его волновали мальчики-подростки.
Несмотря на легкий и общительный характер, юный Андре мучительно переживал раздвоение собственных чувств. Центральная тема юношеских дневников Жида — конфликт между моралью и искренностью: «Имей смелость быть самим собой. Я должен подчеркнуть это также в своей голове» (10 июня 1891). «Страх не быть искренним мучил меня несколько месяцев и не давал писать» (31 декабря 1891). «Меня волнует дилемма: быть моральным или быть искренним» (И января 1892). «Я всего лишь маленький мальчик, который забавляется под надзором надоедливого протестантского пастора» (22 июня 1907).
Важную роль в сексуальном раскрепощении Жида сыграл Уайльд. Их первая встреча состоялась в Париже в 1891 г. Уайльд, в то время преуспевающий писатель, со свойственным ему веселым цинизмом попытался «деморализировать» своего молодого французского почитателя, освободить его от слишком жестких моральных представлений. Это покушение на его душу испугало Жида и вызвало у него острый кризис. Он даже вырвал из своего интимного дневника относившиеся к этому эпизоду страницы. Когда в январе 1895 г. он случайно встретился с Уайльдом и Альфредом Дугласом в Алжире, первым побуждением Жида было убежать, но он не сделал этого. Уайльд пригласил его в кафе, и там он увидел юного флейтиста Мухаммеда, который с первого взгляда очаровал его. Жид и раньше увлекался арабскими мальчиками, ради них он, собственно, и ездил в Алжир, но никогда не осмеливался довести свое увлечение до физической близости. На сей раз с ним рядом был циничный Уайльд. Выходя из кафе, он спросил Жида: «Вы хотите этого музыканта?» Превозмогая себя, срывающимся от стыда и волнения голосом Жид ответил «да», Уайльд сказал несколько слов проводнику, победно расхохотался, и эту ночь Жид провел с Мухаммедом. Она стала его вторым рождением:
«Теперь я нашел наконец то, что для меня нормально. Не было больше ничего принудительного, вымученного, сомнительного; в моей памяти об этом не сохранилось ничего неприятного. Мое блаженство было безмерно, я не могу вообразить более полного счастья, даже если бы сюда примешивалась любовь. Как могло это быть вопросом любви? Как я мог позволить желанию овладеть моим сердцем? Мое удовольствие было свободно от каких бы то ни было задних мыслей и не должно было сопровождаться никакими угрызениями. Но как в таком случае я должен назвать тот страстный порыв, с которым я сжимал своими голыми руками это совершенное маленькое тело, дикое, страстное, чувственное и смуглое?..
После того как Мухаммед ушел, я еще долго находился в состоянии дрожащего ликования, и, хотя уже рядом с ним я пять раз пережил чувственный восторг, это повторялось еще несколько раз, и, вернувшись в свой гостиничный номер, я до самого утра испытывал его отголоски»51.
Теперь он точно знал, что ему нужно. Однако это не помешало ему жениться на Мадлен. Сексуальная жизнь Жида ограничивалась краткосрочными приключениями с 15—18-летними рабочими-подростками и юными арабами. Это влечение, а иногда и самих мальчиков, он разделял с близкими друзьями. В отличие от Пруста, Жид признавал себя педерастом, но не содомитом («Мне, не понимающему удовольствия иначе, как лицом к лицу, на началах взаимности и без насилия, часто, как Уитмену, достаточно самого мимолетного контакта»)52. Жена писателя, имевшая, подобно Софье Андреевне Толстой, доступ к его интимному дневнику, относилась к этим похождениям и увлечениям терпимо, благо они оставались поверхностными, а их «объекты» быстро менялись.
Гораздо серьезнее был роман 47-летнего писателя с его 16-летним племянником Марком Аллегрэ. Жид знал Марка с раннего детства, и, когда тот превратился в обаятельного подростка, страстно влюбился в него, заботился о его развитии, возил с собой в Швейцарию, Англию, Тунис и Конго. О силе этой любви говорят многочисленные дневниковые записи. Жид любуется стройным телом и нежной кожей мальчика, «томностью, грацией и чувственностью его взгляда» (21 августа 1917). «Мысль о М. поддерживает меня в постоянном состоянии лиризма... Я не чувствую больше ни своего возраста, ни ужаса времени, ни погоды» (15 декабря 1917). «Я уже не могу обходиться без М. Вся моя молодость, это он» (4 мая 1918).
Но роман был скорее платоническим. Несмотря на привязанность к знаменитому дядюшке, Марка больше интересовали девушки. Жид уважал и поощрял любовные связи племянника и в дальнейшем их взаимоотношения переросли в прочную дружбу.
Роман с Марком Аллегрэ активизировал потребность Жида открыто рассказать людям об однополой любви. Эта идея жила в нем давно. Первым шагом к самораскрытию была во многом автобиографическая повесть «Имморалист» (1902), лирический герой которой, Мишель, мучительно освобождается от традиционных протестантских ценностей, открывая подлинную сущность своей сексуальности. В конечном счете он делает это с помощью непосредственных и сердечных арабских мальчиков, для которых нагота и сексуальные отношения с мужчинами вполне естественны. Сексуальное освобождение приносит Мишелю также и духовную свободу. Но за это приходится заплатить высокую Цену, причем расплачивается не столько сам Мишель, сколько его жена Мадлен, на которой он женился без любви и которую обманывал.
Вслед за «Имморалистом» появилась книга из четырех «сократических диалогов» под многозначительным названием «Коридон», которую Жид считал важнейшим из своих сочинений. В ней он не только открыто провозгласил себя «Уранистом», но и выступил с историко-философской апологией однополой любви, объявив педерастию главным источником достижений античной цивилизации. Публикация «Коридона» в католической Франции, тем более — после процесса над Уайльдом, была мужественным поступком. Первый вариант «Коридрна» Жид выпустил в 1911 г. анонимно, тиражом всего 12 экземпляров, для ближайших друзей.
Первое открытое издание книги вышло в 1924 г. и воспринималось как ответ на карикатурный образ гомосексуала, нарисованный Прустом в «Содоме и Гоморре». В предисловии Жид писал, что некоторые книги уже приучили публику спокойно относиться к однополой любви. Но эти книги одновременно вводят публику в заблуждение, отождествляя гомосексуальность с феминизацией и интерсексуальностью. Между тем эта теория «третьего пола» не объясняет того феномена, который называют греческой любовью или педерастией, когда ни один из партнеров не феминизирован. «Нормальный гомосексуал» Коридон, каким считал себя и сам Жид, противопоставляется феминизированному инверту типа прустовского Шарлю.
Философские трактаты мало кто читает. Жид продолжил тему в романе «Фальшивомонетчики» (1926). Основная сюжетная линия романа — история любви молодого писателя Эдуарда и его 15-летнего племянника Оливье. Их неудержимо влечет друг к другу, Эдуард хочет помогать духовному развитию юноши, а Оливье нуждается в его жизненном опыте и эмоциональном тепле. Однако робость и страх быть непонятыми мешает обоим открыто выразить свои чувства. Эдуарду кажется, что он не нужен мальчику, а Оливье, принимая сдержанность Эдуарда за холодность, едва не становится добычей светского циника графа де Пассавана. В конце концов дядя и племянник обретают друг друга и даже мать Оливье благословляет их отношения.
В своей автобиографии (1926) Жид расставил все точки над i. Гомосексуальные чувства и отношения, которые раньше можно было считать художественным вымыслом, теперь стали фактами его биографии. Это, естественно, вызвало скандал. Отдельные критики обвиняли Жида в развращении детей, в его откровенности увидели проявления эксгибиционизма и нарциссизма. Даже некоторые из друзей писателя были шокированы. Но со временем люди привыкли. В 1947 г. Андре Жид даже получил Нобелевскую премию по литературе.
От Андре Жида эстафета художественной гомоэротики протянулась к драматургу, поэту, режиссеру и художнику Жану Кокто (1889—1963). Как и Жид, Кокто был маменькиным сынком (его отец покончил с собой, когда Жану было 8 лет) и всегда любил женское общество. В лицее Кондорсэ он страстно влюбился в старшего по возрасту, сильного и необузданного одноклассника Даржелоса, не мог спокойно видеть его голых ног в коротких шортах и открытого ворота рубашки, но при встрече с ним наедине растерялся и попал в неловкое положение. Через несколько дней после этого Даржелос заболел и умер, оставшись в памяти Кокто символом агрессивной маскулинности. Свои ранние эротические чувства и переживания Кокто описал в анонимно изданной «Белой книге» (1928), к которой позже написал игривое предисловие — дескать, может быть, эта книга моя, а может быть, и не моя, и в романе «Ужасные дети» (1929).
Сбежав из лицея, Кокто некоторое время жил в Марселе, среди матросов и проституток, пристрастился к наркотикам, потом погрузился в мир парижской богемы, сотрудничал с Дягилевым, Модильяни, Аполлинером, Пикассо, Стравинским. Отношения Кокто с Жидом, как личные, так и идейные, были натянутыми и порой враждебными. «Белая книга» была в каком-то смысле написана как антитеза «Коридону». Если в «Коридоне» гомосексуальный рассказчик читает гетеросексуальному собеседнику серьезные лекции, то «Белая книга» — серия забавных приключений и образов, которые не нуждаются в оправдании и привлекательны сами по себе.
Человек разнообразных талантов и огромного личного обаяния, Кокто много лет стоял в самом центре французского художественного авангарда вырастил нескольких талантливых учеников (некоторые из них были его любовниками) и способствовал освобождению из тюрьмы Жана Жене. Он стал первым открытым гомосексуалом, избранным — с первой же попытки — членом Французской академии.
Подлинным центром европейской гомосексуальной культуры в первой трети XX в., до прихода к власти Гитлера, была Германия. Гомоэротизм имел глубокие исторические корни в немецкой культуре XVIII—XIX вв.53 Я уже упоминал имя Винкельмана. Сильные гомоэротические тона ощущаются в немецкой поэзии эпохи «бури и натиска», с характерным для нее восторженным культом юности и дружбы и в произведениях ряда немецких романтиков.
Самым известным (и откровенным) немецким гомоэротическим поэтом эпохи романтизма был граф Август фон Платен (1796—1835). Большую часть жизни фон Платен прожил в Италии и, как видно из его автобиографии, не уклонялся от телесных радостей. Однако его поэзия исключительно целомудренна и посвящена преимущественно теме неразделенной любви к молодым мужчинам. Сентиментальную гомоэротику фон Платена язвительно высмеивал Генрих Гейне, но его охотно читали гомосексуалы и высоко ценил Томас Манн.
В начале XX в. эта традиция была продолжена. Веймарская республика была периодом относительной терпимости. Хотя гомосексуальность оставалась уголовным преступлением, в Берлине, Гамбурге, Кельне и других немецких городах открыто существовало множество гомосексуальных баров, кафе и дансингов, в которых посетители без труда находили партнеров на любой вкус. Английские и американские гомосексуалы слетались в Берлин, как в Мекку. В разоренной войной Германии для них все было дешево, немецкие мальчики казались менее закомплексованными, а полиция — более снисходительной. Эта среда и ее нравы подробно описаны в воспоминаниях и повестях Ишервуда, Аккерли, Одена и Спендера и в знаменитом фильме Боба Фосса «Кабаре».
Наряду с бытовой гомосексуальной субкультурой, в Германии была и развитая идеология, точнее — идеологии.>| Социал-демократические теоретики добивались декриминализации гомосексуальности, упирая на то, что гомосексуалы — жертвы ошибки природы. Аристократы-эстеты доказывали возвышенно-духовный характер однополой любви, требуя не снисхождения, а преклонения. Агрессивные милитаристы одинаково отвергали и медикализацию, и интеллектуализацию гомоэроса, считая его воплощением мужской силы и мужества. Соответственно различались и образы «истинного гомосексуала». У одних это был женственный андрогин, полумужчина-полуженщина, у других — изящный эфеб, у третьих — сильный мужчина-воин.
Первая позиция была представлена Хиршфельдом. Основанный им в мае 1897 г. Научно-гуманитарный Комитет составил специальную петицию за отмену дискриминационного 175-го параграфа имперского уголовного кодекса, которую подписали в числе многих других выдающихся деятелей немецкой культуры Август Бебель, Карл Каутский, Альберт Эйнштейн, Мартин Бубер, Карл Ясперс, Альфред Деблин, Герхард Гауптман, Герман Гессе, Томас и Генрих Манны, Райнер Мария Рильке, Стефан Цвейг.
В отличие от Хиршфельда, Адольф Бранд (1874—1945), издатель первого в мире гомосексуального журнала «Особенный» («Der Eigene»), выходившего с 1896 по 1931 г., не просил о снисхождении, а доказывал, что мужская дружба-любовь — самое благородное и высшее человеческое чувство. «Der Eigene» первоначально возник как анархический журнал, но скоро стал авторитетным научно-художественным изданием, с сильной политической струей. Он имел около 1500 подписчиков и резко критиковал медицинские теории о «женственности» гомосексуалов. По мнению многих авторов журнала, однополая любовь, которую они предпочитали называть дружбой, не только не женственна, но воплощает лучшие традиции древних немецких мужских союзов. В 1920-х годах нападки на Хиршфельда с их стороны стали откровенно расистскими и антисемитскими, прямо смыкаясь с фашистскими.
Сходные идеи, но без фашистского привкуса, распространялись в окружении знаменитого поэта Стефана Георге (1868—1933), возродившего гельдерлиновский образ «греческих немцев» и противопоставлявшего «вечную весну гомоэротической дружбы» и воинственного мужского эроса «женственным» идеям семьи и домашнего очага. Предметом мистического обожания Стефана Георге был начинающий поэт, мюнхенский гимназист Максимилиан Кроненберг, которого Георге форменным образом обожествил под именем Максимина. Чем бы ни вдохновлялся Георге (в начале XX в. оккультизм был моден не только среди гомосексуалов), созданный им культ юности оказал большое влияние на психологию и педагогику, способствуя пониманию юношеского возраста как самостоятельной и самоценной фазы жизни, а не просто периода «подготовки к взрослости». «Педагогический эрос», требовавший духовной близости между учеником и учителем, выше всего ставил благородство. Между прочим, один из учеников Георге, Клаус фон Штауфенберг, который в 1933 г. стоял в траурной вахте у гроба умершего в Швейцарии поэта (гитлеровцы, которым импонировал национализм Георге, предлагали ему высокие посты, он им даже не ответил), в 1944 г. совершил покушение на Гитлера.
В реальной жизни все было сложнее. Культ мужской дружбы и «педагогического эроса» получил широкое распространение среди лидеров и идеологов немецкого молодежного движения. Некоторые руководители так называемых «Перелетных птиц» (Wandervogel) не скрывали своего гомоэротизма. Обращаясь к родителям своих воспитанников, Вильгельм Янсен писал: «Вы должны привыкнуть к тому, что в ваших рядах есть так называемые гомосексуалы, лишь бы только их поведение по отношению к вашим сыновьям оставалось безупречным»54. Но туристские походы, культ наготы и совместная жизнь в палатках облегчали не только духовное, но и сексуальное общение вожатых с воспитанниками, периодически вызывая скандальные разоблачения (в 1910 г. одно из них коснулось Янсена, в начале 1920-х годов разразился скандал вокруг знаменитого педагога Густава Вюнекена), имевшие, как правило, политическую подоплеку.
Гомоэротизм вандерфогелей часто переплетался с идеями ультраправого, шовинистически-милитаристского порядка. Самым известным идеологом таких настроений был Ганс Блюер (1888—1952), автор популярных книг «Немецкое молодежное движение как эротический феномен» (1912) и «Роль эротизма в мужском обществе» (1917)55. Начав свою научно-публицистическую деятельность как поклонник и последователь Фрейда, Блюер затем круто свернул вправо. По его словам, существует три совершенно разных типа носителей мужской однополой любви: мужественные «героические мужчины», феминизированные извращенцы и скрытые гомосексуалы. Два последних типа заслуживают осуждения, зато первый является «истинно-арийским». Агрессивные мужчины-арии постоянно воевали, покоряли другие народы и основывали империи. В походах они, наряду с женами, рожавшими им детей, часто имели любовников-мужчин, и эти связи укрепляли их воинское братство. В основе современных молодежных союзов и движений также лежит гомоэротическая дружба, в сочетании со строгой половой сегрегацией и беспрекословным повиновением вождю. Принцип элитарных мужских гомоэротических союзов открыто противопоставлялся идеям женского равноправия и политической демократии. Идеи Блюера смущали лидеров социал-демократических молодежных организаций, зато весьма импонировали гитлеровским штурмовикам.
В начале XX в., в какой-то степени — под влиянием фрейдизма, психологией гомосексуальности заинтересовались крупнейшие немецкие прозаики. В повести Роберта Музиля «Смятение воспитанника Терлеса» (1906) рассказывается, как в закрытой мужской школе двое мальчиков раздевают догола и подвергают сексуальным унижениям слабого и женственного Базини. У юного героя повести, оказавшегося невольным свидетелем этой сцены, она вызвала отвращение, но потом он сам почувствовал влечение к Базини и преодолел соблазн лишь усилием воли. Стефан Цвейг в новелле «Смятение чувств» (1927) описал, сквозь призму восприятия молодого студента, переживания университетского профессора, который не может преодолеть своих гомоэротических влечений, несовместимых с его моральным Я. Вопрос о соотношении двух видов любви и о характере эмоциональных привязанностей между мужчинами обсуждается в романах Германа Гессе «Демиан» (1919) и «Нарцисс и Гольдмунд» (1930).
Появляются и литературные произведения, показывающие гомоэротику изнутри, в свете собственного опыта автора. Джон Генри Маккей (1864—1933) опубликовал под псевдонимом «Сагитта» несколько произведений под общим названием «Книги безымянной любви». Лучшая из них, роман «Мальчик за деньги» («Puppenjunge», 1926) рассказывает о трагической влюбленности наивного молодого человека в 15-летнего берлинского проститута. Герой романа искренне любит мальчика и готов ради него на все. Но мальчик, который приехал в Берлин на поиски лучшей жизни и, не имея средств к существованию, легко принял необходимость заниматься сексом за деньги, не в состоянии понять, что кто-то может любить его бескорыстно. Два человека, которые могли бы быть счастливы вместе, не могут понять друг друга и становятся жертвами полицейских репрессий.
Один из величайших писателей XX в. Томас Манн (1875—1955), счастливо женатый мужчина и отец шестерых детей, считался сексуально благонадежным и в высшей степени организованным человеком. Его интерес к однополой любви казался чисто интеллектуальным. Но когда была опубликована его огромная переписка и дневники (большую часть их писатель сжег), оказалось, что эта заинтересованность была также глубоко личной56.
Первой безответной любовью 14-летнего Томаса был его любекский одноклассник, голубоглазый блондин Арним Мартене. «...Его я любил — он был в самом деле моей первой любовью, и более нежной, более блаженно-мучительной любви мне никогда больше не выпадало на долю. Такое не забывается, даже если с тех пор пройдет 70 содержательных лет. Пусть это прозвучит смешно, но память об этой страсти невинности я храню как сокровище. Вполне понятно, что он не знал, что ему делать с моей увлеченностью, в которой я как-то в один «великий» день признался ему... Так эта увлеченность и умерла... Но я поставил ему памятник в «Тонио Крегере»57.
Два года спустя, когда Манн учился в Англии, он влюбился в сына своего учителя, рыжеволосого Вильри; чтобы увидеть его, он даже ходил на ненавистные уроки физкультуры. Эта влюбленность также осталась платонической.
В 1899—1904 гг. Манн пережил свой первый и единственный «взрослый» мужской роман с художником Паулем Эренбергом, на год моложе писателя. Томас был безумно счастлив, он не ждал от судьбы такого подарка. «Речь идет не о любовном приключении, во всяком случае не о любовном приключении в обычном смысле, а о дружбе, о — диво дивное! — понятой, не безответной, вознагражденной дружбе... Граутхоф утверждает даже, что просто-напросто влюблен, как старшеклассник...»58 Но отношения с Эренбергом были сложными. Помимо разницы характеров, Манн не мог принять однополую любовь за единственно для себя возможную. Он хотел иметь семью, детей, нормальную жизнь. После женитьбы в 1905 г. на Кате Принсгейм отношения с Эренбергом прекратились.
В человеческом отношении брак был счастливым, писатель глубоко уважал и любил свою красавицу жену и честно выполнял свои супружеские обязанности. «Что касается лично меня, то мой интерес в какой-то мере делится между двумя... принципами, принципом семьи и принципом мужских союзов. Я по инстинкту и убеждению сын семьи и отец семейства... Но если речь идет об эротике, о небюргерской, духовно-чувственной авантюре, то дело представляется немного иначе»59.
В 1911 г., отдыхая с женой в Венеции, 35-летний писатель был очарован красотой польского мальчика барона Владислава Моеса. Манн ни разу не заговорил с мальчиком, но описал его под именем Тадзио в повести «Смерть в Венеции» (1913). Когда десять лет спустя Моес прочитал повесть, он удивился, как точно писатель описал его летний полотняный костюм. Моес хорошо запомнил «старого господина», который смотрел на него, куда бы он ни пошел, его напряженный взгляд, когда они поднимались в лифте; мальчик даже сказал своей гувернантке, что он нравится этому господину.
Летом 1927 г. 52-летний писатель влюбился в 17-летнего Клауса Хойзера, сына своего друга, дюссельдорфского профессора-искусствоведа. Мальчик ответил взаимностью и некоторое время гостил у Маннов в Мюнхене. Несколько лет спустя писал: «Это была моя последняя и самая счастливая страсть»60. 20 февраля 1942 г. писатель снова возвращается в дневнике к этим воспоминаниям: «Ну да — я любил и был любим. Черные глаза, пролитые ради меня слезы, любимые губы, которые я целовал,— все это было, и умирая, я смогу сказать себе: я тоже пережил это».
Это увлечение было не последним. 80-летний Гете испытывал страсть к 17-летней Ульрике фон Леветцов, 75-летнего Манна по-прежнему волнует юношеское тело: «Боже мой, как привлекательны молодые люди: их лица, даже если они наполовину красивы, их руки, их ноги» (Дневник, 18 июля 1950 г.). В курортном парке он любуется силой и грацией молодого аргентинского теннисиста. Но очарование юности лишь подчеркивает бессилие старости. «Я близок к тому, чтобы пожелать смерти, потому что не могу больше выносить страсть к «божественному мальчику» (я не имею в виду конкретно этого мальчика)» (6 августа 1950 г.).
Последней страстью 75-летнего писателя был 19-летний баварский кельнер Франц Вестермайер. «Постоянно думаю о нем и стараюсь найти повод для встречи, хотя это может вызвать скандал» (8 июля 1950 г.). «Засыпаю, думая о любимом, и просыпаюсь с мыслью о нем. «Мы все еще болеем любовью». Даже в 75. Еще раз, еще раз!» (12 июля 1950 г.). «Как замечательно было бы спать с ним...» (19 июля 1950 г.)61. Этой мечте Томаса Манна не суждено сбыться, но он превратит кельнера Франца в лукавого авантюриста Феликса Круля.
Гомоэротические увлечения Томаса Манна были несовместимы с его нравственными воззрениями, и его отношение к однополой любви оставалось настороженным и двойственным. Он считал, что это красивое чувство приносит главным образом страдания.
«...Тонио любил Ганса Гансена и уже немало из-за него выстрадал. А тот, кто сильнее любит, всегда внакладе и должен страдать, — душа четырнадцатилетнего мальчика уже вынесла из жизни этот простой и жестокий урок...
Он любил его прежде всего за красоту; но еще и за то, что Ганс решительно во всем был его противоположностью. Ганс Гансен прекрасно учился, был отличным спортсменом, ездил верхом, занимался гимнастикой, плавал, как рыба, и пользовался общей любовью...
«Ну у кого еще могут быть такие голубые глаза; кто, кроме тебя, живет в таком счастливом единении со всем миром?» — думал Тонио... Впрочем, он не делал попыток стать таким, как Ганс Гансен, а может быть, и не хотел этого всерьез. Но, оставаясь самим собою, он мучительно желал, чтобы Ганс любил его, и на свой лад домогался его любви: всей душой, медлительно, самозабвенно, в печали и томлении — томлении, что жжет и гложет больнее, чем буйная страсть, которую можно было бы предположить в нем, судя по его южному облику»62.
Однако эта любовь обречена остаться невостребованной, гомоэротизм Тонио Крегера — знак его посторонности, неспособности органически войти в обыденный мир. Он реализует себя только в искусстве.
Та же коллизия — в «Смерти в Венеции», которая, по словам автора, «не что иное, как «Тонио Крегер», рассказанный еще раз на более высокой возрастной ступени»63. Знаменитый писатель Густав Ашенбах всю жизнь строго контролировал свои чувства, но, оказавшись после болезни на отдыхе в Венеции, он невольно расслабился, поддавшись очарованию 14-летнего Тадзио. Ашенбах, как и его прообраз, не посмел ни подойти, ни заговорить с мальчиком, но он «знал каждую линию, каждый поворот этого прекрасного, ничем не стесненного тела, всякий раз наново приветствовал он уже знакомую черту красоты, и не было конца его восхищению, радостной взволнованности чувств... Одурманенный и сбитый с толку, он знал только одно, только одного и хотел: неотступно преследовать того, кто зажег его кровь, мечтать о нем, и, когда его не было вблизи, по обычаю всех любящих нашептывал нежные слова его тени»64.
Эта одинокая немая страсть разрушает упорядоченный внутренний мир и стиль жизни писателя. Ашенбах не может работать, старается выглядеть моложе, унижает себя использованием косметики и в конечном итоге заболевает и умирает, глядя на играющего вдалеке Тадзио. Запретная любовь не может кончиться счастливо. Сам писатель различал в «Смерти в Венеции» три слоя. В символическом истолковании, мальчик— это посланник богов Гермес, который должен увести Ашенбаха к высшим формам духовной жизни. В натуралистическом истолковании, чувство Ашенбаха— болезненное, патологическое влечение, связанное с чумой и нездоровыми испарениями. Третье истолкование, коренящееся в протестантски-бюргерских убеждениях Манна, выражает недоверие ко всякой страсти, которая всегда действует разрушительно и подрывает человеческое достоинство личности. Неоднократно возвращаясь к этой теме, Манн подчеркивал, что, хотя дионисическое, чувственное начало, предполагающее раскрепощение всех и всяческих инстинктов, на первый взгляд кажется жизнеутверждающим, на самом деле, разрушая порядок и нравственность, оно неизбежно влечет за собой смерть.
Двойственное отношение к однополой любви, которой он любуется и которую одновременно осуждает, сквозит в других произведениях Томаса Манна. Главный reрой «Волшебной горы» (1924) молодой инженер Ганс Касторп преодолевает наваждение своей подростковой — все те же 14 лет! — влюбленности в одноклассника в осуществленной любви к похожей на этого мальчика женщине. В «Докторе Фаустусе» (1947), осмысливая уроки германского фашизма, Манн опять обращается к природе гомоэротического желания, персонализированного похожим на Пауля Эренберга Руди Швердтфегером, и снова видит в нем деструктивное начало, подрывающее стабильность общества.
Не в силах ни побороть, ни принять свои гомоэротические желания, Манн говорит намеками и загадками. «Хорошо, конечно, что мир знает только прекрасное произведение, но не его истоки, не то, как оно возникло; ибо знание истоков, вспоивших вдохновение художника, нередко могло бы смутить людей, напугать их и тем самым уничтожить воздействие прекрасного произведения»65. Интерпретация этих образов и вытекающей из них морали в конечном счете остается за читателем и во многом зависит от его собственного жизненного опыта. Одним переживания манновских персонажей близки и понятны, а двадцатилетний московский студент, посмотрев фильм «Смерть в Венеции», презрительно сказал: «Какой странный этот Ашенбах — хочет, но не смеет! Разве так можно жить? А Тадзио — это же прирожденная проститутка».
Вся жизнь Германии 1920 — начала 1930-х годов протекала под знаком фашистской угрозы. Как политически вели себя немецкие гомосексуалы и как относились к ним левые партии, претендовавшие на роль альтернативы фашизму? И то и другое было неоднозначно.
В отличие от анархистов, признававших полную сексуальную свободу, основоположники марксизма не видели в однополой любви ни революционного потенциала, ни гуманитарной проблемы и охотно использовали соответствующие обвинения против своих политических противников.
Примитивный взгляд на однополую любовь унаследовали и германские социал-демократы. Для Бебеля, Каутского и Бернштейна половой вопрос сводится к тому, что по вине капитализма молодые люди не могут позволить себе рано жениться и содержать семью, что порождает безнравственность, проституцию и т. д. Гомосексуальность Бебель объяснял исключительно пресыщенностью и сексуальными излишествами господствующих классов. Хотя Бебель подписал хиршфельдовскую петицию и стал в 1898 г. первым политиком, выступившим в рейхстаге с речью за отмену дискриминационной 175-й статьи, отношение социалистов и коммунистов к однополой любви всегда оставалось враждебным. Лицемерно-пропагандистская, ради приобретения респектабельности у средних слоев, защита семьи и «моральной чистоты» переплеталась с искренним «классовым» возмущением гедонизмом и эстетизмом, а многие вопросы, связанные, в частности, с контролем над рождаемостью, просто не были как следует продуманы. Вместо того чтобы разоблачать буржуазную респектабельность и буржуазный канон маскулинности как идейную опору милитаризма, социалисты и коммунисты их фактически поддерживали. В скандалах с Крупном, Эйленбургом, а позже — с Ремом, они вели двойную игру: используя их в политических целях для разоблачения правящих кругов, они в то же время не умели или не желали отмежеваться от гомофобии. Ученые до сих пор спорят, была ли в этом вопросе какая-нибудь разница между фашистами и коммунистами66. Но даже если такие различия были, «отвращение левых к гомосексуальности было не только выражением политического оппортунизма. Предубеждения против гомосексуальности были составной частью социалистического мышления, и они еще глубже укоренились в нем в результате идеологической и моральной конфронтации с национал-социализмом. Антифашисты противопоставляли предполагаемой аморальности и извращенности нацистов собственную рациональность и чистоту»67.
Некоторые социалистические теоретики (Вильгельм Райх) считали гомосексуальность имманентно правым, националистическим и специфически фашистским извращением. Сходные идеи исповедовала и влиятельная Франкфуртская школа (Эрих Фромм, Теодор Адорно), пытавшаяся соединить марксизм с психоанализом. По теории Адорно, всякий гомосексуал — патологический девиант, который может реализовать себя только в патологическом и девиантном обществе. Типичная авторитарная личность, составляющая социально-психологическую базу фашизма, — садомазохистский гомосексуал, испытывающий потребность в том, чтобы беспрекословно подчиняться вождю. Единственный представитель Франкфуртской школы, который был готов теоретически принять гомосексуальную любовь, — Герберт Маркузе. Именно им увлекались в 1960-х годах бунтующие американские студенты.
Эта концепция оказала влияние и на левое искусство. В фильме Лукино Висконти «Сумерки богов» (1969) один из главных героев приходит к фашизму не столько вследствие жажды власти, сколько из-за своей сексуальной ущербности. Героя фильма Бернардо Бертолуччи «Конформист» (1971, по роману Альберто Моравиа) делает фашистом скрытая гомосексуальность: символическое приобщение к власти позволяет ему преодолеть чувство собственной неполноценности и слабости. В советском фильме «Борцы» Густава фон Вангенхайма (1936) также подчеркивалась гомосексуальность поджигателей рейхстага (после подписания пакта Молотова — Риббентропа фильм был в СССР запрещен).
Враждебность собственных политических единомышленников заставляла левых интеллектуалов особенно болезненно переживать свою гомосексуальность. Одни, как Клаус Манн, считали свою сексуальную ориентацию политически неправильной, другие, как Андре Жид, предпочитали расстаться с компартией.
На самом деле немецкие гомосексуалы никогда не были идеологически едины. Хотя некоторым из них фашистский культ маскулинности, дисциплины и силы действительно импонировал, они голосовали за нацистов и охотно шли в штурмовые отряды как воплощение «истинного мужского сообщества», их общий удельный вес среди штурмовиков был невелик. Тоталитаризм всегда предпочитает настоящих «мачо» тем, кто только притворяется таковыми.
Нацистская партия с самого начала относилась к однополой любви враждебно, отождествляя ее с еврейством, женственностью и «моральным вырождением»68. В программной декларации нацистов избирательной кампании 1928 г. говорилось: «Те, кто допускает любовь между мужчинами или между женщинами — наши враги, потому что такое поведение ослабляет нацию и лишает ее мужества». Гитлер, разумеется, знал о гомосексуальности предводителя штурмовиков Эрнста Рема, но пока тот был нужен, Гитлер защищал его от антифашистской прессы, говоря: «Его частная жизнь меня не интересует». Когда же мавр сделал свое дело, гомосексуальность стала удобным предлогом для его физического устранения, что и было сделано 30 июня 1934г.
После «ночи длинных ножей» в Германии начались массовые репрессии против гомосексуалов. Особенно патологической гомофобией отличался Гиммлер, утверждавший в своих секретных докладах, что все гомосексуалы — дегенераты, трусы и прирожденные преступники, что в гомосексуальных организациях состоит от 1 до 2 миллионов мужчин и т. д.
В отличие от евреев, подлежавших поголовному уничтожению, независимо от их поведения, гомосексуалов формально преследовали только за конкретные действия, и официальной целью было не уничтожение, а «перевоспитание». Соответственно их делили на преступников и жертв, совратителей и совращенных. Тем не менее, преследования гомосексуалов в фашистской Германии были беспрецедентными по масштабам и жестокости. Уже в декабре 1934 г. Министерство юстиции выпустило директивы, сделавшие наказуемыми не только поступки, но и намерения. В гестапо существовал особый отдел по борьбе с гомосексуальностью. Заодно с гомосексуальностью фашисты запретили издавна популярный в Германии нудизм. В 1935г. совместное купание голышом людей одного пола было приравнено к попытке гомосексуального контакта. Позже суды считали достаточным основанием для обвинения даже «похотливый взгляд». Хотя официальное фашистское искусство поддерживало культ обнаженного тела в скульптуре и живописи, это тело должно было быть спортивным, воинственным, чистым, лишенным волосяного покрова, демонстрирующим силу и игру мускулов, но без всякой эротики.
Впрочем, преследования были избирательными. Руководитель Гитлерюгенда Бальдур фон Ширах беспрепятственно занимался педерастией. Видные актеры и художники могли быть арестованы только с личного согласия Гиммлера. Покровительство Геринга помогло уцелеть известному артисту , Густаву Грюндгенсу (его судьбе посвящен роман Клауса Манна «Мефисто» и одноименный фильм).
Поскольку ловлей гомосексуалов занималось не столько гестапо, сколько полиция и органы юстиции, в их сети чаще всего попадались не умевшие скрываться простые мужчины от 20 до 30 лет. Сфабрикованные обвинения использовались также в политических целях в отношении молодежных организаций, католической церкви и военных. Например, главкома вооруженных сил барона Вернера фон Фрича, который возражал против расправы с генералами и спорил с Гитлером о сроках начала войны, в 1938 г. осудили по обвинению в гомосексуальных связях. Дело было состряпано настолько топорно, что генерала потом пришлось оправдать, но в должности его не восстановили.
Дополнительным доводом против гомосексуалов была забота о «повышении рождаемости». Лесбиянок по закону не преследовали, предложение дополнить параграф 175 не прошло, но отношение к ним было также враждебным.
В целом это был самый настоящий геноцид. Только между 1937 и 1939 гг. по обвинению в гомосексуальных связях были арестованы полицией и гестапо 95 тысяч мужчин, из которых 25 тысяч были осуждены. Общее число осужденных по параграфу 175 с 1933 по 1944 г. составило, по разным подсчетам, от 50 до 63 тысяч человек, из них 4 тысячи несовершеннолетних. В концентрационных лагерях, где гомосексуалы должны были носить на одежде в качестве опознавательного знака розовый треугольник, погибло от 5 до 15 тысяч мужчин. В тюрьмах и лагерях с ними обращались с особой жестокостью, использовали для вредных медицинских экспериментов, садисты-тюремщики часто насиловали их и т. д.Социальная разнородность гомосексуалов и презрение к ним со стороны других заключенных делали их особенно беззащитными. Но и в таких нечеловеческих условиях многие люди сохраняли свою любовь. Комендант Захсенхаузена и затем Освенцима Рудольф Гесс написал в своем дневнике: «Для таких натур в таких обстоятельствах «друг» означал все. Во многих случаях «друзья» даже совершали совместные самоубийства»69.
Этого трагического опыта геи не забыли. Первый памятник жертвам антигомосексуальных репрессий был поставлен в Амстердаме. В 1995 г. его примеру последовал Франкфурт-на-Майне.
ВДВОЙНЕ НЕВИДИМЫЕ
...Я перевернула страницу и прочла... Простите,
что я так внезапно прерываюсь. Нет ли здесь
мужчин? ... Вы можете заверить меня, что мы
все здесь — женщины? Тогда я могу сказать вам,
что слова, на которых я остановилась, были:
«Хлое нравилась Оливия...» Не вздрагивайте.
Не краснейте. Давайте допустим в своем узком
кругу, что такие вещи иногда случаются.
Иногда женщинам нравятся женщины.
Вирджиния Вулф
Хотя преследовали не только мужчин, любивших мужчин, но и женщин, любивших женщин, лесбиянство не столько каралось, сколько замалчивалось. «Гомосексуальная практика между мужчинами считалась опасной и подрывной, поэтому ее поставили вне закона. Лесбиянство касалось женщин, а все, связанное с женщинами, подразумевало идеологию различия, которое обычно трактовалось как неполноценность. Так что если женщины, как таковые, не имели реального значения, то лесбиянки и их образ жизни и подавно не имели значения»1.
Христианские богословы вспоминали женскую однополую любовь гораздо реже, чем мужскую. Судебных процессов над женщинами по обвинению в содомии тоже было меньше. Либертины XVI—XVIII вв. также не принимали лесбиянство всерьез. В знаменитом сборнике эротических рассказов, которые Пьер де Бурдей, сеньор де Брантом, сочинил на досуге в конце XVI в., есть несколько пикантных историй о сексуальных связях между женщинами (такие рассказы и рисунки очень возбуждают мужчин), но все они трактовались как временная замена или подготовка к «настоящему» сексу. Мужское самомнение, фаллоцентризм и ходячее представление о женской асексуальности в какой-то степени спасали лесбиянок от грубых преследований. Пока женщина не принимала взятую на себя мужскую сексуальную роль слишком серьезно, не выставляла ее напоказ и не претендовала на мужские социальные привилегии, мужчины только посмеивались и подчас даже восхищались «мужественными женщинами», как греческие воины — побежденными амазонками. Donna con donna — безопасная экзотическая игра, развлечение, где нет ни члена, ни пенетрации, ни возможности зачатия. Если для мужчин-гомосексуалов главной опасностью было засветиться, обнаружить себя, то лесбиянки страдали прежде всего от своей невидимости2.
В поэме Ариосто «Неистовый Роланд» Фьордиспина влюбляется в переодетую мужчиной Брадаманту, но в постели ее постигает горькое разочарование, обе женщины не знают, что делать. Зато как только женщина становится конкурентом мужчины, хотя бы в постели, — ей нет прощения. Старшая женщина, обычно грубая и мужеподобная, которая соблазняет молодых невинных девушек, всегда описывается резко отрицательно. Такая сцена есть в «Памеле» Ричардсона. Шодерло де Лакло в «Опасных связях» описывает преступную страсть коварной маркизы де Мертей к юной Сесиль де Воланж. В «Фаргументированноанни Хилл» опытная проститутка целует и ласкает неопытную Фанни, Которая сначала не понимает, что это значит. Мрачный образ матери-игуменьи, принуждающей к сожительству невинных девушек, нарисовал в своей «Монахине» Дидро; кроме антиклерикализма философа, здесь проявились и его личные чувства (Дидро болезненно ревновал свою любовницу Софи Воллан к ее сестре).
Будораживший мужское эротическое воображение образ лесбиянки как темной, таинственной, красивой и извращенной женщины-вамп, которая сознательно нарушает все социальные правила, занимает важное место в европейской литературе и искусстве XIX в. Героиня повести Анри Латуша «Фраголетта» (1829), красивая молодая женщина, притворившись собственным братом-близнецом, соблазняет другую женщину. Теофиль Готье в «Мадемуазель де Мопен» (1835), желая эпатировать буржуа и дистанцироваться от антисексуальной морали, создал необычный образ мужеподобной женщины, носящей мужскую одежду и испытывающей отвращение к мужчинам. Если Готье смаковал пикантный сюжет как вуайер, то у Бальзака в «Златоокой девушке» (1835) — цель обратная: через описание лесбийских отношений показать моральную деградацию общества. Андрогинная маркиза де Сен-Реаль покупает 12-летнюю Пакиту, делает с ней все, что хочет, а узнав, что Пакита изменяет ей с мужчиной, убивает ее. Хотя в отношениях маркизы и Пакиты нет ничего, кроме агрессивного и болезненного секса, сам Бальзак явно наслаждается сценой женской сексуальной оргии.
В посвященной Теофилю Готье стихотворной книге Шарля Бодлера «Цветы зла» (1857) (первоначально он хотел назвать ее «Лесбиянки») есть несколько откровенных стихотворений, в которых сочувствие к неисполнимости лесбийских желаний переплетается с осуждением их «демонизма» (по приговору суда, эти стихи были изъяты из сборника). В стихотворении «Лесбос» любовь женщин друг к другу описывается в язычески-богоборческих тонах. В «Окаянных женщинах» поэт перечисляет разные типы лесбиянок, от монахинь до вакханок, но их любовь кажется ему заведомо обреченной:
Вас, дев и дьяволиц, страдалиц и чудовищ,
Люблю вас, нашу явь презревшие умы!
Вы в бесконечности взыскуете сокровищ,
Вы, богомолицы, и вы, исчадья тьмы! То плачете, а то кричите в исступленье, О, сестры бедные! Душа за вас скорбит, За муки хмурые, за боль неутоленья, За сердце, где Любовь, как пепел в урнах, спит.
(пер. С. Петрова)3
В произведениях Эмиля Золя («Нана», 1881), Ги де Мопассана («Любовница Поля», 1881) и Альфонса Доде («Сапфо», 1884) лесбиянство однозначно отождествляется с проституцией. Другой распространенный образ лесбиянки в литературе XIX в. — преследующая невинных девушек женщина-вампир. Эти мотивы звучат не только в пародийно-сатирических произведениях, но и в знаменитых «Песнях Билитис», которые французский писатель Пьер Луи опубликовал в 1894 г. как якобы перевод стихов древнегреческой поэтессы. Литературная подделка имела большой успех и была воспринята как подлинный гимн лесбийской любви (в 1955 г. американская лесбийская организация даже приняла имя «Дочери Билитис»).
Негативные образы лесбиянок не были ни карикатурой, ни простым продуктом мужского сексуального воображения. Они гипертрофировали и абсолютизировали внешние, бросающиеся в глаза свойства непонятного явления. В сексологии происходило то же самое. Поскольку главным признаком трибадизма считалась вирилизация, наибольшее внимание ученых привлекали мужеподобные, большие женщины с волосатыми ногами, грубыми манерами и низким голосом. Соответственно формируются несколько разных типов «необычных» женщин.
Первый образ, фиксирующий внимание на сексуально-анатомических признаках, — это женщины-гермафродитки с более или менее выраженной генитальной патологией. Немецкий ученый Фридрих Карл Форберг в своем учебнике классической эротологии (1824) писал, что трибады— это женщины с необычайно большим клитором, который они могут употреблять как мужской член.
Второй тип необычных женщин, который часто встречался и изображался в XVIII в., — это женщины, которые более или менее успешно выдавали себя за мужчин, переодевались в мужскую одежду и усваивали мужские профессии, вплоть до воинских. Если «инверсия» ограничивалась гендерными ролями, не распространяясь на сексуальность, то есть если женщина вела себя по-мужски, но не показывала сексуального влечения к женщинам, она могла, хоть и не без труда, сохранить респектабельность и даже стать живой легендой, как Жанна д'Арк или русская кавалерист-девица Надежда Дурова (1783-1866).
Если верить рассказам Надежды Андреевны, которая сознательно выстраивала собственную биографию, ее мать хотела иметь сына, а в дочери была разочарована и не любила ее. Воспитывал девочку отец, с которым у нее были очень теплые отношения. С раннего детства Надя была физически сильной и вела себя по-мальчишески: скакала верхом, плавала, лазала по деревьям и по крышам, стреляла из лука. Никаких женских интересов у нее не было. Ее главные чувства — «любовь к отцу и отвращение к своему полу» и желание «выйти из сферы, предназначенной природою и обычаями женскому полу»4. В 1801 г. 18-летнюю девушку выдали замуж и у нее родился сын Иван, однако никаких подробностей о браке неизвестно, сама она ни в автобиографии, ни в записках о нем не упоминает. Очевидно, он оказался неудачным. В 1806 г., переодевшись в мужской костюм, Дурова прибилась к казачьему полку, а затем перевелась в регулярную часть. Воинские подвиги «корнета Александрова» получили всеобщее признание. Дослужившись до штабс-ротмистра, Дурова вышла в отставку и вскоре начала блестящую литературную карьеру, получив одобрение самого Пушкина. Однако «нормальной женщиной» она не стала, ходила в мужской одежде, писала о себе в мужском роде и носила имя Александра Андреевича Александрова. Личная и светская жизнь ее не сложилась: сначала дамы ее охотно приглашали, но скорее как диковинку, а затем начинали смотреть косо и враждебно. Да и ей самой было с ними скучно. После нескольких неудачных опытов Дурова уехала к себе в Елабугу и жила там крайне уединенно. О своей личной жизни она ничего не рассказывает. Если бы мы знали ее биографию лучше, мы, вероятно, обнаружили бы трансгендерную трагедию.
Еще труднее приходилось тем трансгендерным и гомосексуальным женщинам, которые пытались реализоваться сексуально. Такие женщины существовали всегда. В XVIII в. английский писатель Генри Филдинг писал о некоей Мэри Гамильтон, занимавшейся сексом с женщинами при помощи дилдо. Филдинг видел в этом не врожденное уродство или результат детской психологической травмы, а разврат, следствие дурного примера и покушение на мужские права. В Англии XVIII в. было несколько скандалов с «женщинами-мужьями», вступавшими в брак в мужском обличье. Интересно, что их жены не жаловались, хотя понимали, что имеют дело с женщинами. Некий Джон Чайви прожил в браке 20 лет, и его / ее пол обнаружился только после его / ее смерти. Были даже брачные аферистки, женившиеся на нескольких женщинах5.
Имея дело преимущественно с транссексуалками или проститутками, сексологи-психиатры невольно патологизировали женскую однополую любовь, видя в лесбиянках просто «недоделанных» мужчин. Крафт-Эбинг приписывал всем лесбиянкам мужской склад ума и характер. Блох связывал развитие гомосексуальности у женщин с отвращением к мужчинам, которому способствуют проституция и женское освободительное движение(!). Ломброзо утверждал, что лесбиянки — прирожденные преступницы и проститутки.
Известный русский акушер-гинеколог И. М. Тарновский, изучавший, в отличие от судебных психиатров, «нормальных» женщин, принадлежавших к его собственному кругу, пришел к совершенно другим выводам6. Хотя, подобно большинству тогдашних медиков, Тарновский считал лесбиянство«болезненным и патологическим», он избегает морализирования и считает, что любовь между женщинами далеко не всегда патологична. Многие обследованные им женщины были во всех отношениях нормальны. Их странное, с точки зрения обычных людей, сексуальное влечение для них самих совершенно естественно и приемлемо и не только не причиняет им вреда, но и удовлетворяет их физиологические потребности. Их сексуальная жизнь развивается так же, как жизнь нормальных людей, с той только разницей, что объектом их влечений являются не мужчины, а женщины. Тарновский подчеркивал, что лесбийская любовь распространена гораздо чаще, чем принято думать; что «активный» тип лесбиянок, резко отличающийся от привычных норм женственности, встречается реже «пассивного»; что некоторые жены оставляют своих мужей ради подруг не потому, что они всю жизнь несли в себе зародыш патологии, а потому, что они были несчастны в своей супружеской жизни; что проститутки, «как всем известно», занимаются любовью друг с другом не потому, что такова их сексуальность, а потому, что их работа вызывает у них отвращение к мужчинам; что даже маскулинизированные лесбиянки анатомически не отличаются от других женщин (Тарковский ни у одной из них не видел увеличенного клитора, который многие тогдашние медики считали характерным признаком «активных» лесбиянок). Однако взгляды Тарковского в конце XIX в. разделяли немногие, и женщине с необычными сексуальными желаниями, если она не хотела быть преследуемой, нужно было скрываться.
Самым доступным и безболезненным способом было представление лесбийской любви как романтической дружбы, не имеющей эротической подоплеки. Учитывая диффузность женского эротизма, это было несложно. Различалось три главных типа такой дружбы: 1) между девочками-подростками, которые, подобно мальчикам, нуждались в родственных душах; 2) между старыми девами, которым дружба компенсировала отсутствие других эмоциональных привязанностей, и 3) между замужними женщинами из высших и средних классов, которым в условиях жесткой гендерной иерархии в семье было не с кем поговорить по душам.
По словам Лилиан Фэдерман, «эти романтические дружбы были любовными отношениями во всех смыслах, за исключением разве что генитального, потому что во все века, кроме нашего, женщины усваивали взгляд на себя как на малосексуальные существа. Они могли целовать, ласкать друг друга, спать вместе, выказывать чувства всеобъемлющей любви и клясться в вечной верности друг другу и тем не менее не видеть в этих страстях ничего, кроме душевных излияний»7.
Хотя многие философы, например Монтень, считали женщин неспособными к глубокой дружбе, общество относилось к женской дружбе уважительно, не видя в ней ничего сексуального и не воспринимая ее как угрозу мужской власти, даже если «чистота» таких отношений вызывала сомнения. Излияния взаимной любви, нежности и даже страсти никого не смущали, списываясь на женскую сентиментальность. Культ женской романтической дружбы широко представлен в интимных дневниках, переписке и художественной литературе XVIII в.
Исторический пример таких отношений — дружба английской королевы Анны и Сары Черчилль, герцогини Мальборо. Они дружили с детства, а чтобы избавиться от придворного этикета, в переписке пользовались псевдонимами: Анна именовалась миссис Морли, а Сара — миссис Фримэн. После вступления Анны на престол Сара Черчилль приобрела огромное политическое влияние, завершившееся бурной ссорой двух женщин, которую современники связывали с увлечением королевы юной Абигайл Мэшем (этот эпизод описан в пьесе Скриба «Стакан воды»).
Много примеров нежной и, возможно, эротической дружбы дают биографии известных женщин-писательниц XVII—XIX вв. (Кэтрин Филипс, Энн Сьюард, Эмили Дикинсон, Кристины Россетти, Сары Джуитт и др.). В некоторых случаях любящие женщины даже поселялись вместе.
Самый знаменитый пример таких отношений — жизнь так называемых «леди из Лланголена», Элинор Батлер (1739—1829) и Сары Понсонби (1755—1831). Воспитанная во французском монастыре дочь знатной ирландской семьи Элинор Батлер, вернувшись домой, отказалась думать о браке и целиком погрузилась в книги. В 1768 г. 29-летняя Элинор познакомилась с 13-летней Сарой и их сразу же связала «особенная дружба». Десять лет спустя, переодевшись в мужское платье, подруги сбежали из дома. Их догнали, вернули и решили поместить Элинор в монастырь, а Сару принудить к замужеству. Но девушки не смирились с давлением своих семей, и после того, как Сара пригрозила разоблачить сексуальные приставания своего опекуна, от них отступились. Девушки вместе поселились в Уэльсе и прожили долгую счастливую жизнь. Официально никто не считал их отношения сексуальными, Англия ими восхищалась, Уордсворт и Саути посвящали им стихи, и даже знаменитая ханжа, сплетница и гомофобка миссис Срейл, прославившаяся тем, что отравила жизнь многим достойным современникам, в данном случае держала свои подозрения при себе и писала им (и о них) теплые письма. Вполне возможно, что их дружба-любовь и вправду оставалась платонической. Правда, Анна Листер, имевшая собственный гомосексуальный опыт, посетив Лланголен в 1822 г., в этом усомнилась: «Прости мне, Боже, но я всматриваюсь в себя и сомневаюсь». Не все ли нам равно?
Помогало лесбиянкам и сексологическое невежество общества, в частности викторианское представление об асексуальности женщин. До нас дошел замечательный в этом смысле судебный процесс8. В 1810 г. в Эдинбурге знатная леди Камминг Гордон неожиданно забрала из частной женской школы свою незаконнорожденную внучку Джейн и посоветовала другим родителям сделать то же самое, мотивируя это соображениями нравственного порядка. Остальные родители последовали примеру леди Гордон, и содержавшие школу молодые учительницы Джейн Пайри и Марианна Вудс разорились. Причиной скандала был рассказ юной Джейн, что ночью учительницы забирались в одну постель и занимались сексом в присутствии спавшей рядом ученицы. Чтобы спасти свое доброе имя и получить материальную компенсацию за понесенный ущерб, учительницы подали в суд. Судейские протоколы достаточно красноречивы. Девочка рассказала, что мисс Вудс забиралась в постель к подруге, ложилась на нее и они обменивались явно эротическими репликами. Но судьи не могли поверить столь чудовищному обвинению, приписали жалобы болезненному воображению ученицы и, несмотря на свои классовые симпатии к леди Гордон, стали на сторону учительниц, присудив знатную леди заплатить солидную компенсацию. После многолетнего разбирательства в 1819г. палата лордов решила, что порядочные девушки просто не могли этого делать. Как сказал один из судей, «ни одного такого случая не известно ни в Шотландии, ни в Британии... Я считаю, что такое преступление не существует... Совокупление без пенетрации... равносильно обвинению в изнасиловании посредством болтовни».
Этот судебный прецедент еще долго охранял женщин от «грязных подозрений». Когда в 1921 г. через парламент пытались протащить закон против лесбиянства, видный деятель британской юстиции лорд Дезарт заявил: «Вы собираетесь сказать всему миру, что существует такое преступление, и привлечь к нему внимание женщин, которые никогда не слышали, не думали и не воображали ничего подобного? Я думаю, это очень вредно»9. Закон отклонили.
Как и в случае с мальчиками, рассадниками однополой любви были монастыри и возникшие в XIX в. школы-интернаты. Дисциплина в женских школах была такой же строгой, как и в мужских, в придачу тут не было мальчишеской бузы и автономии. Жесткая диктатура властных старых дев-директрис и абсолютное замалчивание всех вопросов пола (даже в 1920-х годах менструации в английских школах не упоминались) благоприятствовали массовым влюбленностям девочек в учительниц и соучениц.
Учителя и теоретики педагогики, как водится, ничего в этом не понимали. «В середине XIX в. учителя-мужчины, по-видимому, зациклились на страхе перед мастурбацией своих мальчиков, преуменьшая сильный духовный элемент их влюбленностей. Учительницы делали прямо противоположное, преувеличивая духовные свойства и пренебрегая сексуальными»10. Хотя с 1880-х годов сексологи, особенно Хэвлок Эллис, указывали на эту ошибку, школьные повести продолжали закрывать глаза на латентный и даже явный гомоэротизм девичьих привязанностей, без труда улавливаемый современным читателем. Едва ли не первое откровенное описание лесбийских отношений в женской школе — вызвавший публичный скандал автобиографический роман знаменитой французской бисексуальной писательницы Колетт (1873—1954) «Клодина в школе» (1900). В России эти чувства и отношения описаны, без «сексуальной» расшифровки, в романах Лидии Чарской.
Интересна разница мужских и женских школьных повестей. Хотя однополая любовь представлена и там и тут, в мужских повестях больше явной сексуальности, которая в женских повестях тщательно скрыта или сублимирована.. Кроме того, в мужских повестях чаще говорится об отношениях между старшими и младшими мальчиками, учителя фигурируют в них реже и скорее в роли совратителей или принудительных сексуальных партнеров, чем в качестве объектов романтической влюбленности. В девичьих школьных повестях чаще говорят о любви между ученицами и учительницами, хотя отношения между школьницами также присутствуют. По мере либерализации нравов чувственный аспект этих привязанностей стал осознаваться и описываться прямее (например, в произведениях современной английской писательницы Мюриэл Спарк).
Поскольку слово «лесбиянка» ассоциировалось исключительно с сексом и проституцией, ни одна порядочная женщина не могла применить его к себе. Чувственная сторона женской однополой любви оставалась неназываемой и обозначалась исключительно эвфемизмами. Не было слов и для обозначения соответствующего стиля жизни. Чтобы получить право любить тех, кого ей хочется, женщина должна была предварительно освободиться от мужской опеки. Для этого было две социальные роли / идентичности — старая дева и независимая женщина11.
Категория старой девы, унаследованная от доиндустриальной эпохи и имеющая оскорбительно-уничижительный оттенок, означает женщину, которая не может или не хочет найти себе супруга, отказывается от мужской любви и продолжения рода, находя утешение в чем-то другом, предположительно несексуальном. Поскольку этот статус в большинстве случаев был и считался вынужденным, он не представлял угрозы ни для мужской власти, ни для гендерной стратификации и в то же время давал женщине моральное право на эмоциональные привязанности к другим женщинам по ее собственному выбору.
Статус независимой женщины, возникший в процессе социально-экономической эмансипации женщин, гораздо сложнее. В отличие от старой девы, независимая женщина имеет возможность самостоятельного выбора, располагает собственными средствами, получает образование и предпочитает трудовую деятельность семейным обязанностям. Хотя отвергнутые такими женщинами мужчины могут, спасая собственное самолюбие, называть их «синими чулками», они вынуждены с ними считаться. Новая, не связанная с гендерной стратификацией социальная идентичность позволяет независимым женщинам более свободно определять и свою сексуальную идентичность, стиль жизни и эротические предпочтения. Иными словами, социальная независимость была необходимой предпосылкой сексуальной свободы.
Образованные, материально независимые асексуальные или гомосексуальные женщины могут не вступать в брак, а жить самостоятельно или совместно с другими женщинами. В конце XIX в. в США возник так называемый «бостонский брак» — долгосрочные моногамные отношения двух незамужних независимых женщин. Генри Джеймс сочувственно описал его в романе «Бостонцы» (1885). Сексуальная сторона таких союзов обычно обходилась молчанием — одни считали, что говорить об этом неприлично, а другие искренне ничего не понимали. Важную роль в освободительном процессе и становлении нового женского самосознания сыграли писательницы-лесбиянки.
Маргерита Рэдклифф Холл (1880—1943) родилась в семье богатого английского врача, оставившего семью через несколько месяцев после рождения дочери. Сильная мужеподобная девочка с раннего детства обожала мужские занятия, увлекалась молодыми женщинами и предпочитала называть себя Джоном. Унаследовав от деда огромное состояние, Холл вела самостоятельный образ жизни, подолгу жила во Франции и в Италии. Окончательно сформировал 27-летнюю «Джон» роман с 50-летней светской львицей Мейбл Вероникой Бэттен, с которой они жили вместе несколько лет и которая отшлифовала ее литературные вкусы и сделала серьезной писательницей. Сначала Холл писала стихи, в которых достаточно ясно звучали лесбийские мотивы, затем переключилась на прозу. В повести «Незажженная лампа» (1924) рассказывается о любви между двумя женщинами, прекратившейся потому, что одной из них не хватило смелости оставить материнский дом и начать собственную жизнь. При желании читатель мог счесть эти отношения романтической дружбой.
В 1915 г. Холл встретила художницу, жену контр-адмирала, Юну Троубридж и между ними завязался страстный роман. Для леди Бэттен это было тяжелым ударом, вскоре она умерла от сердечного приступа. Холл мучительно переживала свою невольную измену, пыталась порвать с Юной, но из этого ничего не вышло. Юна оставила мужа, и они прожили вместе до самой смерти Холл. Юна помогала Холл в работе. Во время спиритического сеанса они вызывали дух покойной Бэттен, прося у нее прощения.
В 1934 г. 54-летняя Холл страстно влюбилась в очень женственную эмигрантку из России Евгению Сулину, которая стала ее любовницей. «Джон» писала ей страстные и глубокие любовные письма*, помогала материально, но продолжала жить с верной Юной.
В терминах современной сексологии героиня главного произведения Рэдклифф Холл, романа «Колодезь одиночества» (1928), Стивен Гордон больше похожа на транссексуалку, чем на лесбиянку. По форме «Колодезь одиночества» — классический роман воспитания, описывающий формирование и развитие личности героя. Но главное свойство этого героя или героини — необычная и проблематичная гендерная и сексуальная идентичность. Родители Стивен Гордон хотели иметь сына, и энергичные движения ребенка в утробе матери, казалось, подтверждали их ожидания.
«...Как странно, что я так мало знаю о вас, женщине, которую я полюбила, и как мало эта женщина знает обо мне; но мы знаем, что безумно любим друг друга, и только это имеет значение» (Chloe plus Olivia. P. 257). «Сулина, вы некрасивая женщина. Полагаю, что была права, считая вас уродливой, но это не помешало мне безумно влюбиться в вас, и теперь я не могу видеть других лиц, кроме вашего; ни одно лицо не кажется мне красивее вашего странного, маленького, уродливого китайского лица. Ни один голос не кажется мне красивым, кроме вашего странного, иностранного голоса, говорящего на ломаном английском...» (Там же. С. 263)
Появление девочки было для них разочарованием. Не делая расстаться со своими ожиданиями, они дали девочке мужское имя Стивен, а ее главным наставником стал отец. Семилетняя Стивен одевается как мальчик, пренебрегает куклами и платьями, страстно влюбляется в горничную Коллинз, категорически заявляет: «Я мальчик»; когда Стивен видит, как Коллинз лапает лакей, с ней случается истерика.
С возрастом ее маскулинность усугубляется. В 17 лет «она не имела с другими девочками ничего общего, а они, в свою очередь, находили ее неприятной. В отношении некоторых вещей она была застенчива до чопорности и обычно краснела, если их упоминали»12. С мужчинами ей легче, она общается с ними на равных, но их раздражают ее ум и независимость. Соседям она кажется странной и вызывает сплетни: что-то в ней явно не так! В 18 лет в жизни Стивен появляется молодой человек Мартин, их связывает нежная дружба; но как только он объясняется в любви, Стивен охватывают ужас и отвращение; Мартин уезжает, так и не поняв, в чем дело. Образованный отец начинает догадываться, но сама Стивен ничего о себе не знает, а отец погибает, не успев ей что-либо объяснить.
Стивен страстно влюбляется в легкомысленную молодую замужнюю женщину Анджелу Кросби: «Я знаю, что люблю вас и что ничто больше в мире не имеет значения»13. Но Анджела просто забавляется с ней, а затем, испугавшись разоблачения, выдает тайну своему мужу, который все сообщает матери Стивен. После скандала Стивен уезжает в Париж и погружается в мучительные раздумья о себе: «Почему я то, что я семь, и что я такое?»14
Стивен становится писательницей, живет одна, ни с кем не общаясь. С началом первой мировой войны она идет на фронт, где ценят ее мужество и решительность, получает орден, потом влюбляется в юную Мэри, которая отвечает ей взаимностью. Стивен берет девушку к себе, но долго не решается сойтись с ней физически, на чем настаивает Мэри, боясь причинить ей страдания. В воображаемом разговоре Мэри говорит ей: «"Почему мир преследует нас, Стивен?" И я отвечу: "Потому что в этом мире существует терпимость только к так называемым нормальным". И когда ты придешь ко мне за покровительством, я скажу: "Я не могу защитить тебя, Мэри, мир лишил меня этого права, я совершенно бессильна, я могу только любить тебя"»15. Любовь Мэри разбивает эти сомнения. «Когда Стивен держала девушку в объятиях, она чувствовала, что она для Мэри— все: отец, мать, друг и любовник, все сразу, а Мэри означает все для нее — ребенка, друга, возлюбленную, все в одном лице»16. Но Мэри трудно жить в изоляции. Ей нужно общение, а тут неизбежно возникают травмы и оскорбления. Одна леди пригласила их в гости, а затем отказала. Изгои общества, они могут общаться лишь с себе подобными. Появляется старый друг Стивен Мартин, теперь он все понимает, но сам влюбляется в Мэри, которая отвечает ему взаимностью, однако не хочет бросать любимую подругу. Мартин убеждает Стивен, что Мэри — не такая, как она сама. «Можешь ты понять, что она нуждается во множестве вещей, которых ты не в состоянии ей дать? Детей, покровительство, друзей, которых она сможет уважать и которые будут уважать ее?»17 И Стивен жертвует собой: сделав вид, что у нее роман с другой женщиной, она вынуждает Мэри уйти с Мартином.
«Колодезь одиночества» — не столько автобиография, сколько художественная иллюстрация образа сексуальной инверсии, почерпнутого Холл из тогдашней сексологии. Цель книги — вызвать сочувствие, показать людям, что «инвертированные» не могут жить иначе и тем не менее психологически абсолютно нормальны. Вопреки Крафт-Эбингу, Холл показывает, что хотя инверсия ее героини врожденная, ни в ее родословной, ни в ней самой нет ничего патологического или аморального. Наоборот, она сочетает в себе лучшие свойства обоих полов. По просьбе Холл Хэвлок Эллис написал предисловие к ее книге, подтвердив «правильность» ее идей.
В книге нет описаний лесбийской сексуальности, тем не менее в 1934 г. «Колодезь одиночества» был запрещен в Англии как непристойная книга. Когда по требованию Холл прокурор прочел вслух самое «непристойное» место книги, им оказалась фраза: «И этой ночью они были неразделимы». В защиту книги готовы были выступить 40 свидетелей, включая Э. М. Форстера и Вирджинию Вулф, но суд никого из них не выслушал18. Хотя «Колодезь...» был запрещен в Англии до 1959 г., это не помешало ему быть изданным во Франции и в США и иметь огромный читательский успех. В первый же год было продано свыше 10 тысяч экземпляров романа, ко времени смерти Холл он был переведен на 14 языков и ежегодно продавалось по 100 тысяч копий.
Аристократически-благородный образ Стивен Гордон стал образцом для подражания тысячам лесбиянок и транссексуалок во всем мире. В этой книге они впервые увидели собственный образ не карикатурным и осудительным, а положительным, красивым и сочувственным. Этот освободительный эффект продолжался несколько поколений. Но с течением времени все яснее становилась и его социальная неоднозначность.
Известная канадская писательница Джейн Рюл (р. 1931) вспоминает, что она впервые прочла «Колодезь одиночества» в 15 лет. «Я ничего не знала о реальной жизни Рэдклифф Холл и очень мало — о своей собственной, но я была здорово напугана. Подобно Стивену Гордону, я была высокой, с широкими плечами, узкими бедрами, плоской грудью и низким голосом. Хотя у меня были кое-какие женские интересы, большую часть своего детства я увлекалась тем же, что и мой старший брат. Я никогда не хотела быть мальчиком, но меня задевало, что высокий рост и интеллект, которые для моего брата были достоинствами, для меня оборачивались недостатками. Прочитав «Колодезь...», я вдруг обнаружила, что я — урод, прирожденный монстр, представитель третьего пола, которому, вероятно, придется называть себя мужским именем (телефонные операторы Уже обращались ко мне — «сэр»), носить галстук-бабочку и жить в изгнании в каком-то европейском гетто»19.
Писательницы-лесбиянки утверждали себя не только своими произведениями, в которых многое было тщательно шифровано, но и стилем жизни. О своих чувствах и переживаниях им приходилось говорить исключительно намеками, изображать себя или своих возлюбленных мужчинами, или делать вид, что в женских влюбленностях нет ничего сексуального, или описывать не женскую, а мужскую однополую любовь, о которой люди все-таки знали больше. Несколько самых известных романов о мужской любви написали именно бисексуальные или гомосексуальные женщины — первая женщина-писательница, избранная членом французской Академии, Маргерит Юрсенар (1903—1987), автор многочисленных исторических романов англичанка Мэри Рено (1905—1983), американская писательница Карсон Маккаллерс (1917—1967) и автор американского бестселлера о «голубых» спортсменах Патриша Нелл Уоррен (р. 1936).
Вынужденные умолчания и недомолвки заставляли писательниц вырабатывать особый литературный код, находить слова и знаки, понятные только посвященным, иногда избегать местоимений «он» и «она». Декодирование этих скрытых знаков и значений гораздо труднее, чем в более откровенной «мужской» литературе. Иногда их можно понять только в контексте интимной биографии автора, которая сама служит литературным текстом.
Самые знаменитые и влиятельные фигуры этого плана — Гертруда Стайн и Вирджиния Вулф. В социальном происхождении, биографиях и образе жизни этих двух женщин много общего.
Гертруда Стайн (1874—1946) родилась в богатой американской семье еврейско-немецкого происхождения и получила превосходное образование, включая изучение психологии под руководством великого философа и психолога Уильяма Джеймса (она даже опубликовала две научные статьи в «Гарвардском психологическом обозрении»), а затем медицины в университете Джонса Хопкинса. Однако академическая наука не заинтересовала талантливую молодую женщину. После неудачного лесбийского треугольника, который она описала в своей первой и самой откровенной, опубликованной только в 1950 г. повести «Q.E.D.» (quod erat demonstandum — «что требовалось доказать»), Стайн ушла из университета и в 1903 г. поселилась с братом Лео в Париже, где они основали литературно-художественный салон и собрали потрясающую коллекцию произведений современного искусства. Их дом на улице Фрежюс надолго стал крупным центром культурной жизни не только Франции, но и Европы, там бывали Хемингуэй, Пикассо и многие другие гении. В 1907 г. туда забрела и навсегда поселилась молодая американка Алиса Токлас, которая стала Гертруде Стайн не только женой, но и верным другом, секретарем, критиком. После отъезда Лео две женщины совместно вели дела и принимали гостей. Одно из своих самых известных произведений Стайн даже назвала «Автобиография Алисы Б. Токлас» (1933). Новаторский стиль литературных произведений и строгий художественный вкус принесли Стайн международную известность.
Подобно Рэдклифф Холл, Стайн выглядела мужеподобной, одевалась и стриглась по-мужски, водила машину и решала финансовые вопросы. Не скрывая своих любовных отношений с Токлас, она избегала говорить об этом публично (друзья и так о них знали), а в ее литературных произведениях этот аспект жизни тщательно закодирован, она даже избегает употребления местоимений «он» и «она». Эти умолчания и сдержанность, которые Стайн считала этически и эстетически правильными, требовали виртуозного владения языком. Например, в одном из наиболее «лесбийских» рассказов Стайн «Мисс Ферр и Мисс Скин» (1923) на разные лады обыгрывается, что они — «gay» (это слово тогда еще не имело современного значения). «Обычные» читатели не замечали специфического подтекста, но лесбиянки понимали, о чем идет речь.
Вирджиния Вулф (урожденная Аделина Вирджиния Стивен) (1882—1941) — дочь состоятельного лондонского литератора, рано потеряла родителей. Девочкой она подверглась грубому сексуальному покушению двух старших кузенов, этот эпизод и ранняя смерть матери оказала сильное влияние на ее психику; депрессия периодически возвращалась, и в 1941 г. писательница покончила жизнь самоубийством. Благодаря незаурядному уму и образованности, Вирджиния стала видным членом группы Блумсбери и была особенно дружна с Форстером и Стрэчи. Равнодушная к мужчинам, она страстно влюблялась в старших женщин (одна ее возлюбленная была старше ее на 13, другая— на 17 лет), но вместе с тем считала брак обязательной социальной условностью. Ее брак (1912) с Леонардом Вулфом был, по-видимому, платоническим. В 1922 г. их отношения были нарушены драматическим, продолжавшимся несколько лет романом Вирджинии с Витой Саквилл-Вест.
Хотя Вулф осознавала свой гомоэротизм, она предпочитала говорить о нем не прямо, а намеками. Даже в «Миссис Дэллоуэй» (1925), который считается ее самым откровенным романом, о любви женщины к женщине говорится очень сдержанно. Кларисса Дэллоуэй, .жена члена парламента, готовясь к приему гостей, нечаянно погружается в воспоминания, и в них всплывает ее девичья влюбленность в Салли Сетон. Она «не могла оторвать глаз от Салли». В ее «отношении к Салли была особенная чистота, цельность. К мужчинам так не относишься. Совершенно бескорыстное чувство, и оно может связывать только женщин, только едва ставших взрослыми женщин. А с ее стороны было еще и желание защитить; оно шло от сознания общей судьбы, от предчувствия чего-то, что их разлучит (о замужестве говорилось всегда как о бедствии), и оттого, эта рыцарственность, желание охранить, защитить, которого с ее стороны было куда больше, чем у Салли»20. Единственный поцелуй Салли был самым ярким переживанием в жизни Клариссы Дэллоуэй: «Будто мир перевернулся! Все исчезли: она была с Салли одна»21. Но их отношениям, не суждено реализоваться, обе женщины выходят замуж за респектабельных мужчин, и их чистая страсть живет только в потаенных глубинах памяти. Еще более безнадежна и унизительна страсть, которую испытывает к дочери миссис Дэллоуэй Элизабет ее учительница, некрасивая и бедная мисс Килман.
Одно из самых известных произведений Вулф — посвященный Вите Саквилл-Вест роман «Орландо» (1929). Его герой Орландо — человек, который дожил до наших дней со времен королевы Елизаветы I. В XVIII в., когда Орландо был послом в Турции, он сменил пол с мужского на женский, сохранив тем не менее свою любовь к женщине Саше и периодически меняя свою одежду и облик с женского на мужской., Этот литературный прием позволяет Вирджинии Вулф, выступающей в роли биографа Орландо, не вступая на опасную почву «половых извращений», любоваться прелестью как мужского, так и женского тела и описывать свою любимую Биту, как если бы та была мужчиной.
Большинство писательниц-лесбиянок первой половины XX в. были типичными мужеподобными «бучами» (в противоположность женственным «фем»). Это наложило отпечаток и на их творчество.
Американская писательница Вилла Кэтер (1873—1947) в 15 лет коротко стриглась, в юности ее часто принимали за мальчика, в студенческой самодеятельности она играла мужские роли, любила носить мужской костюм и подписывалась «Уильям Кэтер» или «Доктор Уилл». Хотя она много лет жила с женщинами (последний такой союз продолжался больше 40 лет), в своих произведениях она обычно выводит их в мужском облике.
Другая известная американская писательница Карсон Маккаллерс (1917—1967) с детства не любила ничего женского, была худой и высокой, в университете вела себя как сорвиголова, ходила в мужском костюме и дружила исключительно с мужчинами, особенно геями, среди которых были Оден, Теннесси Уильяме, Трумэн Капоте и Бенджамин Бриттен. Ее муж, Ривс Маккаллерс, был открытым бисексуалом, их отношения были скорее товарищескими, они даже называли друг друга «братом» и «сестрой». Известны сильные увлечения Маккаллерс женщинами, а многие ее рассказы посвящены мужской однополой любви (например, «Баллада о грустном кафе»).
Вита Саквелл-Уэст (1892—1962) с детства одевалась вела себя по-мальчишески, не обращала внимания мужчин и страстно увлекалась женщинами. Бисексуальный дипломат Гарольд Николсон очаровал ее своим обхождением, они поженились на началах полной взаимной свободы и дружбы и произвели на свет двоих детей. После того как ее подруга детства Вайолет Кеппель сумела в деревенском домике соблазнить Биту, та почувствовала себя 18-летним юношей. Женщины сблизились, ходили по ресторанам, ездили в Париж. Одетая в мужское платье Вита играла в этом романе роль студента Джулиана. Как писала в одном из своих писем Вайолет, «Ты или, скорее, Джулиан могла делать со мной что угодно. Я люблю Джулиана безгранично, собственнически, страстно. Для меня он означает эмансипацию, свободу, юность, честолюбие, успех. Он мой идеал. Нет ничего, чего бы он не мог. Я его раба душой и телом»22. Благодаря терпимости обоих мужей, оба брака пережили этот роман. Позже Вита имела ряд других увлечений, включая Вирджинию Вулф, которая видела в ней «настоящую женщину». В своих литературных произведениях писательница обычно изображает себя в образе молодого мужчины Джулиана. Любви между женщинами посвящен только один ее роман «Темный остров» (1934).
Важную роль в защите и пропаганде лесбийской любви сыграла богатая американка Натали Клиффорд Барни (1876—1972), хозяйка существовавшего больше пятидесяти лет престижного парижского литературного салона, в котором бывали Андре Жид, Гертруда Стайн, Марсель Пруст, Оскар Уайльд и другие. В отличие от большинства современниц, Барни нисколько не стеснялась своих многочисленных романов с женщинами и в своих литературных произведениях, из которых наиболее известны «Мысли амазонки» (1920) и «Новые мысли амазонки» (1939), открыто защищала лесбийскую любовь. Литературной соперницей Барни была американская писательница Джуна Барнз (1892—1982), которая также много лет жила в Париже и издавала влиятельный «Женский альманах». Хотя в старости Барнз отрицала свое лесбиянство, ее романы и публицистика немало способствовали популяризации и «нормализации» женской однополой любви.
Таким образом, признание права женщин на однополую любовь было еще более противоречивым и медленным, чем у мужчин. Во-первых, лесбийская любовь была еще более «невидимой», чем мужская. Во-вторых, сексуальное освобождение женщин было невозможно без признания их социального равноправия. На первых этапах женского освободительного движения его идеологи как огня боялись того, чтобы их социальные требования не были истолкованы как оправдание и обоснование их «извращенных» сексуальных наклонностей (это постоянно делали и делают противники феминизма). Желание избежать отождествления феминизма с лесбиянством побуждало многих феминисток социалистического направления всячески отмежевываться от него. А первые обретшие голос лесбиянки, принадлежавшие по своему происхождению и социальному положению к верхушке буржуазного общества, в свою очередь, боялись политического радикализма.
Отстаивая право женщин на независимость и однополую любовь, некоторые писательницы-лесбиянки придерживались в остальном весьма консервативных, даже профашистских политических взглядов. Натали Барни, как и ее друзья Габриэль д'Аннунцио и Эзра Паунд, открыто восхищались режимом Муссолини, а в дневниках Вирджинии Вулф звучат сильные мотивы ксенофобии и антисемитизма. Гертруда Стайн не разделяла этих настроений, видя в тоталитарных режимах опасную гипертрофию «отцовского начала». Однако она не видела принципиальной разницы между такими «отцами», как Муссолини, Гитлер и Сталин, с одной стороны, и «отцом Рузвельтом» — с другой, и опасалась, что борьба женщин за избирательные права может сделать их похожими на мужчин.
Более радикальные социальные идеи зазвучали среди лесбиянок в полную силу только после второй мировой войны.
ВСЕ ЦВЕТА РАДУГИ
Проблема заключается именно в том, чтобы
решить, можно ли поместить себя внутрь
некоего «мы», чтобы утвердить принципы,
которые человек признает, и ценности, которые
он разделяет, или же, напротив, чтобы сделать
возможным будущее формирование «мы», необходимо уточнить самый вопрос. Мне кажется, что «мы» не должно предшествовать вопросу; оно может быть только результатом — неизбежно временным результатом — вопроса, в тех новых терминах, в которых индивид его формулирует.
Мишель Фуко
Социальное положение и самосознание гомосексуалов стало быстро меняться после второй мировой войны. Этому способствовал ряд причин общего порядка: демократизация и плюрализация общественной жизни; рост освободительных движений — деколонизация, борьба за социальное равноправие социальных меньшинств, освободительное движение черного населения США и т. д.; гендерная революция, борьба за реальное равноправие женщин; внедрение в массовое сознание идеи прав человека, стоящих выше интересов государства; молодежная студенческая революция конца 1960-х годов; сексуальная революция, общее изменение отношения к сексуальности.
Эти макросоциальные процессы, распространявшиеся в большей или меньшей степени на все западные страны и на все сферы общественной жизни (культуру, политику, повседневную жизнь), непосредственно затрагивали интересы сексуальных меньшинств, способствуя изменению общественного отношения к ним и их собственной социально-политической мобилизации. Однако развитие было весьма неравномерным.
К середине XX в. гомосексуалы были одним из самых бесправных социальных меньшинств, подвергавшихся наибольшему и разнообразному угнетению и дискриминации1. Первой задачей была отмена дискриминационных законов, включая декриминализацию гомосексуальных отношений между взрослыми, выравнивание минимального легального возраста для гомо- и гетеросексуального секса, отмену множества специфических запретов (например, служить в армии или преподавать) и предоставление однополым парам юридических брачных привилегий. В разных странах это делалось по-разному.
В Англии важным шагом в декриминализация гомосексуальности был так называемый Доклад Волфендена (1957), названный по имени председателя специального правительственного комитета сэра Джона Волфендена, который большинством в 12 голосов против 1 рекомендовал отменить существовавшее с 1533 г. уголовное наказание за добровольные и совершаемые в частной обстановке (in private) гомосексуальные акты между взрослыми мужчинами (старше 21 года). Кроме того, вопреки мнению почти всех опрошенных психиатров и психоаналитиков, комитет Волфендена решил, что гомосексуальность не может по закону считаться болезнью, потому что она часто является единственным симптомом и совместима с полным психическим здоровьем в остальных отношениях. После долгих споров и проволочек летом 1967 г. британский парламент выполнил эту рекомендацию. В 1994 г. легальный возраст для гомосексуальных отношений был снижен до 18 лет. Примеру Англии последовали Канада и другие англоязычные страны. Из уголовного кодекса Германии упоминание гомосексуальности (знаменитый 175 параграф) исчезло в 1969 г., Испании — в 1978-м, Болгарии — в 1975 г. и т. д. В США либерализация законодательства началась в 1961 г., но в некоторых штатах анальные и оральные контакты (однополые или для обоих полов) До сих пор формально остаются противозаконными, хотя полиция давно уже не возбуждает таких дел.
По данным Международной Ассоциации лесбиянок и геев (ILGA-ИЛГА), однополый секс полностью легален в 108 странах (из 102), в 83 странах существуют законы, преследующие геев, а в 44 — преследуются и лесбийские отношения (по 19 странам нет данных).
В одних странах отмене уголовного преследования гомосексуалов предшествовала упорная борьба, в других компромисс был достигнут легко.
На территории бывшего СССР декриминализация гомосексуальности началась только после крушения коммунистического режима под сильным внешним давлением (это было одним из условий членства в Европейском совете)*. В некоторых странах СНГ (в Белоруссии, в мусульманских республиках Средней Азии и в Азербайджане) советский антигомосексуальный закон до сих пор остается в силе.
Еще сложнее гарантировать гражданское равноправие. Даже в странах Европейского сообщества, где этот вопрос находится под постоянным контролем Европарламента, дискриминация людей по признаку их сексуальной ориентации остается серьезной проблемой.
Острая борьба идет сейчас вокруг легализации однополых сожительств, приравнения их к юридически оформленным бракам. Первой в 1989 г. однополые «зарегистрированные партнерства» узаконила Дания, с 1991 г. «домашние партнерства» стала регистрировать Голландия (такая практика была здесь и раньше), по тому же пути идут Норвегия и Швеция. В 1997 г. победившая на выборах Социалистическая партия Франции обязалась провести так называемый «социальный контракт», дающий право регистрации прочных долговременных отношений независимо от пола и сексуальной ориентации партнеров. Законопроекты об однополом партнерстве находятся на разных стадиях принятия в Испании, Венгрии и Бельгии. Во многих городах разных стран это делается на муниципальном уровне. Яростная борьба по этому вопросу идет в США, где соответствующую инициативу проявили Гавайи, но это вызвало протест в других штатах и в сенате.
В Украине, если верить байке, которую мне рассказали в Киеве, это произошло так. К руководителям страны пришел один депутат парламента, собственная сексуальность которого была вне подозрений, и спросил: «Хотите примкнуть к цивилизованному сообществу раньше русских?» — «А как это сделать?» — «Отмените эту статью». Руководство послушалось, и гомосексуальность в Украине была декриминализована в конце 1991 г., на полтора года раньше, чем в России.
Официальная регистрация отношений дает партнерам значительные преимущества в плане социального страхования, наследования имущества и т. д. и имеет большое моральное значение. Что же касается церкви, то она тут ни при чем: речь идет не о церковном браке, а о гражданском союзе, а все социальные льготы оплачиваются за счет налогов, которые геи и лесбиянки платят наравне с остальными гражданами.
Изменение юридического статуса гомосексуалов тесно связано с преодолением враждебности к ним в общественном сознании. Термин «гомофобия», как обычно называют этот социально-психологический феномен, неудачен вследствие своей «психиатричности». Он подразумевает, что иррациональный страх и ненависть к однополой любви и ее носителям коренятся, как любая фобия, в индивидуальной психопатологии — подавленных собственных сексуальных импульсах, гипертрофированной враждебности и недоверии к окружающим людям, склонности реагировать на стрессовые ситуации преимущественно с помощью защитных механизмов и т. д. Все эти процессы или, говоря на фрейдистском языке, «комплексы», несомненно, реальны, но совсем не обязательны. Чтобы презирать или ненавидеть гомосексуалов, не обязательно быть невротиком или психотиком.
Враждебность к гомосексуалам, как и другие подобные идеологические системы (антисемитизм, ксенофобия, расизм, сексизм), коренится не столько в индивидуальной, сколько в общественной психологии2. В специальной литературе термин «гомофобия» сейчас заменяется термином «гетеросексизм», который американский социальный психолог Грегори М. Херек определяет как «идеологическую систему, которая отрицает, принижает и стигматизирует любые не-гетеросексуальные формы поведения, идентичности, отношения или общины»3. Предлагается и более «мягкий» термин — «гетероцентризм» (по аналогии с европоцентризмом), который не принижает альтернативных форм сексуальности, но рассматривает их как периферийные вариации или девиации от подразумеваемой гетеросексуальной «нормы».
Уровень гетеросексизма зависит от целого ряда факторов.
1) От общего уровня социальной и культурной терпимости. Авторитаризм и нетерпимость к различиям несовместимы с сексуальным, как и всяким другим, плюрализмом. С точки зрения тоталитарного сознания инаколюбящий опасен прежде всего тем, что он — диссидент. Общество, которое пытается унифицировать ширину брюк и длину волос, не может быть сексуально терпимым.
2) От уровня сексуальной тревожности. Чем более антисексуальна культура, тем больше в ней сексуальных табу и страхов. А если человек не может принять свою собственную сексуальность, наивно ждать от него терпимости к другим.
3) От уровня сексизма, гендерного и полового шовинизма. Главная социально-историческая функция гетеросексизма — поддержание незыблемости гендерной стратификации, основанной на мужской гегемонии и господстве. В свете этой идеологии независимая женщина — такое же извращение, как однополая любовь. Кроме того, культ агрессивной маскулинности помогает поддерживать иерархические отношения в самом мужском сообществе. Всячески культивируемая ненависть к «гомикам» — средство поддержания групповой мужской солидарности, особенно у подростков.
4) От характера традиционной идеологии, особенно религии и ее отношения к сексуальности.
5) От общего уровня образованности и сексуальной культуры общества. Хотя образованность сама по себе не избавляет людей от предрассудков и предубеждений, при прочих равных условиях она облегчает их преодоление.
6) От ситуативных социально-политических факторов. Как и прочие социальные страхи и формы групповой ненависти, гетеросексизм усиливается в моменты социальных кризисов, когда кому-то нужен зримый враг или «козел отпущения» и легко создать атмосферу моральной паники.
Кроме социальных, гетеросексизм имеет определенные психологические функции. Он помогает организации и ретроспективному оправданию личного сексуального опыта, формированию своей социальной и сексуальной идентичности и единства «своей» группы перед лицом внешнего врага (хорошие, правильные «мы» против плохих, неправильных «они»). Для некоторых подростков участие в охоте на геев служит чем-то вроде ритуала взросления, средством повысить собственный авторитет в группе и преодолеть собственную латентную гомосексуальность. Самыми рьяными гомофобами бывают мужчины, которым есть что скрывать и/или которых подозревают в гомосексуальности. В крайних случаях это действительно напоминает фобию и требует психиатрического вмешательства.
Хотя изменение и преодоление гетеросексистских установок как на индивидуальном, так и на социальном уровне происходит трудно и медленно, уровень социальной терпимости к гомосексуальности повсеместно растет. По данным Международного сравнительного исследования, в 1980—1982 гг. самой терпимой страной была Голландия, за которой следовали Дания и ФРГ, а самыми нетерпимыми — Мексика и США4. В 1990 г. самое враждебное отношение к гомосексуалам было зафиксировано в католической Португалии, где с мнением, что «гомосексуальность никогда не может быть оправдана», согласились 78% опрошенных, за ней, со значительным отставанием, следуют католические Ирландия, Италия и Испания. Зато в Голландии категорически осуждают однополую любовь лишь 12% опрошенных. С мнением «Я не хотел бы иметь гомосексуалов своими соседями» согласились больше половины опрошенных португальцев и только 11% голландцев и датчан5. Хотя Американское Национальное обследование 1993 г. показало высокую враждебность к гомосексуальности, которую не могут оправдать 64,8% опрошенных, это меньше числа людей, осуждающих внебрачные связи; отношение к гомосексуальности очень сильно, зависит от общих социально-политических установок опрошенных (разница в 10—15 раз)6.
Отношение к гомосексуалам всюду коррелирует с религиозной принадлежностью, общей социальной терпимостью и степенью информированности. Там, где геи и лесбиянки более видимы, они вызывают наименьшее раздражение. Молодые люди от 18 до 24 лет всюду значительно терпимее пожилых (по сравнению с теми, кто старше 65 лет, — вдвое). Это объясняется большей общей терпимостью и образованностью молодежи, а также тем, что молодые люди чувствуют себя увереннее, полнее принимают собственную сексуальность и потому допускают больше вариаций в поведении и установках других людей.
Отношение к любой социальной группе во многом зависит от того, насколько широко и как именно эта группа представлена в господствующей культуре.
Как и все прочие социальные меньшинства, геи и лесбиянки кровно заинтересованы в наличии собственных великих людей. Но сами по себе синодики «великих гомосексуалов» ни о чем не говорят. Сексуальная ориентация может быть просто фактом биографии художника, не оказывая прямого влияния на содержание его творчества. Что такое «гомосексуальная музыка»? Дягилевский балет прославился, в частности, новаторским мужским танцем. Но сам Дягилев не был ни танцовщиком, ни балетмейстером, и в создании его балетов участвовали артисты, хореографы (Михаил Фокин) и художники (Александр Бенуа), не разделявшие его эротических наклонностей.
Сейчас много говорят о «геевской» и «лесбийской» литературе, но если считать «геевским» все, что создает писатель-гей, чем он отличается от гея-парикмахера или гея-водопроводчика? По словам Ива Наварра, «нет гомосексуальной литературы, есть литература о гомосексуальности»7. Тема — тоже не все. Личный опыт, право говорить от первого лица тут очень важны. Но хотя Флобер говорил: «Эмма Бовари — это я», никто не относил его роман к женской литературе. Однополую любовь тонко и сочувственно описывали многие гетеросексуальные писатели, а некоторые геи и лесбиянки, наоборот, сторонились этой темы или говорили о ней обиняком. Ряд знаменитых романов о жизни мужчин-геев написан женщинами *.
Хотя современные писатели-геи не стесняются своей сексуальной ориентации, ярлык «гомосексуального писателя», их оскорбляет. В писательских размышлениях на эти темы порой слышится подтекст: «Вы думаете, что я пишу х...?!»
Сама «голубая» культура неоднородна. Ее самый «громкий» и видимый компонент — специфическая субкультура, создаваемая для удовлетворения собственных потребностей сексуального меньшинства, — эротическая литература, фильмы, клубы, дискотеки и т. д. Этот естественный и необходимый компонент массовой культуры во второй половине XX в. превратился в мощную индустрию зрелищ и развлечений, хотя она и не может тягаться с гетеросексуальной эротикой. От прочей массовой культуры она отличается только специфическим адресатом.
Но кроме этой специфической субкультуры, геи и лесбиянки внесли огромный вклад в общечеловеческую Культуру. Признание этого факта и открытое включение гомосексуальности в культуру — большое историческое достижение. Причем наиболее социально и художественно значимыми оказывались произведения, авторы и герои которых никому не старались понравиться, предпочитая жить по своим собственным законам и тем самым разрушая стереотипы массового сознания.
Характерен в этом смысле Жан Жене (1910—1986)8. Никому не нужный подкидыш, маленький Жан с раннего детства стал преступником, вором и гомосексуалом, не испытывая по этому поводу ни малейших угрызений совести. Хотя он хорошо учился в школе, с ним постоянно случались разные неприятности и за систематические кражи он попал в исправительную колонию Меттрэ.
Политизация геевской жизни кое-что меняет не в лучшую сторону. На американском конкурсе на лучший лесбийский эротический рассказ жюри нечаянно присудило премию писателю-мужчине (!). Испуганные организаторы конкурса отменили это решение, чем спровоцировали скандал. (См. Pat Califia «Unequal Contest». Lambda Book Report, vol. 5, N 1, July 1996. P. 44.) Если бы решение утвердили, был бы другой скандал — по поводу дискриминации женщин.
Условия там были суровые, но Жан был счастлив: у себя в деревне он был слабаком, а в Меттрэ его сделал своим любовником сильный и авторитетный подросток Вильруа. Перед уходом из колонии Вильруа продал Жене другому парню, а тот передал третьему. Казалось бы, ужас? А Жене был счастлив тем, что пользовался у этих сильных ребят успехом.
Чтобы выйти из колонии, Жене завербовался в армию. Он служит в Сирии и Марокко, дезертирует, бродяжничает, скитается по Европе, летом 1937 г. возвращается во Францию и за кражу 12 носовых платков получает месяц тюрьмы; помилован, но через две недели за новую кражу получает еще 5 месяцев тюрьмы, к тому же выясняется, что он дезертир. Благодаря психиатрической экспертизе, в мае 1938 г. Жене выпускают, а в октябре он снова попадает в тюрьму за кражу четырех бутылок аперитива. После освобождения—новые краткосрочные отсидки, чаще всего за кражу книг. В тюрьме Жене пишет «Богоматерь цветов», потом знакомится с Кокто, тот находит ему издателя, но очередная кража, на сей раз— редкого издания Верлена, опять приводит его в тюрьму, ему грозит пожизненное заключение. В марте 1944 г. Сартр и Кокто добиваются его освобождения, а в 1949 г. — окончательного помилования президентским декретом. В 1947 г. Жене получил первую престижную литературную премию и стал известным писателем, но его жизнь осталась такой же неупорядоченной. Он увлекается то американскими «черными пантерами», то палестинскими террористами и пишет обо всем с абсолютной откровенностью.
В отличие от своих предшественников, Жене не оправдывает свою гомосексуальность и не психоанализирует ее, а свободно живет в ней. «Кто способен объяснить, почему он гомосексуалист? Кто знает, почему человеку свойственно любить так, а не иначе? Гомосексуальность была дана мне так же, как цвет моих глаз или количество моих ног. Уже ребенком я чувствовал, что меня привлекают мальчики... Я вынужден был приспособиться к этому, жить сэтим, прекрасно понимая, что подобный образ жизни не .принимается обществом»9.
Поэтизируя воровство, предательство и насилие, Жене находит в преступном мире чистоту, отсутствующую в повседневной жизни буржуазного общества. Когда Кокто читал рукопись «Богоматери цветов», она сначала вызвала у него отвращение и страх, он даже хотел ее сжечь, но понял, что не может этого сделать и обязан помочь талантливому автору: «Вы плохой вор, вы дали себя поймать. Но вы хороший писатель».
Романы Жене, по словам Эдмунда Уайта, «глубоко извращенны, часто инфантильны, всегда шокирующи. Они прославляют страсть и преступление и превозносят предательство». Однако это легко объяснимо. «Как всякий другой гомосексуал до начала геевского освободительного движения, Жене мог выбирать только между тремя метафорами гомосексуальности — болезнь, преступление или порок. Почти все остальные писатели-гомосексуалы выбирали своим эталоном болезнь, потому что она взывала к состраданию гетеросексуального читателя. Жене выбрал два других образца — порок и преступление, и это оказалось более вызывающей и гордой позицией. Жене хочет испугать или соблазнить своего гетеросексуального читателя, а не просить у него прощения. Вместо чая и симпатии он предлагает яд и бесстыдство»10.
В то же время Жене большой реалист. «Богоматерь цветов» — первый художественный образ феминизированной«королевы» в интерьере предвоенного Монмартра, «Чудо розы» описывает подлинные нравы детской исправительной колонии, а «Дневник вора»— преступный мир Барселоны. Жене — писатель не для всех, да и те, кому он нравится, вряд ли сочтут его подходящим примером для подражания. Но, прочитав его, вы уже не сможете отмахнуться от поставленных им вопросов, Именно в этом и состоит социальная функция искусства.
Важную роль в популяризации однополой любви сыграло кино11. Первые серьезные фильмы на эту тему появились в Германии уже в годы первой мировой войны и сразу же после нее. В 1930—1950-х годах гомоэротическая тематика постепенно проникает в массовое кино в зашифрованном виде (сцены с переодеванием мужчин в женскую одежду, комические образы женоподобных мужчин и лирическое изображение мужской дружбы и воинского братства). Психологический и нравственный смысл этих образов был двусмысленным, а их гомоэротический подтекст доступен только «посвященным».
В 1960-х и особенно в 1970-х годах западное кино стало более откровенным. С одной стороны, возникает подпольная «голубая» кинематография, со своими собственными режиссерами (Энди Уорхол, Пол Морисси) и звездами (Джо Даллесандро), показывающая геевскую жизнь изнутри, нарочито вызывающе и грубо, на грани порнографии. С другой стороны, начиная с фильма Уильяма Фридкина «Мальчики в оркестре» (Boys in the Band, 1970), по пьесе Марта Кроули, однополая любовь стала постоянной темой коммерческого кино. Хотя стереотипность образов несчастных гомосексуалов — «покажите мне счастливого гомосексуала, и я покажу вам веселый труп» — вызывала бурные протесты гей-активистов, эти фильмы помогали людям ощутить какие-то человеческие измерения однополой любви. Когда в 1971 г. Джон Шлезингер впервые показал на экране целующихся мужчин, это вызвало у британской публики шок. Сегодня каталог кино- и видеофильмов, затрагивающих гомосексуальную тему, насчитывает свыше 3000 названий12. Внимание публики привлекают не только кинематографические образы, но и действительная или предполагаемая гомо- или бисексуальность многих кинозвезд (Рудольф Валентино, Рамон Наварро, Чарльз Лафтон, Монтгомери Клифт, Рок Хадсон, Тайрон Пауэр, Кэри Грант, Эррол Флинн, Джеймс Дин, Дирк Богард, Грета Гарбо, Марлен Дитрих и др.).
Веское слово сказали такие кинематографические классики, как Висконти, Пазолини, Фасбиндер и Джармен.
В аристократической семье Лукино Висконти (1906— 1976) однополая любовь была семейной традицией, передававшейся от отца к сыну13. Очень красивый мальчик, Висконти обожал мать (его одержимость семейными проблемами отразилась в «Сумерках богов» и в «Семейном портрете в интерьере»). В юности он увлекался лошадьми, ухаживал за женщинами и собирался жениться, но постепенно женщин вытеснили молодые мужчины. Властный, авторитарный и капризный, Висконти никогда не говорил о своей гомосексуальности, был застенчив и скрытен и любил только таких молодых мужчин, которые оказывали ему сопротивление. Его первой настоящей любовью в 1934 г. стал бежавший из Германии молодой блондин, фотограф Хорст, который помог Висконти освободиться от увлечения мужественной внешностью штурмовиков и стать на антифашистские позиции; в годы войны Висконти участвовал в движении Сопротивления и даже вступил в Итальянскую компартию. Другим любовником Висконти был актер Хельмут Бергер, который сыграл ведущие роли в «Сумерках богов», «Семейном портрете...» и «Людвиге» и стал одним из кумиров «геевского» кино. Некоторое время Висконти жил с Франко Дзефирелли и также был безответно влюблен в гетеросексуального Алена Делона.
Висконти-художника интересует не секс, а глубины человеческой психики. Мужская любовь в его фильмах — болезненная, но благородная страсть. Этот романтизм особенно ярко воплощен в фильме «Людвиг» (1973), вольной интерпретации жизни баварского короля Людвига П. В «Сумерках богов» (1969) Висконти представил сексуальные извращения одним из источников германского фашизма, однако сцены гомосексуальной оргии сняты явно сочувственно. «Смерть в Венеции» (1971), по одноименной повести Томаса Манна, с Дирком Богардом в главной роли, высвечивает еще одну трагедию однополой любви — разновозрастность.
Более телесный, с сильным привкусом садомазохизма образ гомосексуального желания рисует Пьер Паоло Пазолини (1922—1975)14, который первым в итальянском кино показал нагое мужское тело. Пазолини с детства испытывал влечение к мальчикам, описывая в своих юношеских стихах мучения неразделенной и неутоленной страсти, когда можно «отдать свою любовь только руке или траве в кустах». В 1949 г. он был обвинен в растлении мальчиков, и, хотя обвинение не смогли доказать, из компартии его исключили. Переехав в Рим, Пазолини писал газетные статьи, а затем романы о жизни подростков из бедных районов, поддерживая со своими героями то дружеские, то сексуальные отношения. Его политические взгляды были очень противоречивы, сочетая коммунистические и ультралевые идеи с ностальгией по добуржуазному прошлому. Например, он сожалел о растущей эмансипации женщин и возражал против легализации абортов, потому что это ослабляет гомоэротические связи между неженатыми мужчинами, к которым в итальянской деревне традиционно относились терпимо. 2 ноября 1975 г. Пазолини был убит 17-летним хаслером Джузеппе Пелози.
«Декамерон» (1971), «Кентерберийские рассказы» (1972) и «Арабские ночи» (1974) Пазолини— откровенный культ юности и сексуального желания. По словам Пазолини, нагое тело всегда революционно, потому что его невозможно ввести в рамки. Он пытается найти невинную, «чистую» сексуальность, незатронутую католическим воспитанием и чувством вины, в средневековой крестьянской общине или в странах Востока. В дальнейшем Пазолини признал утопичность этих поисков. Его последний фильм «Сало, или 120 дней Содома» (1975), своего рода инсценировка маркиза де Сада, отмечен поэтизацией насилия и садомазохизма. Формально фильм направлен на разоблачение фашистской жестокости, но режиссер явно наслаждается сценами, в которых сексуальность ассоциируется не столько с удовольствием, сколько со смертью.
Еще более мрачной выглядит кинематография Райнера Вернера Фасбиндера (1946—1982)15. Будущий режиссер с детства рос маниакально-депрессивным ребенком. Его первые сексуальные интересы проявились очень рано, около 3 лет, и были обращены преимущественно на мальчиков. В 15 лет Фасбиндер вместе с другом занимался гомосексуальной проституцией в Кёльне. В дальнейшем он женился, но всегда имел связи с мужчинами. Садомазохизм Фасбиндера усугублялся наркоманией, которая и привела его к гибели. Кинематограф Фасбиндера связан со студенческой революцией 1960-х годов, его фильмы имели большой успех среди левой интеллигенции. Все сложности сексуальных отношений, включая однополые, коренятся, по Фасбиндеру, в том, что за ними скрываются отношения власти и взаимной эксплуатации. Этот разоблачительный пафос заставил режиссера создать настолько несимпатичные и карикатурные образы лесбиянок («Горькие слезы Петры фон Кант», 1972) и геев («Кулачное право свободы», 1975, в англо-американской версии — «Фокс и его друзья»), что американские геи бойкотировали его фильмы как гомофобские. Прохладный прием встретил и «Кэрель», по роману Жене (1982). Хотя обилие откровенно сексуальных сцен обеспечило фильму популярность, сексуальность в нем трактуется не как удовольствие, а как инструмент власти и злоупотребления властью: «Человек, который трахает, обладает властью, а тот, кого трахают, безвластен. Трахать и быть трахнутым — средства утверждения или потери власти. И то и другое может доставлять удовольствие, но удовольствие быть трахнутым — это удовольствие от унижения»16.
В отличие от Фасбиндера, английский режиссер Дерек Джармен (1942—1994), ослепший и погибший от СПИДа, сознательно поставил свою жизнь на службу политического движения геев и лесбиянок и стал его своеобразной иконой. Почти все его фильмы посвящены теме социального освобождения гомосексуалов. В фильме «Себастьяна» (1975) он дополнил историю христианского мученика тем, что тот отверг любовь императора Диоклетиана. В «Караваджо» (1986) бурная жизнь художника интерпретируется главным образом в свете его гомосексуальности. «Эдуард II», по пьесе Марло (1991), высвечивает исторические корни преследования гомосексуалов правящими классами Англии. Последние фильмы и книги Джармена были непосредственно посвящены теме борьбы со СПИДом.
Какими бы идеализированными или карикатурными, положительными или отрицательными ни были образы однополой любви и ее носителей в литературе и кино, они приучали общество к тому, что такой феномен существует. Но чтобы это осознание повлияло на реальную жизнь сексуальных меньшинств, нужно было политическое действие.
Освободительное движение геев и лесбиянок с самого начала было неоднородным, включая несколько разных течений, которые лишь отчасти совпадают друг с другом17. Во-первых, это движение за сексуальную свободу, терпимость и признание своего права быть другими. Во-вторых, это политическое движение за осознание себя как социального меньшинства, за равноправие и гражданские права. В-третьих, это идейное движение, выдвигающее определенные принципы социальной организации общества и социально-нравственные ценности. В-четвертых, это особая субкультура, общинная жизнь, стиль жизни, язык, формы общения, искусство и многое другое. Эти элементы сплошь и рядом не совпадают, и соотношение их различно в разных странах и в разные периоды.
Рассматривая геевско-лесбиянское движение преимущественно в политическом ключе, исследователи выделяют в его развитии несколько основных этапов18:
1) 1890—1945 гг. — период гомосексуальной эмансипации, гомосексуалы становятся видимыми и слышимыми.
2) 1945—1969 гг. — период либерального гомофильского движения, добивающегося понимания и сочувствия у гетеросексуального общества и прекращения наиболее одиозных форм угнетения и дискриминации.
3) 1969— конец 1980-х годов— радикализация и политизация движения, требование полной легализации и признания прав сексуальных меньшинств ради интеграции их в гражданское общество.
4) С начала 1990-х годов — превращение движения геев и лесбиянок в квир-движение, перенос акцентов с интеграции сексуальных меньшинств на их автономизацию, начало новых споров о конечных целях движения.
Хотя движение было интернациональным, особенно важное значение в послевоенные годы приобрели процессы, происходившие в США.
Первой материальной предпосылкой массового движения было образование критической массы людей, рассматривавших себя как некую общность. До второй мировой войны американские геи и лесбиянки были разобщены и бессильны против полицейских репрессий и консервативного общественного мнения. Оказавшись в армии, они впервые увидели, что на самом деле их гораздо больше, чем было принято думать, и данные Кинзи это подтвердили. Послевоенная миграция в большие города облегчила им нахождение себе подобных.
Особенно важную роль в этом деле играли бары, которые были местами не только для секса, но и для общения, обмена информацией и формирования общности идей и чувств. «Гей-бар был первым, а для большинства членов «до-освободительного поколения» — единственным геевским учреждением. Прежде чем геи потребовали социального признания и создали собственные институты, прибыльные гей-бары предоставляли чуточку анонимности и защиты от официального и неофициального вмешательства в лесбигеевское общение»19.
Поскольку США — нация иммигрантов, каждое этническое, религиозное или культурное меньшинство стремилось прежде всего создать собственную экологическую нишу в виде более или менее компактного территориального сообщества или общины (слово community обозначает и то и другое) себе подобных. Не были исключением и геи. Как только они становились видимыми и слышимыми, они сразу же создавали на месте прежних гетто своеобразные общины, где все были свои — и доктор, и юрист, и мебельщик, и архитектор, и портной, и парикмахер, и оптик, короче, вся сфера обслуживания. Это облегчало общение и усиливало чувство социальной общности. Плюс — две старые, специфически американские традиции: 1) свобода слова, возможность беспрепятственно распространять диссидентские взгляды и 2) вытекающая из религиозного плюрализма Соединенных Штатов любовь к созданию всевозможных добровольных ассоциаций20.
Послевоенная Америка стала ареной нескольких мощных Демократических движений — за гражданское равноправие черных, феминистского движения, движения против войны во Вьетнаме и молодежного, студенческого движения. Это не могло не поставить перед геями и лесбиянками вопрос: а чем мы хуже, почему мы должны мириться с гнетом, против которого восстают другие?
С самого начала движение геев и лесбиянок имело два крыла — либеральное, ориентированное преимущественно на интеграцию и ассимиляцию гомосексуалов в обществе путем их уравнения в правах с представителями гетеросексуального большинства, и леворадикальное, добивающееся революционного разрушения всей системы гендерно-сексуальной стратификации и поддерживающих ее институтов.
Первая американская гомофильская организация «Общество Маттачин» (Mattachine society) была основана в Лос-Анджелесе в 1950—1951 гг. и названа в честь одноименного таинственного средневекового французского музыкального сообщества. Ее основатель Гарри Хэй21 (р. в 1912 г. в Англии, в бедной рабочей семье, вскоре эмигрировавшей в США) был человеком незаурядным. Самым сильным жизненным впечатлением 13-летнего Гарри было знакомство с индейцами хопи, к которым он почувствовал духовную близость, найдя в опыте бердачей приемлемое решение собственных психосексуальных проблем. Вступив в 1933 г. в компартию США, Хэй пытался сочетать борьбу за освобождение трудящихся с борьбой за сексуальное освобождение. Поскольку для компартии его гомосексуальность была неприемлема, Хэй пытался подавить ее и в 1938 г. женился на подруге по партии Аните, но дружеские отношения с женой не избавили его от влечения к мужчинам. Мировоззрение Хэя — попытка синтеза марксизма с идеями индейских бердачей. Из марксизма Хэй заимствовал трактовку гомосексуалов как угнетенного социального и культурного меньшинства, которое может добиться освобождения только путем классовой борьбы в союзе со всеми остальными демократическими силами. Вместе с тем он выступал против ассимиляции геев, за сохранение психических особенностей и духовности американских индейцев.
Политически эти идеи были трудносовместимы, многие члены Общества Маттачин их не разделяли. По мере того как первоначальный узкий круг основавших его друзей-любовников расширялся, в Обществе усиливались идейные разногласия, а открытое сочетание марксизма и гомосексуальности навлекало гонения со стороны маккартистов. Чтобы спасти Общество от преследований, Хэй в 1953 г. вышел из компартии, но это не помогло. В конце 1953 г. в Обществе Маттачин возобладали умеренные, либеральные силы. Было заявлено, что Общество «безоговорочно поддерживает все Американские ценности» и добивается только ассимиляции и интеграции гомосексуалов в существующее общество, опираясь на помощь авторитетных ученых, вроде Кинзи и Хукер. Идейная переориентация сделала Общество более респектабельным в глазах среднего класса, зато лишила его массовой основы.
Второй гомофильской организацией был основанный в январе 1953 г. при участии Общества Маттачин, но формально независимый от него журнал ONE («Один») (название происходит от слов Томаса Карлейля: «Мистическая братская связь делает всех мужчин одним целым»), издававшийся до 1968 г. В 1956 г. с помощью частных пожертвований его редакторы У. Дорр Легг, Джим Кепнер и другие создали на основе журнала первый в США гомофильский научно-педагогический центр (ONE Institute of Homophile Studies). В 1994 г. Институт ONE, руководимый известным антропологом Уолтером Уильямсом, слился с Международным геевским и лесбийским архивом (IGLA) в Лос-Анджелесе, образовав богатейшее собрание книг и документов.
Хотя формально Общество Маттачин представляло всех гомосексуалов независимо от пола, фактически в нем преобладали мужчины, женское представительство было номинальным. Признать себя лесбиянкой в консервативной Америке было невероятно трудно, а социальные барьеры между женщинами из средних классов и рабочими женщинами были и вовсе непреодолимыми. Тем не менее в 1930-х годах в больших городах уже существовали женские бары, среди посетительниц которых преобладали лесбиянки. В 1955 г. четыре пары лесбиянок во главе с Дель Мартин и Филлис Лайон основали в Сан-Франциско первую американскую лесбийскую организацию «Дочери Билитис» (название подсказано «Песнями Билитис» Пьера Луи) и начали издавать собственный журнал «Ladder» («Лестница»). Политические взгляды этих женщин были довольно умеренными, они хотели прежде всего помочь лесбиянкам выйти из изоляции. Они поддерживали тесный контакт с Обществом Маттачин и ONE, но считали, что мужские организации недостаточно отражают женские проблемы и интересы. «Что вы, мужчины, знаете о лесбиянках?.. Ни одна из ваших организаций не признала того факта, что лесбиянки — женщины и что наше XX столетие — эра освобождения женщин. Лесбиянки не удовлетворены положением подручных или гомосексуалов второго сорта»22.
«Дочери Билитис» были элитарной организацией женщин среднего класса. Желая стать респектабельными, они требовали от своих членов умеренности и благопристойности в поведении и одежде, классовые предрассудки не позволяли им привлекать лесбиянок из пролетарской среды. В 1960 г. организация насчитывала только 110 членов. Никакой массовой пропаганды она не вела.
Несмотря на маккартистские гонения, а отчасти даже благодаря им, гомосексуальность стала в 1950-х и начале 1960-х годов значительно более видимой и слышимой. Книги о мужской любви, которые раньше печатались полуподпольно, в маленьких непрестижных издательствах, постепенно стали занимать видное место в книжных магазинах и на стендах библиотек. «Город и столб» Гора Видала (1948), «Другие голоса, другие комнаты» Трумена Капоте (1948), «Комната Джованни» Джеймса Болдуина (1956), «Голый завтрак» Уильяма Берроуза (1959) стали классическими. Канзасская библиотекарша Барбара Грир, начавшая собирать лесбийскую литературу, в 1957 г. нашла только 4 книжки на эту тему, в 1959 г. их стало 34, а в 1964—1965 гг. — 348, больше, чем за всю предыдущую историю западной литературы23. Меняется отношение к гомосексуальности в общественных науках. Однако эти либеральные идеи оставались достоянием интеллигентской верхушки и не избавляли людей от гонений и преследований.
Под влиянием общего подъема демократического движения в США в 1960-х годах геевское движение радикализировалось. Важную роль в этом сыграл Франклин Кэмени (р. 1925). Выходец из еврейского среднего класса Нью-Йорка, вундеркинд, получивший ученую степень по астрономии в Гарварде, Кэмени не был революционером по характеру и спокойно работал в военной картографической службе. Но когда в 1957 г. его уволили оттуда за гомосексуальность и он нигде не мог найти работу по специальности, ему не осталось ничего другого, как стать правозащитником. В отличие от некоторых других геевских лидеров, стремившихся доказать свою респектабельность, Кэмени подчеркивал, что нужно не просить снисхождения, а добиваться гражданских прав в союзе с остальными демократическими силами. И для этого вовсе не нужно знать «причины» гомосексуальности. Негритянские организации не волнует, какой именно ген определяет цвет кожи и как ее можно выбелить. Еврейские организации не заинтересованы в искоренении антисемитизма путем крещения евреев. То же самое должны делать и гомосексуалы. «Мы заинтересованы в получении прав для наших общин как негры, как евреи и как гомосексуалы. Почему мы являемся неграми, евреями или гомосексуалами, совершенно безразлично, и можем ли мы стать белыми, христианами или гетеросексуалами, также не имеет значения»24.
Эта новая, радикальная установка вызвала раскол в гомофильском движении. Старые либеральные лидеры, старавшиеся убедить гетеросексуальное общество в своей безобидности, отсеялись, а новые лидеры и организации стали больше апеллировать к прямым массовым действиям — митингам, бойкотам, демонстрациям протеста, не боясь столкновений с полицией и судебными властями. В 1968 г. Североамериканская конференция гомофильских организаций официально приняла лозунг: «Гей — это хорошо», по образцу негритянского лозунга: «Черный — это красиво». В больших городах, как Сан-Франциско и Нью-Йорк, политическое движение смыкается с популярными среди молодежи течениями контр культуры, вроде хиппи и битников, что придает ему больший размах.
Символическим рубежом перехода от либерального гомофильского движения к освободительному движению геев и лесбиянок стали события 27—30 июня 1968 г. в Нью-Йорке, получившие название Стоунволлского восстания. Внешняя канва их достаточно буднична. В ночь с пятницы на субботу нью-йоркская полиция нравов, проводя рутинный рейд в гомосексуальном баре «Стоунволл Инн» на Кристофер-стрит, в центре гомосексуального Нью-Йорка, попыталась арестовать его владельцев за незаконную продажу алкоголя. Такие рейды проводились регулярно в течение многих лет, и грубость полиции всегда воспринималась как должное. На сей раз момент был выбран неудачно. Наэлектризованные обстановкой в городе, в частности недавними студенческими волнениями в Колумбийском университете, посетители бара отказались покинуть помещение, вооружились камнями и бутылками и начали бунт против полиции, вынудив ее отступить. Приехавшие на помощь полицейские машины были подожжены. Особенно мужественно и агрессивно сражались с полицией одетые в женское платье муж-чины-проституты, от которых никто этого не ожидал. Началась продолжавшаяся три дня битва, в которой 400 полицейским противостояла двухтысячная толпа, кричавшая «Спасем наших сестер!» и «Власть геям!».
Этот стихийный бунт, подготовленный десятилетиями гнета и унижения, показал геям, что при желании они могут успешно противостоять полиции, но для этого нужна организация. Сразу же после Стоунволла в Нью-Йорке был создан радикальный Геевский Освободительный Фронт (Gay Liberation Front — GLF), провозгласивший целью формирование геевской идентичности, независимой от гетеросексуальных ценностей. В августе 1969 г. группа геевской молодежи во главе со Стивеном Доналдсоном приняла «радикальный манифест», в котором «принятые гетеросексуальные нормы морали» были объявлены аморальными. Возникает множество разных соперничающих друг с другом геевских организаций — «Союз геевских активистов» (Gay Activists Alliance— GAA), под лозунгом «Из чуланов— на улицы!», «Национальная геевская комиссия» (National Gay Task Force — NGTF; в 1986 г. добавлены слова «и лесбиянская») и т. д.
Американский пример нашел живой отклик в Европе. Вслед за многочисленными национальными организациями в августе 1978 г. на съезде в Ковентри была создана Международная Ассоциация лесбиянок и геев (International Lesbian and Gay Association — ILGA), под лозунгом «Работать для освобождения женщин-лесбиянок и мужчин-геев от правовой, социальной, культурной и экономической дискриминации». В настоящее время ИЛГА имеет больше 200 ассоциированных коллективных членов.
Новое движение создало официальную систему символов. Розовый треугольник напоминает о знаке, который заключенные-гомосексуалы должны были носить в гитлеровских концлагерях (российские представления, что розовый цвет обозначает лесбиянок, а голубой — геев, не лишены остроумия, но исторически неверны). Второй символ — ламбда, одиннадцатая буква греческого алфавита, появился в США в 1970 г. и был официально принят Международным конгрессом в защиту прав геев в Эдинбурге в 1974г.* Третий символ, многоцветный полосатый флаг-радуга, символизирующий многоцветье движения и одновременно — намек на библейское обещание, что всемирного потопа больше не будет, появился в Сан-Франциско в 1978 г. Другие символы — единорог, носорог, бабочка и т. п. — широкого распространения не получили.
Однако геевское движение никогда не было чисто политическим. Геевская субкультура 1970-х годов воспроизводила и гипертрофировала наиболее типичные черты эпохи сексуальной революции — индивидуализм, нарциссизм, гедонизм и социальную безответственность25.
Романтическая легенда, будто ламбда изображалась на щитах фиванских и спартанских воинов из «легиона влюбленных», недостоверна; скорее всего, символ подсказан голливудским фильмом «Триста спартанцев», на щитах которых ламбда действительно была. Е. Potwin, History of the gay and lesbian lambda. «ONE-ILGA Bulletin», Spring 1995, № 1.
Сексуальная революция 1960-х годов провозгласила полное раскрепощение эроса, представив сексуальность как автономную и привилегированную сферу ничем не ограниченного удовольствия. Вследствие своей нерепродуктивности, маргинальности и несвязанности с браком мужская гомосексуальность как нельзя лучше вписывалась в этот новый культурный контекст.
До начала эпидемии СПИДа почти вся гомосексуальная субкультура в больших городах строилась главным образом на основе секса, развлечений и наркотиков. Богемная среда притупляла чувство ответственности за других и заботу о собственной безопасности. Гедонистический и экспериментальный гомоэротизм чувствовал себя в этой среде как рыба в воде. Не случайно из трех главных пророков и культовых фигур «битовского поколения» двое (Уильям Берроуз и Аллен Гинзберг) были геями, а третий, Джек Керуак, бисексуалом. Помимо общего богемного духа, геям как нельзя больше импонировал характерный для битников культ молодости — «эйджизм» (ageism), воплощенный в знаменитом студенческом лозунге: «Не доверяй никому старше тридцати лет». Хотя далеко не все геи были битниками и не все битники — геями (большинство хиппи, которых часто отождествляли с битниками, были как раз «натуралами»), и эти явления прочно соединились в общественном сознании*.
Стиль жизни гомосексуальной богемы был, мягко говоря, нездоровым. В мегаполисах Европы и Америки «золотые мальчики» напропалую жрали наркотики и трахались с кем попало.
Нью-йоркский гей-активист Арни Кантровиц вспоминает о жизни 1970-х годов: «Чем глубже я погружался в этот мир, тем безличнее он становился... Часто я приводил к себе домой для секса анонимного трика (одноразовый сексуальный партнер. — И. К.), в надежде, что он не останется до завтрака и таким образом я не увижу, что он не имеет ничего общего с тем воображаемым мужчиной, с которым я занимался сексом прошлой ночью.
В культовом битническом фильме Милоша Формана «Волосы» полицейские спрашивают у длинноволосого юноши: «Ты что, голубой?» На что он отвечает: «Вообще-то нет, но Мика Джеггера я бы из своей постели не выкинул».
Однако веселье имело свою темную сторону. Забавным образом новые сексуальные условия становились похожими на те, от которых мы только что освободились. В некоторых новых банях возводились сложные фантастические сооружения, позволявшие клиентам воображать себя находящимися в припаркованных грузовиках или в тюремных камерах. Частные клубы превращались в гигантские мужские туалеты. Одно такое заведение, «Славная дыра», было поделено на кабинки с проделанными в стене отверстиями, через которые можно было заниматься анонимным сексом не с мужчиной, а только с его гениталиями. Вся наша с трудом добытая свобода и общинная жизнь приводили нас обратно в объятия отчуждения и одиночества»26.
Яркое описание геевского Нью-Йорка, где сексуальная неразборчивость и наркомания скрывали безнадежное одиночество, дал Ларри Крамер в романе «Гомики» (1978). Герой Крамера «потратил целый год (не считая всех предыдущих) с безликой группой сексуальных объектов». В его записной книжке — десятки имен, о носителях которых он ничего не помнит. «Как он мог не помнить? Как он мог заниматься любовью с другим человеческим существом и не помнить? Лицо? Тело? Что-нибудь? Хоть что-то? Бородавку? Запах?» «Из 2 639 857 гомиков большого Нью-Йорка 2 639 857 думают главным образом своими пенисами». «Я устал использовать свое тело как безликую вещь для соблазнения другой безликой вещи, я хочу любить Лицо! Я хочу выйти и жить в том мире с тем Лицом, которое любит меня, чтобы верность была не обязанностью, а потребностью...»21
Вся геевская пресса обрушилась на Крамера за то, что он вынес сор из избы и представил отрицательный, карикатурный и стереотипный образ гея, который могут использовать враги. При встрече на улице знакомые переходили на другую сторону, лучший друг перестал с ним разговаривать. Но одновременно он получил тысячи благодарственных писем.
Не все геи вели себя так, как герои Крамера. «Голубая» Америка 1970-х годов была достаточно разнообразна и стратифицированна, и разные геевские общины исповедовали разные стили и образы жизни. По данным сан-францисского исследования, даже в этой признанной столице геевской Америки от одной трети до половины геев поддерживали более или менее стабильные парные отношения, многие пары жили вместе и т. д. В провинции нравы были и вовсе патриархальными. Но люди судили об всем именно по мегаполисам, делая образ однополой любви одновременно соблазнительным и отталкивающим.
Начавшаяся в 1981 г. эпидемия СПИДа, обернувшаяся катастрофой для наиболее многочисленных геевских сообществ, таких, как Сан-Франциско и Нью-Йорк, и особенно для их художественно-артистической элиты, резко изменила социальную и психологическую ситуацию28.
Мужчины-геи оказались первой жертвой страшной болезни. Экстенсивный анальный секс с многочисленными сменяющимися партнерами, при отсутствии каких бы то ни было мер предосторожности, сам по себе эпидемиологически опасен, о чем свидетельствовала статистика венерических заболеваний. Опасность заражения усугублялась наркоманией и использованием общих шприцев, а постоянное употребление наркотиков и других лекарственных веществ ослабляло иммунную систему организма. Кроме того, эти люди общались и занимались сексом в сравнительно замкнутой среде, многократно повторно инфицируя друг друга. Удивляться приходилось не тому, что кто-то заболел, а тому, что кто-то остался в стороне.
Эпидемия СПИДа была таким же несчастьем для общества, как другие природные катастрофы, вроде наводнений, лесных пожаров и землетрясений. Однако прочие болезни и стихийные бедствия выглядели «естественными», а их жертвы вызывали сочувствие. СПИД же казался наказанием за грехи, а его жертвы — не столько страдальцами, сколько виновниками общей беды. Этим немедленно воспользовались консервативные круги. Рейгановская администрация не только долгое время скрывала данные об эпидемии, но и не выделяла на борьбу с ней достаточных средств. К тому же, в отличие от других естественных катастроф, ВИЧ-эпидемия не имела четкой географической, пространственной локализации и была рассредоточена во времени — последствия инфицирования проявляются иногда через длительное время. Обществу — не только геям, а всему обществу! — нужно было научиться не только бороться со СПИДом, защищая тех, кто еще не заразился, но и жить с ним. Это касалось не только ВИЧ-инфицированных, их близких и родственников, но буквально всех людей. Осознание этого потребовало от западных обществ длительного времени, в России этого и сегодня не понимают.
Труднее всего пришлось самим геям. Прежде всего, они понесли страшные человеческие потери. Из первых 500 тыс. американцев, официально зарегистрированных в качестве ВИЧ-инфицированных (реальные цифры, по подсчетам специалистов, колеблются от 870 тыс. до 1 млн 200 тыс. человек), к концу 1995 г. свыше половины составляли мужчины, имевшие секс с мужчинами; 60% из них уже умерли29. По данным на конец 1993 г., в Нью-Йорке умерли 58 тыс., в Сан-Франциско — 18 тыс., в Лос-Анджелесе — 23 тыс. человек. Жертвами страшной болезни стали многие всемирно известные люди, такие, как Джармен, Нуриев, Фуко, Меркьюри, во многих случаях только СПИД сделал публично известной их сексуальную ориентацию.
Телесные страдания дополняются и перекрываются моральными. Боясь огласки, многие своевременно не обращались к врачам. Нередко инфицированный человек оставался в полном одиночестве, его постоянный партнер не только бросал его, но и обвинял в собственных несчастьях. По словам Дэвида Риза, для его молодого партнера, который тоже оказался инфицированным, «я был уже не любовником, отцом, учителем, другом и спутником по путешествиям, а только гигантским вирусом ВИЧ»30.
Хотя человеческие и моральные потери не могли заставить геев отказаться от своей сексуальной ориентации, они побудили их существенно изменить свою идеологию и стиль жизни, особенно — сексуальное поведение. Резко снизилась распространенность анальных контактов без предохранения, а также анилингуса и фистинга; возросло применение презервативов; оральные контакты стали чаще практиковать без заглатывания спермы; заметно уменьшилось среднее число сексуальных партнеров. Геи стали больше заботиться о здоровье, среди них заметно снизилось пьянство и потребление наркотиков. Однако эти положительные сдвиги распространены неравномерно. Вне центров эпидемии люди по-прежнему ведут себя безответственно. Особенно тревожно положение дел с беззаботной молодежью; по данным первого в США национального опроса молодых геев и бисексуалов в 1995 г., 7% из них уже заражены ВИЧем31.
СПИД породил у геев много психологических и психосексуальных проблем. Заметно выросла сексуальная тревожность, трудности с эрекцией и эякуляцией, у некоторых страх заражения повлек за собой снижение сексуального интереса, появление отвращения к сексу (особенно среди инфицированных). В определениях геевской сексуальности усилился акцент на эмоциональных привязанностях, самоконтроле, психологической интимности, морали и верности. «Радикальный», — столь же «раскованный», сколь и рискованный, — секс утратил привычное обаяние и стал подвергаться критике. Резко повысилась ценность стабильных партнерских отношений и моногамии, а также духовных факторов жизни, включая религию.
Изменилось и содержание понятия гей-идентичности. Она трактуется теперь не просто как признание и принятие своей сексуальной ориентации, но и как некий социальный статус, причем особое значение имеет принадлежность к соответствующей общине. Изменились и сами геевские общины. Раньше их деятельность строилась в основном вокруг секса, развлечений и борьбы за гражданские права. Сейчас в их работе центральное место занимает помощь ВИЧ-инфицированным и пропаганда безопасного секса. Уже в 1988 г. руководители Нью-йоркского центра по борьбе со СПИДом говорили мне, что геевская община— единственная, которая приняла проблему всерьез и добилась реальных положительных результатов. Сегодня во всех цивилизованных странах государственные учреждения по профилактике СПИДа работают в тесном контакте с геевскими общинами как на национальном, так и на местном уровне.
Появление новых, более подготовленных и образованных лидеров и добровольцев по борьбе со СПИДом во многом меняет самый характер геевского движения, делая его более конструктивным. Помимо приносимой волонтерами непосредственной пользы, эта работа повышает их самоуважение и чувство своей значимости, дает новые знакомства и связи за пределами баров и дискотек, укрепляет чувство социальной идентичности. Теме СПИДа и его влияния на геевскую жизнь посвящены многие десятки и сотни выдающихся художественных произведений и кинофильмов (Пола Монетта, Ларри Крамера, Майкла Каннингэма, Эрве Ги-бера, Дерека Джармена и др.).
Вместе с тем неадекватность борьбы со СПИДом, особенно в США, выявила ограниченность «интеграционной» политики, вызвала новую волну левого радикализма и возвращение к тактике конфронтации начала 1970-х. Зараженным смертельной болезнью людям некогда ждать и нечего терять. В 1988 г. в Нью-Йорке была создана геевская организация ACT-UP (AIDS Coalition to Unleash Power), требовавшая ускорения разработки и внедрения новых медикаментов, анонимного (а не только конфиденциального) тестирования на ВИЧ и участия самих ВИЧ-инфицированных в выработке соответствующей социальной политики. В 1990 г. самые воинствующие лидеры ACT-UP создали новую, откровенно анархическую организацию прямого действия — «Queer Nation» («Квир-нация»), которая действовала путем уличных манифестаций, блокирования транспорта, нападений на антигеевские бары и реакционных политиков, а также разоблачения («вытаскивания» — Outing) их собственной скрытой гомосексуальности.
Многие действия этой группы — политический хэппенинг, где порой трудно понять, что делается всерьез, а что в шутку. Например, статья «Трепещи, гетеросексуальная свинья!» призывает уничтожить институт семьи, содомизировать всех мальчиков, а в будущем выращивать детей только в пробирках. Благонамеренные обыватели и консервативные политики принимают это за серьезную угрозу, а над ними просто смеются, пародируя их собственные иррациональные страхи. Впрочем, были и вполне реальные нападения на непопулярных чиновников.
Не меньше споров вызывает «аутинг». Как ни соблазнительно разоблачить лицемера, который публично осуждает гомосексуальность, а втайне наслаждается ею, это нарушает одно из фундаментальных прав человека — неприкосновенность личной жизни. Мало ли какие причины заставляют человека оставаться «в чулане»? И чем действия геевских активистов отличаются от полиции нравов?
Экстремистская тактика не могла дать практических результатов, и в 1992 г. «Квир-нация» распалась в результате внутренних распрей. Тем не менее она наложила заметный отпечаток на идеологию лесбигеевского движения. Лозунг «Квир-нации»: «Мы везде. Мы хотим всего» — не просто шокирующее заявление добивающегося равноправия и места под солнцем социального меньшинства. В философском, теоретическом плане он означает, что независимо от того, сколько на свете или в данном конкретном обществе геев и лесбиянок, их жизненный опыт имеет всеобщее значение. Причем речь идет не только о сексуальности. Подобно тому как андроцентризм калечит не только женщин, но и мужчин (если «мальчики не плачут», значит, мужчина не должен проявлять свои чувства), гетеросексизм не только загоняет в гетто геев и лесбиянок, но и обедняет жизнь «натуральных» мужчин и женщин, табуируя их жизненно важные переживания.
В отличие от недавнего прошлого, современные геи и лесбиянки представляют собой значительную социальную силу. Во всех демократических странах они имеют свои политические и культурные организации и какие-то формы общинной жизни, энергично добиваются признания и защиты своих гражданских прав. Среди депутатов многих парламентов имеются открытые геи и лесбиянки, кое-где они занимают министерские посты (в британском лейбористском правительстве это министр национального имущества Крис Смит и министр по делам молодежи Анджела Игл).
В ежегодных гей-прайдах (gay pride) — парадах геевской гордости — участвуют десятки и сотни тысяч людей. Я видел два таких парада в Амстердаме и один — в Лос-Анджелесе и могу засвидетельствовать, что это очень красочное и веселое зрелище, одновременно развлечение и политическая демонстрация. Постороннего человека вид полуголых и вызывающе одетых мужчин и женщин — всеобщее внимание привлекают экзотические панки и садомазохисты (в Амстердаме здоровенных мужиков, изображавших приступы свирепости, возили по городу в клетках) — может шокировать. На самом деле это карнавал, в котором грубоватое веселье и юмор сочетаются с политической пропагандой и сбором пожертвований на нужды своей общины. За исключением нарушения некоторых правил приличия (я видел в Амстердаме выкрашенного синей краской совершенно голого, вопреки категорическому запрету городских властей, мужчину, который раздавал смеющимся прохожим какие-то листовки), ничего скандального или буйного на этих демонстрациях не происходит. Подавляющее большинство участников одеты нормально, многие приходят парами, даже с маленькими детьми, смотрят эстрадные представления, поют, танцуют, пьют пиво, громко кричат и рычат, изображая политически корректный «гнев», а поздно ночью мирно расходятся, нередко с новыми знакомыми. Сплошь и рядом их приветствуют высокие официальные должностные лица, ориентация которых вполне гетеросексуальна.
Крупные геевские общины имеют собственные общинные центры. В Лос-Анджелесе такой центр, размещенный в красивом четырехэтажном здании, ежемесячно принимает свыше 13 тыс. посетителей, оказывая им разнообразную профессиональную помощь, от диагностики и лечения СПИДа до профессионального обучения и помощи в поисках работы. В Центре трудятся 220 штатных социальных работников и тысячи добровольцев. Предмет особой гордости общины — Молодежный Центр, где находят помощь и пристанище «голубые» подростки из бедных семей. Большую помощь гомосексуальным подросткам и их родителям оказывает созданная в Нью-Йорке Ассоциация родителей и друзей лесбиянок и геев (PFLAG). В некоторых странах геевские общины получают субсидии от государства для борьбы со СПИДом и решения других социальных задач.
Тем не менее, преувеличивать силу и особенно сплоченность лесбигеевского движения не следует. В 1995 г. общий годовой бюджет трех главных геевских организаций США был меньше 20 млн. долларов, меньше, чем бюджет одной только ультраправой Христианской коалиции. Количество геев и лесбиянок, реально участвующих в деятельности соответствующих организаций, неизмеримо меньше, чем участников гей-прайдов или маршей протеста. Например, в походе на Вашингтон в 1993 г. участвовал 1 млн. человек (по другим подсчетам— 300тыс.), а общее число членов в трех американских национальных геевских организациях — меньше 200 тыс.32 К тому же геевские организации разобщены и не особенно склонны к сотрудничеству друг с другом.
Несмотря на бесконечные разговоры о единой «гей-идентичности», геи и лесбиянки чрезвычайно различны по всем социально значимым параметрам. Прежде всего, это половые гендерные различия. Мужчин-геев и женщин-лесбиянок объединяет главным образом общая стигма и наличие общего врага в лице гетеросексизма. Все остальное (и прежде всего — эротика) у них разное. Воинствующие лесбиянки постоянно обвиняют геев в недооценке женской специфики, увлечении коммерческим сексом и порнографией, некоторые ратуют за полное отделение лесбиянских организаций от геевских.
Второй водораздел — возрастно-поколенный. Молодые люди, выросшие в свободных условиях, имеют совершенно другой социальный и сексуальный опыт, чем представители старших поколений, история их мало интересует. Хотя ветераны движения пытаются уменьшить разрыв поколений, молодые люди часто воспринимают их рассказы так же, как советские студенты воспринимали встречи с ветеранами КПСС, — почтительно-равнодушно, а то и иронически. На встречах и конференциях Института ONE я видел мало молодых людей, и они показались мне политически менее ангажированными, чем их старшие наставники, которым больше нечего делать, кроме как рассказывать о своем революционном прошлом. С ослаблением гнета слабеет и революционный энтузиазм. Кроме того, старым людям всегда приятно посмотреть на молодых, а те предпочитают общаться между собой.
Немало трудностей вызывает определение границ сексуальной идентичности. Пока речь шла только о союзе геев и лесбиянок, круг участников коалиции был более или менее ограничен. В последние годы по соображениям политического порядка ее дополнили бисексуалами и трансгендерниками. Но чем шире коалиция, тем она разнороднее. Наиболее радикальные геи и лесбиянки хотели бы максимально дистанцироваться от гетеросексуального большинства. Для бисексуалов это принципиально неприемлемо, они считают грани между сексуальными предпочтениями подвижными. Многие политически активные лесбиянки видят в бисексуальности угрозу «размывания» собственной идентичности. Консервативные геевские организации, со своей стороны, хотели бы отмежеваться от трансгендерников, облик и поведение которых кажутся им чересчур экзотическими. Что общего, спрашивают они, между человеком, мечтающим о перемене своего пола, и тем, кто настолько привязан к нему, что не может любить никого, кроме себе подобных?
Еще более деликатна проблема педофилии. Чтобы приобрести респектабельность, геи отмежевываются от обвинений в том, что они преследуют и совращают мальчиков. Теоретически сделать это несложно — мужчины, любящие мужчин, действительно сексуально равнодушны к незрелым мальчикам, а количество педофилов среди геев такое же, как и среди гетеросексуалов. Но социально-возрастные и юридические границы «мальчикового» возраста подвижны. Особенно проблематичен статус 13—16-летних подростков. Педофильские организации, существующие в ряде стран, — крупнейшая из них NAMBLA (North-American Man-Boy Love Association), с 1983 г. состояла в ILGA, — доказывают, что мальчики этого возраста сами имеют право решать, что им нравится, поэтому сексуальные связи с ними на добровольных началах не должны преследоваться. Широкая публика с этим категорически не согласна, а легальный возраст, начиная с которого взрослые могут безнаказанно вступать в сексуальные отношения с подростками, колеблется в разных странах от 12 до 18 лет. Чтобы получить права ассоциированного членства в Экономическом и Социальном Совете при ООН (ECOSOS), ILGA в 1994 г. исключила из своего состава NAMBLA и две родственные ей организации, постановив, что «группы или ассоциации, основной целью которых является поощрение или пропаганда педофилии, не могут в будущем быть членами ILGA». Однако это решение запоздало и членство ILGA в ECOSOS было приостановлено. А некоторые радикальные геевские организации расценили решение ILGA как уступку консервативным кругам США и в знак протеста вышли из ее состава33.
Еще больше дифференцируют геев и лесбиянок этнические и социально-классовые различия. Сексуальная идентичность — только одна из многих ипостасей социального самоопределения личности. Сначала наиболее видимыми и слышимыми представителями сексуальных меньшинств были выходцы из средних классов. Но геи и лесбиянки есть во всех этнических и социальных группах, причем проблемы черных, цветных или испаноязычных людей сплошь и рядом не совпадают с тем, что волнует их белых и более состоятельных собратьев. Расовое и социальное освобождение для них может быть важнее сексуального. Отсюда — споры о том, какая именно социальная идентичность (сексуальная, этническая или классовая) и групповая принадлежность важнее. Многие американские геи охотно ходят на гей-прайды и покупают геевскую прессу, но на президентских выборах они голосуют не по сексуальному признаку, а так, как подсказывают их финансовые интересы.
Геевские общины и организации в США чрезвычайно политизированы и поляризованы. С одной стороны, в них много бывших коммунистов, анархистов и иных леваков, мечтающих радикально перестроить весь мир и вынашивающих всевозможные утопические проекты, вплоть до создания автономного геевского государства в штате Вайоминг. Реальным влиянием они не обладают, зато у них много революционного энтузиазма и их ряды постоянно пополняются новыми мечтателями. С другой стороны, по мере того как гомосексуальность получает социальное признание и не мешает деловому преуспеванию, в геевской среде усиливается консервативное крыло, выступающее против «левой ортодоксии» и предлагающее заменить идеологическую риторику конструктивной политикой, «которая признает возможности реального мира и границы политики»34.
Если отвлечься от частностей, левые добиваются обособления геев и лесбиянок как носителей особых духовных ценностей, которые не могут быть реализованы в рамках буржуазной цивилизации и рыночной экономики, тогда как правые стоят за социальную и культурную интеграцию сексуальных меньшинств, которые должны получить свою законную часть общественного пирога. На самом деле так альтернативно — ассимиляция или обособление — вопрос не стоит. Геи и лесбиянки не могут ни отделиться от гетеросексуального (по преимуществу) общества, ни полностью раствориться в нем. Рост сексуальной терпимости снимает одни социальные проблемы, но порождает другие. Лесбигеевские теоретики, среди которых немало первоклассных мыслителей, прекрасно понимают это.
Как пишет известный литературовед и культуролог Лео Берсани, культурная ситуация, в которой оказалась однополая любовь, внутренне противоречива.
Деконструкция и денатурализация гомосексуальности практически элиминирует геев как особую человеческую группу, обладающую какими-то объективно общими чертами. Да, геи стали видимыми и слышимыми. Но «те самые люди, которые возражают против того, чтобы замыкаться в рамках гей-идентичности, создали нечто вроде собственного гетто, основанного на предполагаемом превосходстве гомокультуры над тем, что пренебрежительно называют принудительной гетеросексуальностью»35. Берсани иронизирует по поводу «процветающей научной индустрии геевских и лесбийских исследований». Читая объявления о лекциях и семинарах в Беркли, можно подумать, что все гуманитары только этим и занимаются. Но большинство людей не нуждаются в таком освобождении и не считают свою гетеросексуальность принудительной.
Если в борьбе со стигмой геям помогал конструктивизм, то для доказательства их онтологических отличий и превосходства над гетеросексуальным большинством больше подходит идея особого «геевского духа» и «геевской души». Но что это конкретно значит? Гарри Хэй и его молодой последователь антрополог Уилл Роско возводят истоки «гейности» к мистическому опыту индейских бердачей, «двух духов» По словам Хэя, гетеросексуальное сознание ориентировано предметно и соревновательно, тогда как у геев сильнее выражено духовное начало, облегчающее приобщение к тайнам духовного бытия природы и внутреннего мира личности. Разъезжая с лекциями по стране, Роско говорит своим слушателям: «Вы все бердачи, надо только осознать это и пробудить свои дремлющие мистические силы!»36
Одним это нравится, другим не очень. Лично мне с бердачами встречаться не приходилось, ни один из моих знакомых геев не считает себя ни пророком, ни ясновидящим, это самые обыкновенные и очень разные люди.
На мой взгляд, идея онтологически особой «геевской души» имеет под собой не больше оснований, чем претензия евреев на роль «избранного Богом» народа или образ русского «народа-Богоносца». Как и в любой человеческой популяции, среди геев и лесбиянок есть разные люди, имеющие разные стили жизни и придерживающиеся разных идеологий. В этом их человеческая сила и одновременно — политическая слабость. Многоцветье радуги можно запечатлеть на пленке или на полотне, но в природе она, в отличие от отдельных элементов спектра, видима только в определенные мгновения. «Голубые» мужчины и женщины всегда будут чем-то отличаться от других и благодаря этому вносить свой вклад в человеческую культуру, но их движение никогда не станет монолитной социальной силой. Тот же самый плюрализм, который позволил геям и лесбиянкам требовать автономии и собственного места под солнцем, подрывает идею их особой социальной идентичности. Чем терпимее общество, тем аморфнее цементирующие геевскую общину социальные связи. Как ни важна для индивида его сексуальная ориентация, политически она остается маргинальной и не может стать основополагающей осью социальной структуры и отношений власти.
В РОДНЫХ ПЕНАТАХ
Изучение Руси со всех сторон,
во всех отношениях, по мнению
моему, не должно быть чуждо
и постыдно русскому.
Владимир Даль
До сих пор я говорил преимущественно о западных обществах. А как выглядели интересующие нас проблемы в истории русской культуры?1
Понятие «содомии» в Древней Руси было таким же расплывчатым, как на Западе, обозначая и гомосексуальные отношения, и анальную интромиссию независимо от пола партнеров и вообще любые отклонения от «нормальных» сексуальных ролей и позиций, например совокупление в позиции «женщина сверху». Самым серьезным грехом считалось «мужеложство», когда сношение с неподобающим партнером усугублялось «неправильной» сексуальной позицией (анальная пенетрация). Однако на Руси к этому пороку относились терпимее, чем на Западе; церковное покаяние за него колебалось от одного года до семи лет, в тех же пределах, что и гетеросексуальные прегрешения. При этом во внимание принимали и возраст грешника, и его брачный статус, и то, как часто он это делал, и был ли он инициатором действия или его объектом. К подросткам и холостым мужчинам относились снисходительнее, чем к женатым. Если анальной пенетрации не было, речь шла уже не о мужеложстве, а о рукоблудии, которое наказывалось мягче. Лесбиянство обычно считалось разновидностью мастурбации. Новгородский епископ Нифонт (XII в.) даже считал .сексуальный контакт двух девушек-подростков меньшим грехом, чем «блуд» с мужчиной, особенно если девственная плева оставалась целой.
Православную церковь очень заботило распространение гомосексуальности в монастырях, но к бытовым ее проявлениям относились довольно равнодушно. В «Домострое» содомия упоминается вскользь, между прочим. В «Стоглаве» (1551) ей посвящена специальная глава «О содомском грехе», предписывающая добиваться от виновных покаяния и исправления, «а которые не исправляются, ни каются, и вы бы их от всякие святыни отлучали, и в церковь входу не давали»2. Однако, как не без иронии подметил Леонид Хеллер, пьянство осуждается там гораздо более темпераментно.
Как и в западноевропейской агиографии, в житиях некоторых святых Киевской Руси имеются отзвуки неосознанных гомоэротических отношений. Так, в,«Сказании о Борисе и Глебе» (XI в.) при описании убийства князя Бориса по приказу Святополка Окаянного упоминается его любимый «отрок», «родом угрин (венгр), именем Георгий», которого Борис любил «паче меры» и который, увидев смерть своего покровителя, отказался покинуть его тело, после чего его тоже закололи, а тело его выбросили из шатра. Брат Георгия, Моисей Угрин, был взят в плен воинами Святополка и продан в рабство знатной польке.
Влюбившись в Моисея, эта женщина безуспешно пыталась соблазнить его и заставить на себе жениться. Встретив решительный отказ, она приказала дать ему сто ударов плетью и кастрировать, чтобы красота его никому не досталась. Со временем Моисей Угрин добрался до Киево-Печерской лавры и принял монашество. Православная церковь канонизировала его как героя стойкости и целомудрия, Розанов же увидел в этом житии драму средневекового содомита3.
Почти все иностранные путешественники и дипломаты, побывавшие на Руси в XV—XVII вв. (Герберштейн, Олеарий, Маржерет, Коллинс и др.), отмечали широкое распространение гомосексуальности во всех слоях общества и удивительно терпимое, по тогдашним европейским меркам, отношение к нему. Английский поэт Джордж Тэрбервилл, посетивший Москву в составе дипломатической миссии в 1568 г., был поражен этим сильнее, чем казнями Ивана Грозного. В стихотворном послании своему другу Эдварду Даней он писал:
Хоть есть у мужика достойная супруга,
Он ей предпочитает мужеложца-друга.
Он тащит юношей, не дев, к себе в постель.
Вот в грех какой его ввергает хмель.
(Перевод С. Карлинского)
По-видимому, несмотря на свои неоднократные женитьбы, баловался с переодетыми в женское платье юношами и сам Иван Грозный; такие подозрения высказывались современниками по поводу его отношений с юным женоподобным Федором Басмановым, который услаждал царя пляской в женском платье.
Как писал хорватский католический священник Юрий Крижанич, проживший в России с 1659 по 1677 г., «здесь, в России, таким отвратительным преступлением просто шутят, и ничего не бывает чаще, чем публично, в шутливых разговорах один хвастает грехом, иной упрекает другого, третий приглашает к греху; недостает только, чтобы при всем народе совершали это преступление»4.
Как и на Западе, содомия чаще всего ассоциировалась с женственностью, нарушением полоролевых стереотипов в одежде и поведении и в следовании заграничной моде. Митрополит Даниил, популярный московский проповедник эпохи Василия III, в своем двенадцатом поучении сурово осуждает женоподобных молодых людей, которые «...женам позавидев, мужское свое лице на женское претворявши»: бреют бороду, натираются мазями и лосьонами, румянят щеки, обрызгивают тело духами, выщипывают волосы на теле и т. п. Столетием позже протопоп Аввакум навлек на себя страшный гнев воеводы Василия Шереметева, отказавшись благословить его сына, «Матфея бритобрадца». Комментируя это место Аввакумовой автобиографии, Н. К. Гудзий писал: «Мода брить бороду пришла на Русь с Запада в XVI веке. Ее усвоил даже великий князь Василий Иванович. ...Бритье бороды тогда имело эротический привкус и стояло в связи с довольно распространенным пороком мужеложства»5.
Конечно, служители церкви склонны преувеличивать пороки своей паствы, а обвинения в сексуальной ереси помогали скомпрометировать врага. Тем не менее, С. М. Соловьев доверял этим свидетельствам и писал в свойственном его эпохе морализаторском стиле: «Нигде, ни на Востоке, ни на Западе, не смотрели так легко, как в России, на этот гнусный, противоестественный грех»6.
Вероятно, за этим стояла не сознательная терпимость, а равнодушие и натуралистически-варварское принятие «фактов жизни». Как бы то ни было, ни в одном русском законодательстве до Петра Великого гомосексуализм не упоминался. Наказание за «противоестественный блуд» — сожжение на костре — впервые появилось в 1706 г. в воинском уставе Петра I, составленном по шведскому образцу. Но уже в 1716 г. Петр это наказание смягчил, заменив сожжение телесным наказанием и вечной ссылкой (в случае применения насилия), причем это касалось только военных, не распространяясь на гражданское население.
Во второй половине XVIII в., с ростом цивилизации и расширением контактов с Европой, в светском обществе мужеложства начали стесняться. В народных же массах оно локализуется преимущественно в религиозных сектах скопцов и хлыстов7.
В дворянской и чиновничьей среде гомосексуальные связи иногда приобретали скандальный характер не столько сами по себе, сколько потому, что были тесно связаны с непотизмом и коррупцией: могущественные люди расплачивались со своими молодыми протеже высокими назначениями, никак не соответствовавшими их способностям. В быту к этому относились спокойно-иронически.
При Александре I гомосексуальными наклонностями славились министр просвещения и духовных дел князь А. Н. Голицын и министр иностранных дел, а затем канцлер Н. П. Румянцев. Влиятельный министр просвещения при Николае I граф Сергей Уваров (1786—1856) устроил своему любовнику князю Михаилу Дондукову-Корсакову почетное назначение вице-президентом Императорской Академии наук и ректором Санкт-Петербургского университета, что породило несколько ехидных эпиграмм:
В академии наук Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает? Потому что ... есть8.
Когда речь шла не о врагах, а о друзьях, Пушкин относился к этой склонности весело-иронически, не видя в ней ничего страшного, о чем свидетельствует его письмо и стихотворное послание Филиппу Вигелю, слабость которого к юношам была общеизвестна. Поэт сочувствует кишиневской скуке Вигеля и рекомендует ему «милых трех красавцев», из которых «думаю, годен на употребление в пользу собственно самый меньшой: NB он спит в одной комнате с братом Михаилом и трясутся немилосердно — из этого можете вывести важные заключения, представляю их вашей опытности и благоразумию»...
Кончается стихотворение словами:
Тебе служить я буду рад — 
Стихами, прозой, всей душою,
Но, Вигель — пощади мой зад!9
Как и в Европе, гомосексуальные отношения шире всего были распространены в закрытых учебных заведениях — Пажеском корпусе, кадетских корпусах, юнкерских училищах, Училище Правоведения и т. д. Поскольку явление было массовым, воспитанники воспринимали его спокойно и весело, посвящая ему множество похабных шуточных стихотворений. Эта тема занимает одно из центральных мест в юнкерских стихотворениях Лермонтова («Тизенгаузену», «Ода к нужнику»). Гомосексуальным приключениям целиком посвящена написанная от первого лица большая анонимная (приписываемая А. Ф. Шенину) поэма «Похождения пажа». Лирического героя этой поэмы сразу же по поступлении в Пажеский корпус соблазнил старший товарищ, после этого он сам вошел во вкус, стал «давать» всем подряд, включая начальников, одеваться в женское платье и сделал благодаря этому блестящую карьеру. В поэме также подробно описаны эротические переживания, связанные с поркой. Все это сильно напоминает нравы и обычаи английских аристократических школ XIX в.
Попытки школьной или корпусной администрации пресекать «непотребство» успеха не имели. После очередного скандала с Шениным, который в 1846 г. был за педерастию отстранен от службы и выслан из Петербурга, в столице рассказывали, что «военный министр призвал Ростовцева и передал ему приказание Государя, чтобы строго преследовать педерастию в высших учебных заведениях, причем кн. Чернышев прибавил: «Яков Иванович, ведь это и на здоровье мальчиков вредно действует». — «Позвольте в том усомниться, ваша светлость, — отвечал Ростовцев, — откровенно вам доложу, что когда я был в Пажах, то у нас этим многие занимались; я был в паре с Траскиным (потом известный своим безобразием толстый генерал), а на наше здоровье не подействовало!» Князь Чернышев расхохотался»10.
По свидетельству Куприна, в закрытых мужских учебных заведениях и позже существовали «уродливые формы ухаживания (точь-в-точь как в женских институтах «обожание») за хорошенькими мальчиками, за «мазочками»11.
Хотя Н. Г. Помяловский в «Очерках бурсы» ничего не говорит о гомосексуальных связях между воспитанниками, они легко угадываются в напоминающих современную дедовщину отношениях второкурсных и первокурсников. Младший мальчик, обслуживающий Тавлю, называется «Катькой», подчеркивается, что он хорошенький, а однажды был разыгран даже обряд женитьбы Тавли на «Катьке». Такие игры не могли не иметь сексуальной окраски.
В юношеской среде эти отношения обычно воспринимались как игра и замена недоступных женщин; часто так оно и было в действительности. Для взрослых влечение к лицам собственного пола становилось проблемой, а для тех, кто не мог его принять, — трагедией.
Об амбивалентности русского характера как наследии душевной жизни первобытного человека, сохранившейся у русских лучше и в более доступном сознанию виде, чем у других народов, писал Фрейд, обнаруживший скрытую и оттого еще более мучительную бисексуальность у Достоевского. Весь смысл психоанализа своего русского пациента Панкеева («Из истории одного детского невроза») Фрейд видел в том, чтобы открыть ему его бессознательное влечение к мужчине12.
Как социолог, я скептически отношусь в любым экстраполяциям клинических наблюдений на «национальный характер» и думаю, что каждый народ имеет не один, а несколько разных, зачастую полярных, типов «модальной личности».
Неосознанный, латентный гомоэротизм играл большую роль в жизни русских интеллектуалов. «Кажется, что удивительные и оригинальные творческие жизни Бакунина и Гоголя были в какой-то степени компенсацией их сексуального бессилия. В эгоцентрическом мире русского романтизма было вообще мало места для женщин. Одинокие размышления облегчались главным образом исключительно мужским товариществом в ложе или кружке. От Сковороды до Бакунина видны сильные;, намеки на гомосексуальность, хотя, по-видимому, сублимированного, платонического сорта. Эта страсть выходит ближе к поверхности в склонности Иванова рисовать нагих мальчиков и находит свое философское выражение в модном убеждении, что духовное совершенство требует андрогинии или возвращения к первоначальному единству мужских и женских черт»13. Однако в каждом конкретном случае это выглядит по-разному. Многих исследователей привлекает психосексуальная биография Н. В. Гоголя (1809—1852)14. В письмах к друзьям Гоголь признавался, что никогда не знал женской любви и даже гордился этим, считая чувственность низменной и унизительной. На вопросы доктора Тарасенкова во время последней болезни Гоголя писатель сказал, что не имел связей с женщинами (в юности однажды посетил с друзьями бордель, но не получил удовольствия) и никогда не мастурбировал (об эротическом воображении врач не спросил). Гоголь был исключительно- закрытым человеком, в его письмах повторяются жалобы на одиночество. Его отношения с родителями были довольно далекими, отношения с товарищами по интернату в Нежине также оставляли желать лучшего. Сохранились очень нежные письма Гоголя друзьям юности— Герасиму Высотскому и Петру Поленову. Позже Гоголь пережил род влюбленности в Николая Языкова. В Италии писателя связала тесная дружба с художником Александром Ивановым, в жизни которого не было женщин (первая большая картина Александра Иванова — «Аполлон, Гиацинт и Кипарис»). Главным эмоциональным событием жизни Гоголя была взаимная дружба-любовь с 23-летним Иосифом Вьельгорским. Когда в 1838 г. Вьельгорский умирал от туберкулеза, Гоголь" буквально не отходил от его постели, а затем поддерживал тесные отношения с его матерью и сестрами, беспричинно оборвавшиеся около 1850 г. Однако нежные чувства между мужчинами в то время считались нормальными и, как и теперь, не обязательно имели гомоэротическую подоплеку.
Женские образы у Гоголя весьма условны, зато в «Тарасе Бульбе» поэтизируется мужское братство, дружба и красота мужского тела. Психоаналитики находят в произведениях Гоголя проявления не только гомоэротизма, но и многое другое. Карлинский выводит уход Гоголя в религию, мистицизм и морализм из его неспособности принять свой гомоэротизм. Послушавшись фанатика-священника Матвея Константиновского, который якобы предписал Гоголю для избавления от «внутренней скверны» воздержание от сна и пищи, писатель буквально уморил себя голодом. Однако эта версия не доказана и допускает прямо противоположное рассуждение, — что именно глубокая религиозность Гоголя не позволяла ему принять свою сексуальность, породив депрессию и желание смерти. Уварову или Дондукову, сексуальные влечения и религиозные убеждения, которых не пересекались и как бы лежали в разных плоскостях, жить было легче.
Неосознанный латентный гомоэротизм мучил в юности и многих других великих россиян.
Интересен случай Льва Толстого. В юности он вел чрезвычайно интенсивную гетеросексуальную жизнь, в чем постоянно каялся. В «Анне Карениной» и «Воскресении» гомосексуальные отношения упоминаются с отвращением и брезгливостью, Толстой видит в них признак нравственного разложения общества. В то же время в дневнике 23-летнего Толстого (запись от 29 ноября 1851 г.) имеется прямое свидетельство сильных и абсолютно неприемлемых для него гомоэротических переживаний:
«Я никогда не был влюблен в женщин. Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал только, когда мне было 13 или 14 лет; но мне [не] хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет — время самое безалаберное для мальчика (отрочество): не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту пору действует с необыкновенною силою.
В мужчин я очень часто влюблялся... Для меня главный признак любви есть страх оскорбить или просто не понравиться любимому предмету, просто страх. Я влюблялся в м[ужчин], прежде чем имел понятие о возможности педрастии (sic); но и узнавши, никогда мысль о возможности соития не входила мне в голову».
Перечисляя свои детские и юношеские влюбленности в мужчин, Толстой упоминает, в частности, «необъяснимую симпатию» к Готье: «Меня кидало в жар, когда он входил в комнату... Любовь моя к И[славину] испортила для меня целые 8 м[есяцев] жизни в Петербурге].— Хотя и бессознательно, я ни о чем др[угом] не заботился, как о том, чтобы понравиться ему...
Часто, не находя тех моральных условий, которых рассудок требовал в любимом предмете, или после какой-нибудь с ним неприятности, я чувствовал к ним неприязнь; но неприязнь эта была основана на любви. К братьям я никогда не чувствовал такого рода любви. Я ревновал очень часто к женщинам».
«Красота всегда имела много влияния в выборе; впрочем, пример Д[ьякова]; но я никогда не забуду ночи, когда мы с ним ехали из П[ирогова?] и мне хотелось, увернувшись под полостью, его целовать и плакать. Было в этом чувстве и сладостр[астие], но зачем оно сюда попало, решить невозможно; потому что, как я говорил, никогда воображение не рисовало мне любрические картины, напротив, я имею к ним страстное отвращение»15.
Во второй редакции «Детства» Толстой рассказывает о своей влюбленности в Ивиных (братья Мусины-Пушкины) — он часто мечтал о них, каждом в отдельности, и плакал. Писатель подчеркивает, что это была не дружба, а именно любовь, о которой он никому не рассказывал. С возрастом такие влюбленности стали возникать реже.
До 1832 г. гомоэротизм был для русских людей проблемой религиозно-нравственной и педагогической, но не юридической. В 1832 г. положение изменилось. Новый уголовный кодекс, составленный по немецкому (Вюртембергскому) образцу, включал в себя параграф 995, по которому мужеложство (анальный контакт между мужчинами) наказывалось лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на 4—5 лет; изнасилование или совращение малолетних (параграф 996) каралось каторжными работами на срок от 10 до 20 лет. Это законодательство, с небольшими изменениями, внесенными в 1845 г., действовало до принятия в 1903 г. нового Уложения о наказаниях, которое было значительно мягче: согласно статье 516, мужеложство (только анальные контакты) каралось тюремным заключением на срок не ниже 3 месяцев, а при отягощающих обстоятельствах (с применением насилия или если жертвами были несовершеннолетние) — на срок от 3 до 8 лет. Впрочем, в силу этот новый кодекс так и не вошел. Известный юрист Владимир Набоков (отец писателя) в 1902 г. предлагал вообще декриминализировать гомосексуальность16, но это предложение было отклонено. Хотя антигомосексуальное законодательство в России применялось крайне редко, «относительное пренебрежение к содомии со стороны судебных органов свидетельствует больше о неэффективности правопорядка, чем об активной терпимости к сексуальному многообразию»17.
Как и их западноевропейские коллеги, труды которых были им хорошо известны и почти все переведены на русский язык, русские медики (В. Тарновский, И. Тарновский, В. Бехтерев и др.) считали гомосексуализм «извращением полового чувства» и обсуждали возможности его излечения. В обществе к нему относились презрительно-иронически и в то же время избирательно. Если речь шла о враге, гомосексуальность использовали для его компрометации*. В остальных случаях на нее закрывали глаза или ограничивались сплетнями.
Так было, например, с маркизом де Кюстином. Не в силах опровергнуть его язвительную книгу о николаевской России, царская охранка сознательно муссировала сплетни о порочности писателя (он действительно был гомосексуалом). См.: Мильчина В. А., Осповат А. Л. «Маркиз де Кюстин и его первые русские читатели (Из неизданных материалов 1830—1840-х годов). «Новое литературное обозрение», № 11 (1995). С. 107—138; они же. «Петербургский кабинет против маркиза де Клостина: нереализованный проект С. С. Уварова». «Новое литературное обозрение», № 13 (1995). С. 272-285. 11»
Представители интеллигентской элиты догадывались, например, о бисексуальности ультраконсервативного славянофильского писателя и публициста Константина Леонтьева (1831—1891), воспевавшего в своих литературных произведениях красоту мужского тела. Герой повести Леонтьева «Исповедь мужа» (1867) не только поощряет увлечение своей молодой жены, к которой он относится, как к дочери, 20-летним красавцем греком, но становится посредником между ними. Кажется, что он любит этого юношу даже больше, чем жену. Когда молодая пара погибает, он кончает с собой. В 1882 г. Леонтьев признал это свое сочинение безнравственным, чувственным и языческим, но написанным «с искренним чувством глубоко развращенного сердца»18.
Влиятельный реакционный деятель конца XIX — начала XX в. издатель газеты «Гражданин» князь Владимир Мещерский (1839—1914), которого Владимир Соловьев называл «Содома князь и гражданин Гоморры», не только не скрывал своих наклонностей, но и открыто раздавал своим фаворитам высокие посты. Когда в 1887 г. его застали на месте преступления с мальчиком-барабанщиком одной из гвардейских частей, против него ополчился всемогущий обер-прокурор Священного Синода К. П. Победоносцев, но Александр III велел скандал замять. История повторилась в 1889 г. После смерти Александра III враги Мещерского принесли Николаю II переписку князя с его очередным любовником Бурдуковым; царь письма прочитал, но оставил без внимания.
Гомосексуальный образ жизни вели и некоторые члены императорской фамилии. Убитый Каляевым в 1905 г. дядя Николая II, Великий князь Сергей Александрович открыто покровительствовал красивым адъютантам и даже основал в столице закрытый клуб такого рода. Когда его назначили московским генерал-губернатором, в городе острили, что до сих пор Москва стояла на семи холмах, а теперь должна стоять на одном бугре (русское «бугор» созвучно французскому bougre — содомит). Зафиксировавший этот анекдот в своих мемуарах министр иностранных дел граф Владимир Ламздорф сам принадлежал к той же компании, царь иногда в шутку называл его «мадам»19.
Не подвергались гонениям за сексуальную ориентацию и представители интеллигенции. Гомосексуальность Петра Ильича Ч