Пустыня. Жан-Мари Гюстав Леклезио.

Жан-Мари Гюстав Леклезио Пустыня «Ж.М.Г.Леклезио . Пустыня» : Амфора ; Санкт-Перербург ; 2009 ISBN 978-5-367-01087-9 Аннотация Юная Лалла — потомок Синих Людей , воителей Сахары . Из нищего Городка на севере Марокко она попадает в Марсель и в этом чуж ом ей , враждебном краю нежданно-негаданно становится знаменитостью , звездой , но без сожаления покидает Европу ради пустыни. Жан-Мари Гюстав Леклезио Пустыня Сегиет-эль-Хамра , зима 1909-1910 годов Точно сновидение , появились они на гребне бархана , по п ояс в облаке взметенного их ногами песка . Медленно спускались они в долину по едва различимой тропе . Во главе каравана шли мужчины в синих шерстяных бурнусах — синие покрывала затеняли их лица . За ними выступали два-три верблюда , а следом тянулись погоняем ые мальчиками козы и овцы . Замыкали шествие женщины . От тяжелых , широких бурнусов фигуры их казались какими-то грузными , а лица и руки — еще смуглее под темно-синими покрывалами. Бесшумно , медленно ступали они по песку , не глядя , куда идут . Ветер дул не пе реставая , ветер пустыни , знойный днем , ледяной по ночам . Песок струился вокруг них , скользил между ногами верблюдов , хлестал женщин в лицо , и они надвигали на глаза синие покрывала . Дети постарше бежали бегом ; запеленатые в синюю холстину , привязанные за с пиной у матерей , плакали грудные младенцы . Фыркали , чихали верблюды . Никто не знал , куда лежит их путь. Солнце стояло еще высоко в нагом небе , ветер уносил все звуки и запахи . Струйки пота медленно стекали по лицам путников , смуглая кожа их щек , рук и ног отливала темно-синим ; точно надкрылья скарабея , переливались на лбу у женщин синие узоры татуировки . Черные глаза , похожие на капли расплавленного металла , выискивая дорогу среди волнистых барханов , почти не глядели по сторонам , на бескрайние песчаные про с торы. Больше на земле не было ничего — ничего и никого . Их породила пустыня , и только через пустыню мог пролегать их путь . Они ничего не говорили . Ничего не желали . Ветер пролетал над ними , сквозь них , точно среди песчаных холмов не было ни души . Они шли с ранней зари , не делая привалов , словно коконом окутанные усталостью и жаждой . Иссушенные зноем губы и язык одеревенели . Их терзал голод . Они и не смогли бы произнести ни слова . Они давно уже сами стали безмолвными , как пустыня , сгорая под лучами солнца , п ылающего посреди пустынного неба , и дрожа от холода ночью , под недвижными звездами. Они продолжали медленно спускаться по склону в долину , петляя , когда песок осыпался под их ногами . Мужчины не глядя выбирали , куда ступить . Казалось , они следуют невидимой глазу тропой , которая ведет на другой конец одиночества — в царство ночи . Среди них только один нес ружье — кремневый карабин , с длинным почерневшим бронзовым стволом . Ружье висело у него на груди , он сжимал обеими руками приклад , а ствол , обращенный к неб у , был похож на древко знамени . Рядом с вожатым , закутанные в бурнусы , шли его братья , слегка подавшись вперед под бременем своей ноши . Синяя одежда под бурнусами превратилась в лохмотья — изорванная колючками , изрешеченная песком . Позади изнуренных животн ых , впереди своей матери и сестер шел Hyp, сын человека с карабином . Его смуглое лицо почернело от зноя , но глаза ярко блестели , в их блеске было что-то почти неестественное. Эти мужчины и женщины были плоть от плоти песка , ветра , солнца и ночной тьмы . Точ но в сновидении , появились они на гребне бархана , словно их породило безоблачное небо , и тела их хранили жесткую непреклонность пустыни . Они несли в себе голод и жажду , от которой кровоточат потрескавшиеся губы , суровое безмолвие , озаренное палящим солнце м , холодные ночи , сиянье Млечного Пути , лунный свет ; и всюду сопровождала их гигантская на закате тень , бесконечно волнились девственные пески , взрыхляемые растопыренными пальцами их босых ног , и ускользала линия горизонта . И главное — не угасал необычный б леск их глаз , блеск , шедший из самой глубины взгляда. Стадо коричневато-серых коз и овец шло впереди детей . Животные тоже не знали , куда идут , и ступали копытцами по оставшимся старым следам . Песок взвихрялся у них между ног , налипал на грязную шерсть . Пог онщик верблюдов подстегивал их одним лишь голосом , ворча и плюясь , как они . Хриплое дыхание путников , уносимое ветром к югу , тотчас терялось в ложбинах меж барханами . Но ни ветер , ни сушь , ни голод теперь не имели значения . Люди и животные медленно спуска л ись , устремлялись вниз — в глубь безводной , лишенной тени долины. Они шли уже много недель , много месяцев подряд , от одного колодца к другому , оставляя позади пересохшие русла рек , теряющихся в песках , переваливая через каменистые холмы и нагорья . Стада щи пали худосочную траву , чертополох и листья молочая . Вечерами , когда солнце спускалось к горизонту и от кустарников протягивались длинные-длинные тени , люди и животные делали привал . Мужчины развьючивали верблюдов и разбивали большую палатку коричневого су к на , крепившуюся к кедровому столбу . Женщины разводили огонь , варили жидкую просяную кашу , доставали молоко , масло , финики . Быстро надвигалась ночь , огромное холодное небо распахивалось над погасшей землей , и тогда высыпали звезды , мириады звезд , застывших в пространстве . Человек с карабином , тот , что вел караван , подзывал к себе Нура и показывал ему крайнюю точку Малой Медведицы , одинокую звезду по имени Кабри , а потом , на другой оконечности созвездия , — голубую звезду Кохаб . Ближе к восточному склону неба он показывал Нуру сверкающий мост из пяти звезд : Алькаид , Мицар , Алиот , Мегрец и Фекда . А совсем на востоке , почти слившийся с пепельным горизонтом , восходил Орион с Альниламом , чуть клонясь в сторону , точно корабельная мачта . Все звезды знал отец Нура , п о рой он называл их странными именами , звучавшими словно сказочный зачин . И показывал Нуру , какой дорогой пойдет их караван , когда настанет день , точно зажигавшиеся в небе звезды прочерчивали пути , которых надлежало держаться людям на земле . Какое несметное множество звезд ! Ночь в пустыне была наполнена их огоньками , которые слабо мерцали в воздухе , колеблемом ветерком . То была страна вне времени , непричастная к истории рода человеческого , — страна , где , быть может , ничто уже не могло народиться или умереть , словно бы уже отрешенная от всех других стран , страна , достигшая вершины земного бытия . Мужчины часто глядели на звезды — бесконечный белый путь , похожий на песчаный мост , переброшенный над землей . Они обменивались скупыми словами , раскуривая свернутые кон опляные листья , рассказывали друг другу о своих скитаниях , о слухах про войну с христианскими солдатами , об отмщении . А потом слушали ночь. Пламя от горящих веток танцевало под медным чайником , шипя , точно стекающая вода . По другую сторону жаровни беседова ли женщины , одна из них напевала , баюкая младенца , уснувшего у ее груди . Тявкали дикие собаки , и эхо в ложбинах между барханами отзывалось словно голоса других собак . Запах животных смешивался с запахом сырости , поднимавшимся от серого песка , и едким дымо м жаровен. Потом женщины и дети устраивались на ночлег в палатке , а мужчины , завернувшись в бурнусы , засыпали вокруг потухшего очага . Они становились невидимками — терялись в бескрайности песка и камня , а черное небо сияло все ослепительней. Так скитались они месяцами , а может , и годами . Они следовали дорогой , указанной звездами среди песчаных волн , — дорогой , идущей от Дра , от Тамгрута , от пустыни Эрг-Игиди , или севернее — дорогой через Айт-Атта , Герис , Тафилельт , которая ведет к большим укре пленным селениям , ксурам , у отрогов Атласских гор , или бесконечным путем , устремленным в самое сердце пустыни , через Ханк , к большому городу Томбукту . Одни умирали в пути , другие нарождались , женились . Погибали и животные — одни с перерезанным горлом , удо бряя недра земли , другие от болезней , брошенные гнить на ее каменистой поверхности. Казалось , здесь ни у кого нет имени , как нет слов . Пустыня все смывала , все стирала своим ветром . Во взгляде людей была свобода бескрайнего простора , кожа их отливала метал лическим блеском . Солнце все затопляло своим светом . Песок — охристый , желтый , серый , белый , легкий песок скользил , обнаруживая движение ветра . Он заметал все следы и кости . Он отталкивал солнечные лучи , изгонял воду и жизнь прочь из сердца пустыни , которо е никому не дано было узнать . Люди понимали , что пустыня их отвергает , — вот они и шли без остановки , по дорогам , уже исхоженным другими ногами , в поисках другого пристанища . В колодцах , айнах , этих небесного цвета очах , или во влажных руслах старых грязн ых ручейков копилась вода . Но эта вода не радовала глаз , не давала отдохновения . То были лишь капли пота на поверхности пустыни , скаредный дар Повелевающего Сушью , последний трепет жизни . Тяжелая жижа , вырванная у песков , мертвая вода расщелин , щелочная в о да , вызывавшая колики и рвоту . Надо было идти все дальше и дальше в направлении , указанном звездами , все так же чуть согнувшись , подавшись вперед. Но , быть может , это была последняя свободная страна , единственная страна , где людские законы уже не имели зна чения . Страна камней и ветра , а также скорпионов и тушканчиков , которые умеют спрятаться и исчезнуть , когда палит солнце , а ночь холодна. И вот теперь они появились над долиной Сегиет-эль-Хамра , медленно спускаясь вниз по песчаному склону . В глубине долины показались признаки человеческой жизни : пашни , обнесенные оградой из камня , загоны для верблюдов , хижины , крытые листьями карликовой пальмы , большие суконные шатры , похожие на перевернутые вверх килем суда . Мужчины медленно брели вниз по склону , глубоко п огружая пятки в осыпающийся песок . Женщины замедляли шаги и держались в отдалении , позади стада , которое , почуяв воду , словно обезумело . И вот у подножия каменистого нагорья распахнулась во всю свою ширь бескрайняя долина . Hyp искал взглядом стройные силу э ты темно-зеленых пальм , устремленных ввысь , обступивших плотными рядами незамутненную гладь озера , искал взглядом белые дворцы , минареты , все , о чем ему твердили с детства , рассказывая о городе Смара . Он так давно не видел деревьев . Слегка расслабив руки, он спускался в долину , прикрыв глаза из-за слепящего света и песка. По мере того как люди сходили в долину , город , на мгновение представший их взглядам , стал исчезать , и они снова не видели ничего , кроме сухой и голой земли . Было жарко , пот ручьями стекал по лицу Нура , синяя одежда прилипала к спине и плечам. Но теперь , словно рожденные недрами долины , стали появляться еще и другие мужчины и женщины . Женщины разожгли угли в жаровнях , чтобы приготовить ужин , дети и мужчины неподвижно стояли у своих запыленны х шатров . Они пришли сюда со всех концов пустыни , из-за каменистой Хамады , из-за гор Шехеиба и Варкзиз , из Сируа , с хребтов Ум-Шакурт и даже от больших южных оазисов , от подземного озера Гурара . Одни прошли через горы по ущелью Майдер возле Турхаманта , а д ругие ниже , там , где Дра встречается с Тингутом , через Регбат . Они собрались сюда , все обитатели юга : кочевники , торговцы , пастухи , разбойники , нищие . Быть может , некоторые из них покинули королевство Биру или большой оазис Валата . На лицах их оставили св о й след безжалостно палящее солнце и смертоносная ночная стужа на окраинах пустыни . Были среди них рослые , долговязые люди , чья черная кожа отливала красным , и говорили они на незнакомом языке — это были люди племени тубу , пришедшие с другого конца пустыни, от скал Борку и склонов Тибести , они употребляли в пищу орехи кола и , кочуя , доходили до самого моря. Чем ближе к воде подходил караван , тем больше попадалось по пути черных людских силуэтов . Позади корявых акаций показались сплетенные из веток и обмазанн ые глиной хижины , похожие на термитники . Глинобитные домики , лачуги из досок и земли и повсюду — низенькие , сложенные из камня ограды , не выше колена , делившие красную землю на крохотные ячейки . На участках размером не больше лошадиной попоны рабы , харатин Харатин ( ед . ч. хартани ) — смешанное берберо-негроидное население оазисов . — Здесь и далее примеч . переводчика. , выращивали чахлые ростки бобовых , перца , проса . Оросительные канавки , асекьяс , прорезали своими бесплодными бороздами долину , пытаясь высосать из почвы хоть капельку влаги. Это и был тот город , куда шел караван Нура , великий город Смара . Все они , люди и животные , направлялись теперь к нему по выжженной земле , по этой гигантской трещине — долине Сегиет. Столько дней , безжалостных и ранящ их , как кремень , столько часов ждали они этой минуты . Как исстрадались их измученные тела , кровоточащие губы , выжженные солнцем глаза . Они спешили к колодцам , не слыша ни рева животных , ни голосов других людей . Приблизившись , они остановились у каменных с т енок , подпиравших мягкую почву . Дети камнями отогнали животных , а мужчины преклонили колена для молитвы . Потом каждый , погрузив лицо в воду , медленными глотками стал пить. Вот они , небесного цвета очи среди пустыни . Но теплая вода все еще хранила в себе си лу ветра , песков и бескрайнего стылого ночного неба . Hyp пил и чувствовал , как с водою входит в него вся бесприютность пустыни , которая гнала его от одного колодца к другому . Мутная , безвкусная вода вызывала тошноту , она не утоляла жажды . Она словно бы вл и вала в его тело безмолвное одиночество песчаных гряд и громадных каменистых нагорий . Вода в колодцах была неподвижной и гладкой , как металл , на поверхности ее плавали листья и клочья овечьей шерсти . У другого колодца умывались и приглаживали волосы женщин ы. Рядом с ними неподвижно застыли козы и верблюды , словно привязанные к колышкам , воткнутым в грязь у колодца. Между палатками ходили взад и вперед какие-то мужчины . То были Синие Воины пустыни , с покрывалами на лицах , вооруженные кинжалами и длинными ружь ями ; они расхаживали широкими шагами , ни на кого не глядя . Оборванные рабы-суданцы тащили мешки с просом и финиками и бурдюки с маслом . Были здесь также и вожди племен в белой и темно-синей одежде , почти чернокожие шлехи , веснушчатые и рыжеволосые уроженц ы побережья и безродные , безымянные люди , нищие , прокаженные , которые не смели приблизиться к воде . Все они проделали путь по каменистой земле , по красной пыли , чтобы явиться к стенам священного города Смара . На несколько дней , на несколько часов они вырв а лись из пустыни . Разбив тяжелые суконные палатки и завернувшись в шерстяные бурнусы , они ждали наступления ночи . Сейчас они ели просяную кашу , сдобренную кислым молоком , хлеб , сушеные финики , имевшие привкус меда и перца . В вечернем воздухе над головой де т ей вились мухи и москиты , на их запыленные руки и щеки садились осы. Теперь все говорили очень громко , женщины в душной тени шатров , смеясь , бросали мелкие камешки в играющих детей . Речи мужчин лились неудержимым потоком , как во хмелю , слова , слетавшие с г уб , пели , звенели гортанной трелью . Позади шатров , у самых стен Смары , в ветвях акаций , в листве карликовых пальм шелестел ветер . И все-таки этих мужчин и женщин , чьи лица и тела отливали синевой и блестели от пота , по-прежнему окутывало безмолвие , и все- т аки они не расстались с пустыней. Они ничего не забыли . В сокровенной глубине их тел , в самом их нутре жило великое безмолвие , царившее над барханами . Вот в чем заключалась подлинная тайна их бытия . Время от времени человек с карабином , что-то рассказывавш ий Нуру , умолкал , оглядываясь назад , на вершину склона , откуда налетал ветер. Иногда кто-нибудь из мужчин другого племени подходил к палатке и здоровался , протягивая в знак приветствия раскрытые ладони . Мужчины обменивались несколькими словами , именами . Но слова эти , эти имена мгновенно забывались — легкие , едва заметные следы , которые тотчас занесет песком. Когда сюда , к колодцам , спускалась ночь , над миром вновь воцарялось звездное небо пустыни . В долине Сегиет-эль-Хамра ночи были теплее , в темном небе на рождалась новая луна . Вокруг палаток затевали свои танцы летучие мыши , пролетавшие над самой гладью воды , мерцало пламя жаровен , разносившее запах кипящего масла и дыма . Какие-то ребятишки бегали между шатрами , издавая гортанные возгласы , похожие на лай с о бак . Животные — стреноженные верблюды , овцы и козы в загонах с оградой из камня — уже спали. Мужчины могли позволить себе немного расслабиться . Вожатый положил свое ружье у входа в палатку и курил , глядя прямо перед собой . Он почти не слышал негромкого гов ора и смеха женщин , сидящих у жаровен . Быть может , он уносился мыслью к другим вечерам , к другим дорогам , словно ожоги , оставленные солнцем на его коже , и жажда , иссушившая его горло , были лишь предвестием другого томления. Сон медленно сходил на Смару . Да леко на юге , на огромной каменистой Хамаде , ночью сон не приходил вовсе . Там люди цепенели от холода , когда ветер гнал тучи песка , обнажая подошвы гор . На дорогах пустыни не спят . Там живут , там умирают , ни разу не смежив выжженных усталостью и солнцем гл а з . Иногда Синие Люди находили одного из своих : человек сидел на песке совершенно прямо , вытянув перед собой ноги , окоченевшее тело еле прикрыто пляшущими на ветру лохмотьями . Почерневшие глаза на сером лице впивались в зыбкую линию песчаных холмов на гори з онте — так его настигла смерть. Сон подобен воде : никто не может уснуть настоящим , глубоким сном вдали от источника . Ветер , будто из космоса , свистел над землей , отнимая у нее все ее тепло. Но здесь , в красной долине , путники могли уснуть. Вожатый проснулс я раньше других и недвижно стоял у палатки . Он смотрел на туманную дымку , медленно ползущую вверх по склону долины в сторону Хамады . Туман стирал на своем пути следы ночи . Скрестив руки на груди и сдерживая дыхание , вожатый глядел вперед немигающими глаза м и . Он ждал первого проблеска утренней зари , фаджр , белого пятна , рождающегося на востоке над холмами . И когда забрезжил ее свет , он склонился к Нуру и осторожно разбудил сына , положив руку ему на плечо . Вдвоем они молча двинулись прочь от палатки по песча ной тропинке , ведущей к колодцу . Где-то вдали лаяли собаки . В сероватом свете зари отец и сын , согласно обычному ритуалу , омыли одну часть тела за другой , повторив омовение трижды . Вода в колодце была холодной и чистой , вода , рожденная песком и ночью . Муж ч ина и мальчик еще раз омыли лицо и руки , потом обратились к востоку , чтобы сотворить первую молитву . Солнце уже начало золотить горизонт. В становье в еще не рассеявшейся мгле краснели огоньки жаровен . Женщины шли за водой , девочки , вскрикивая , вбегали в х олодную воду и выходили , покачиваясь и поддерживая на худых плечах глиняные кувшины. Все шумы людского бытия начали постепенно оживать , поднимаясь от палаток и землянок : звяканье и скрежет металла , стук камня , плеск воды . Желтые собаки , собравшиеся посреди становья , бегали по кругу и тявкали . Верблюды и овцы переминались на месте , взбивая копытами красную пыль. Вот когда был прекрасен свет , озарявший Сегиет-эль-Хамру . Его источали одновременно и небо , и земля , и был он золотистый и медный , и трепетал в безо блачном небе , не опаляя и не ослепляя . Девушки , откинув полог шатра , расчесывали густые волосы , выбирая из них насекомых и сооружая высокую прическу , к которой прикалывали синее покрывало . Прекрасный свет играл на их загорелых лицах и руках. Неподвижно сид я на корточках , Hyp тоже любовался светом , заливавшим небо над становьем . Стаи куропаток медленно плыли в воздухе , взмывая вверх над красной долиной . Куда лежал их путь ? Быть может , к каменистым вершинам , возвышающимся над долиной Сегиет , к узким красным у щельям между горами Агмар . А когда зайдет солнце , они снова вернутся в просторную долину , к полям , где жилища людей похожи на термитники. Быть может , они бывают в Аюне , городе из земли и досок , где есть дома , крытые красным металлом ; быть может , долетают д о самого моря , открытого моря , изумрудного и бронзового. Новые путники стали прибывать в долину Сегиет-эль-Хамра , караваны людей и животных , которые спускались с песчаных холмов , поднимая облака красной пыли . Они проходили мимо палаток не поворачивая головы , все еще далекие от всего , погруженные в свое одиночес т во , словно они по-прежнему шли по пустыне. Медленно тянулись они к колодцу , чтобы смочить водой кровоточащие губы . Вверху , над Хамадой , поднялся ветер . Он слабел в долине , в листве карликовых пальм , среди колючих кустарников и лабиринтов , выложенных из кам ня . Но в глазах путников сверкал и переливался другой мир : изрезанные остроконечными скалами равнины , неприступные горы , расщелины , песчаные просторы , искрящиеся на солнце . Небо было безбрежным , беспощадная его синева опаляла лицо . А там вдали , где вздыма л ись цепи барханов , в каком-то запредельном пространстве брели еще другие люди. Но оно-то и было их настоящим миром . Песок , камни , небо , солнце , безмолвие , страдание , а вовсе не города из железа и бетона , где слышалось журчание фонтанов и человеческие голос а . В этом мире царил неписаный закон пустыни , где все становилось возможным , и ты шел , не отбрасывая тени , у самого края собственной смерти ; Синие Люди , которые по невидимой дороге двигались к Смаре , были свободны , как никто в целом свете . Вокруг них наск о лько хватал глаз высились гребни сыпучих барханов , зыбилось пространство , которое нельзя измерить . Женщины и дети ступали босыми ногами по песку , оставляя на нем легкий след , тотчас стираемый ветром . Вдали , между землей и небом , плыли миражи — белые города , базары , караваны верблюдов и ослов , груженных съестными припасами , — мерцающие видения . И сами путники были похожи на миражи , порожденные голодом , жаждой и усталостью на бесплодной земле. Дороги шли по кругу , они всегда возвращали к началу пути , с каждым витком все теснее опоясывая Сегиет-эль-Хамру . Странствие не имело конца , ибо было оно длиннее , чем жизнь человеческая. Одни путники прибывали с востока , из-за гор Адме-Риех , из-за Етти , из-за Табельбала . Другие — с юга , от оазиса Эль-Харик , от колодцев Аб д-эль-Малек . Они направлялись на запад и на север , к самому побережью , или же проходили через громадные соляные копи Тегаза . И возвращались оттуда со съестными припасами и оружием в святую землю , великую долину Сегиет-эль-Хамра , не зная , в какую сторону н а правятся потом . Они совершали свой путь , следуя движению звезд , стараясь укрыться от песчаных бурь , когда небо становится красным и пески приходят в движение. Так жили они , мужчины и женщины , всегда в пути , не зная отдыха . И так они однажды умирали — от па лящего зноя , от вражеской пули или от лихорадки . Женщины рожали детей , присев на корточки в тени шатра , — две другие женщины поддерживали роженицу , стянув ей живот широким полотняным поясом . И с первой минуты появления на свет человек принадлежал этому бес крайнему пространству , песку , чертополоху , змеям , крысам и в особенности ветру — это и была его истинная семья . Медноволосые девочки подрастали , учась бесконечному обряду жизни . Они не знали другого зеркала , кроме манящего простора гипсовых равнин под неза мутненной гладью неба . Мальчики учились ходить , говорить , охотиться и сражаться для того лишь , чтобы научиться умирать среди песков. Вожатый долго стоял недвижим возле палатки со стороны мужской ее половины и смотрел , как к песчаным холмам , к колодцам дви жутся караваны . Солнце освещало его смуглое лицо , орлиный нос , длинные курчавые волосы цвета меди . Hyp пробовал с ним заговорить , но отец его не слышал . Потом , когда становье угомонилось , он сделал сыну знак , и они вдвоем зашагали на север по тропинке , ко т орая поднималась вверх , к самому центру долины Сегиет-эль-Хамра . Иногда им встречался какой-нибудь путник , шедший по направлению к Смаре , они обменивались с ним двумя-тремя словами : — Кто ты ? — Бу Сба . А ты ? — Ямайа. — Откуда ты ? — Из Айн -Para. — А я с юга , из Игетти. И , не прощаясь , шли каждый своей дорогой . Дальше тропинка почти терялась среди щебня в кустах чахлых акаций . Здесь трудно было идти из-за острых камней , торчащих из красной земли , Hyp с трудом поспевал за отцом . Солнце сверкало уже ярче , ветер пустыни взметал пыль под их ногами . В этом месте долина сужалась , превращаясь почти в ущелье , местами серое , местами красное , а кое-где отливавшее металлическим блеском . Высохшее русло реки загромождали камни — красная и белая галька и черные кремни , на к оторых искрами вспыхивали солнечные лучи. Вожатый шел лицом к солнцу , чуть подавшись вперед и прикрыв голову полой бурнуса . Острые колючки кустарника рвали одежду Нура своими когтями , царапали икры и босые ступни , но он не обращал на это внимания . Он не от рываясь смотрел вперед , на фигуру отца , торопливо продолжавшего свой путь . И вдруг оба разом остановились : посреди каменистых холмов , сверкая в солнечном свете , показалась белая гробница . Мужчина застыл , чуть качнувшись вперед , словно кланяясь усыпальнице. Потом оба двинулись дальше по осыпавшимся под ногами камням. Медленно , не опуская глаз мужчина поднимался к гробнице . И по мере того как они подходили ближе , купол ее , казалось , возносился вверх , отрываясь от красных камней . Дивное чистое солнце озаряло у сыпальницу , и она словно бы разбухала в перегретом воздухе . Тут не было ни малейшей тени — одни только острые камни холма да внизу высохшее русло реки. Отец с сыном подошли к гробнице . Она представляла собой четыре слепленные из глины и побеленные известью стены на фундаменте красного камня . Единственная дверь , ведущая внутрь и похожая на жерло печи , была завалена большим красным камнем . Возвышавшийся над стенами белый яйцевидный купол кончался острием . Hyp смотрел теперь только на вход в усыпальницу , кото р ый все рос на его глазах , становясь дверью какого-то гигантского монумента со стенами наподобие меловых утесов и куполом величиной с гору . Здесь спадали ветер и зной пустыни , смягчалось дневное одиночество ; здесь обрывались легкие следы — даже те , что были оставлены сбившимися с пути , безумцами или побежденными . Быть может , это и было самое сердце пустыни , то место , откуда все началось в ту пору , когда люди впервые появились на земле . Гробница сияла на склоне красного холма . Солнечные лучи отражались от пл о тно утоптанной земли , в их свете яростно пылал белый купол , и время от времени по трещинам стен струились ручейки красной пыли . Вблизи гробницы не было ни души , кроме Нура и его отца . Непроницаемое безмолвие царило в долине Сегиет-эль-Хамра. Отвалив широки й камень , мужчина увидел круглый дверной проем , за ним — густой холодный мрак , и ему показалось , что он ощутил на своем лице дыхание мрака. Усыпальницу окружала площадка , красная земля ее была утрамбована ногами паломников . Здесь и остановились вначале оте ц с сыном , чтобы сотворить молитву . На вершине этого холма , у гробницы святого , вокруг которой насколько хватал глаз простирала свое иссохшее ложе долина Сегиет-эль-Хамра , перед бесконечной далью горизонта , где на фоне синего неба рисовались другие холмы, другие горы , безмолвие пронзало еще острее. Точно мир перестал вдруг двигаться и говорить и весь обратился в камень. И все-таки время от времени Hyp слышал , как потрескивают земляные стены , как жужжат насекомые и стонет ветер. « Я пришел к тебе , — говорил , преклонив колени на утоптанной земле , человек . — Помоги мне , дух отца моего , дух деда моего . Я прошел через пустыню , я пришел просить перед смертью твоего благословения . Помоги мне , благослови меня , ведь я плоть твоя . Я пришел ». Так говорил отец , и Hyp слу шал его слова , не понимая их смысла . Отец говорил то громко , то напевным шепотом и покачивал головой , все время повторяя простые слова : « Я пришел к тебе , я пришел ». Наклонившись вперед , он собирал горстями красную пыль и посыпал ею лицо : лоб , веки , губы. П отом отец встал и подошел к двери . У проема он снова преклонил колени и стал молиться , касаясь лбом каменного порога . Мрак в гробнице медленно таял , словно ночной туман . Внутри стены были голыми и белыми , как и снаружи , а на низком потолке виднелись ветки, обмазанные землей. Теперь и Hyp на четвереньках вполз в гробницу . Он ощущал под ладонями жесткий , холодный пол — землю , пропитанную овечьей кровью . В глубине усыпальницы отец распростерся ниц на утоптанной земле . Касаясь ее ладонями , вытянув вперед руки , он , казалось , слился с ней . Он уже не молился , не пел . Он медленно дышал , прижавшись ртом к земле , прислушиваясь к биению собственной крови в груди и в ушах . В него словно проникало что-то извне через рот , через лоб , через ладони рук и живот , и это что-то просачивалось в самую глубину его существа и незаметно преображало его . Быть может , то было безмолвие , рожденное пустыней , морем песчаных холмов , каменными горами , залитыми светом луны , или бескрайними розовыми песчаными равнинами , где солнечный свет пляш е т , мерцает , похожий на сетку дождя ; безмолвие водоемов с зеленой водою , которые смотрят в небо , точно глаза ; безмолвие неба , на котором не видно ни облачка , ни птицы и только вольно гуляет ветер. Простершийся на земле человек чувствовал , как все его тело н аливается тяжестью . Тень застилала глаза , словно он погружался в дремоту . И в то же время его грудь , его руки , играя в каждом его мускуле , наполняла новая сила . Все преображалось в нем , все обновлялось . Исчезли страдания , желания , жажда мести . Он забыл о н их , словно молитва омыла его дух . Иссякли слова — в прохладном мраке усыпальницы они были не нужны . Их заменял удивительный ток — эти волны , это тепло , — который источала пропитанная кровью земля . Это было не сравнимо ни с чем в мире . Это была воля , не нуж давшаяся в посредничестве мысли , воля , исходившая из самых недр земли , передававшаяся в глубину пространства и словно невидимой нитью связавшая распростертого человека со всем остальным миром. Hyp, затаив дыхание , глядел на своего отца во мраке гробницы . Р астопыренными пальцами он касался холодной земли , которая увлекала его в головокружительный бег через пространство. Долго оставались они так — отец , распростершийся ниц , и Hyp на четвереньках , неподвижный , с широко раскрытыми глазами . Потом , когда все было кончено , отец медленно встал и вывел сына из гробницы . Снова завалив камнем вход , он сел рядом , привалившись к стене усыпальницы . Казалось , о н совсем обессилел , точно после долгого странствия без пищи и воды . Но душа его обрела теперь новую силу , его наполняла радость , сиявшая во взгляде . Он словно знал отныне , что должен делать , словно предчувствовал путь , который ему предстоит пройти. Он прик рыл лицо полой шерстяного бурнуса и возблагодарил святого , без слов , только слегка покачивая головой , а из горла у него вырвались какие-то напевные звуки . Длинные синие пальцы ласкали утоптанную землю , захватывая щепотки мелкой пыли. Перед ними медленно ск атывалось по небосклону солнце , садившееся по ту сторону Сегиет-эль-Хамры . На дне долины удлинялись тени холмов и скал . Но мужчина , казалось , ничего не замечал . Недвижимый , прижавшись спиной к стене гробницы , он не чувствовал , как убывает день , не ощущал н и голода , ни жажды . Иная сила , иной ход времени завладели его душой , отрешили от человеческих связей . Быть может , он ничего больше не ждал , ничего больше не знал и стал подобен пустыне , безмолвию , оцепенению , небытию. Сгущалась тьма , и Hyp, испугавшись , тр онул отца за плечо . Тот посмотрел на сына , но не сказал ни слова и только едва заметно улыбнулся . И оба зашагали вниз , к пересохшему руслу реки . Хотя уже стемнело , но свет еще резал глаза , знойный ветер опалял лицо и руки . Мужчина слегка пошатывался , и ем у пришлось опереться на плечо сына. Внизу , на дне долины , вода в колодцах почернела . Москиты плясали в воздухе , норовя ужалить детей прямо в глаза. Дальше , у красных стен Смары , проносились низко , над самыми палатками , кружили возле жаровен летучие мыши . Пр иблизившись к первому колодцу , Hyp и его отец снова тщательно омыли каждую часть тела . Потом сотворили последнюю молитву , повернув лицо в ту сторону , откуда спускалась ночь. — — — Все больше и больше людей стекалось в долину Сегиет-эль-Хамра . Они прибывал и с юга , некоторые на верблюдах и лошадях , но большинство пешком : животные погибали в пути от жажды и болезней . Каждый день вокруг глинобитных стен Смары на глазах у мальчика появлялись новые шатры . Всё новые ряды суконных палаток окружали городские стены. Каждый вечер , с наступлением темноты , Hyp видел путников , бредущих к становью в облаках пыли . Никогда еще он не встречал такого многолюдства . Слышался неумолчный гул мужских и женских голосов , пронзительные вопли детей , их плач ; они смешивались с криками погонщиков коз и овец , грохотом упряжек , ворчанием верблюдов . Странный , непривычный Нуру запах поднимался от песка , налетал вместе с порывами вечернего ветра ; то был крепкий запах , едкий и в то же время сладкий , запах кожи , дыхания , пота множества людей . В сумерках горели костры , сложенные из древесного угля , хвороста и кизяка . Над шатрами поднимался дым жаровен . Hyp слышал , как , укачивая детей , протяжно и ласково напевают женщины. Среди вновь прибывших больше всего было стариков , женщин , детей , измученных стремительным переходом через пустыню , они были в лохмотьях , босые или в опорках . Их обожженные солнцем лица почернели , глаза горели точно угольки . Дети шли нагишом , ноги их были изранены , животы вздуты от голода и жажды. Hyp бродил по становью , протискива ясь между палатками . Его удивляло такое скопище людей , а сердце ныло ; сам не зная почему , он думал о том , что многие из этих мужчин , женщин и детей скоро погибнут. Ему встречались всё новые путники , медленно бредущие вдоль улочек , образованных шатрами . Нек оторые пришельцы с самого дальнего юга были черны , как суданцы , и говорили на языке , незнакомом Нуру . У большинства мужчин лица были закрыты покрывалом ; они носили шерстяные бурнусы , а под ними — синюю полотняную одежду и на ногах — сандалии из козьей кожи . Вооружение их составляли длинные кремневые ружья с бронзовым стволом , копья и кинжалы . Hyp сторонился , уступая им дорогу , и глядел им вслед , пока они шли к воротам Смары . Они шли поклониться великому шейху Мауле Ахмеду бен Мухаммеду аль-Фадалю , тому , ко г о прозвали Ма аль-Айнин — Влага Очей. Они рассаживались на глинобитных скамьях , окружавших двор у дома шейха . Потом , на закате , собирались с восточной стороны колодца и на коленях творили вечернюю молитву , обратившись лицом в сторону пустыни. Когда настала ночь , Hyp вернулся к шатру своего отца и сел рядом со старшим братом . В правой части палатки , лежа на кошмах между съестными припасами и вьючным седлом верблюда , вели разговор мать и сестры . Мало-помалу над Смарой воцарялась тишина , один за другим замира л и голоса людей и крики животных . На черном небе появилась полная луна — великолепный белый , ставший таким огромным диск . Ночь была холодной , хотя песок еще хранил остатки дневного зноя . В лунном свете , стремительно ныряя к земле , проносились летучие мыши . Hyp, лежа на боку , подложив под голову руку , следил за их полетом , ожидая , когда придет сон . И заснул сразу , сам того не заметив , даже не успев закрыть глаза. Он проснулся со странным чувством , будто время остановилось . Hyp поискал глазами лунный диск и , т олько убедившись , что тот начал клониться к западу , понял , что спал долго. Над лагерем царила гнетущая тишина . Лишь где-то вдали , на границе пустыни , выли дикие собаки. Hyp встал и увидел , что отца и братьев уже нет в палатке . В правой ее стороне в сумраке смутно рисовались только тела завернувшихся в кошмы женщин и детей . Hyp зашагал по песку между палатками в сторону крепостных стен Смары . В лучах луны песок был совершенно белым , с синими тенями от камней и кустов . Не слышно было ни звука , будто весь лаг е рь еще спал , но Hyp знал , что мужчины покинули шатры . Спали только дети , а женщины , закутанные в бурнусы и кошмы , сидели не шевелясь и глядели наружу . Ночная сырость пробирала до костей , утоптанный песок холодил босые ноги. Подойдя к стенам города , Hyp усл ышал гул мужских голосов . Чуть дальше , у городских ворот , он увидел часового : тот замер , сидя на корточках и прислонив к коленям длинный карабин . Но Hyp знал место , где земляная стена обрушилась , через эту брешь можно было проникнуть в город , минуя стража. Он сразу понял , что во дворе у дома шейха мужчины собрались на совет . Все они сидели на земле группами по пять-шесть человек вокруг жаровен , на которых в больших медных чайниках кипятили воду для зеленого чая . Hyp бесшумно проскользнул в их круг . Никто да же не взглянул на него . Все смотрели на группу воинов , стоявших перед дверью дома . То было несколько воинов пустыни в синей одежде — они застыли в полной неподвижности , не сводя глаз со старого человека , облаченного в простой белый бурнус с капюшоном , и с двух вооруженных юношей , которые по очереди о чем-то возбужденно говорили. С того места , где он сидел , Hyp не мог расслышать их слов из-за гудения мужских голосов , которые повторяли или обсуждали сказанное . Когда глаза его привыкли к резкому контрасту межд у мраком и красным пламенем жаровен , Hyp узнал старика . То был великий Ма аль-Айнин , которого Hyp уже видел , когда отец и старший брат приходили поклониться шейху по прибытии к колодцам Смары. Hyp спросил у соседа , кто эти двое юношей рядом с шейхом . И усл ышал в ответ : « Саадбу и Лархдаф , братья Ахмеда ад-Дехибы , которого прозвали Золотая Капля . Он скоро будет нашим истинным повелителем ». Hyp не пытался услышать слова двух молодых воинов . Он пожирал взглядом хрупкую фигуру неподвижно стоявшего между ними ста рца , чей бурнус выделялся ярким белым пятном в лунном свете. Остальные также не сводили со старца глаз , они все точно слились в этом едином взгляде , словно на самом деле речь держал он и , стоит ему подать знак , все изменится , ибо он один может даровать им закон пустыни. Но Ма аль-Айнин не шевелился . Казалось , он не слышит ни того , что говорят ему сыновья , ни непрерывного гула голосов сотен мужчин , сидящих во дворе его дома . Порой он чуть поворачивал голову и смотрел вдаль , поверх сидящих вокруг людей и земл яных стен своего города , на темное небо , туда , где высились каменные холмы. Быть может , подумал Hyp, он просто хочет , чтобы мы все вернулись в пустыню , туда , откуда пришли , и сердце Нура сжалось . Он не понимал , что говорят люди вокруг него . Небо над Смарой было бездонным , холодным , звезды утонули в светлой дымке лунного света . В этом было словно бы предвестье смерти и разорения , предвестье зловещего небытия , которое рождало тоскливую пустоту в неподвижных шатрах и в стенах города . Hyp особенно сильно ощуща л это , когда глядел на хрупкую фигуру великого шейха , словно проникая в самое сердце старика , проникая в его молчание. К Ма аль-Айнину по очереди подходили другие шейхи , вожди племен и Синие Воины . Все они говорили одно и то же голосами охрипшими от усталос ти и иссушающего зноя . Они рассказывали о христианских солдатах , захвативших южные оазисы и начавших войну с кочевниками ; рассказывали о крепостях , возводимых христианами в пустыне и преграждающих доступ к колодцам вплоть до самого берега моря . Рассказыва л и о проигранных битвах , об убитых , которых так много , что даже не упомнить их имен , о женщинах и детях , толпами бежавших на север через пустыню , о скелетах животных , валяющихся повсюду на дорогах . Рассказывали об остановленных в пути караванах — христианск ие солдаты освобождали рабов и отправляли их на юг , а туарегам платили деньги за каждого похищенного в караване раба . Рассказывали о захваченных товарах и стадах , о разбойничьих шайках , наводнивших пустыню одновременно с христианами . Рассказывали о войска х христиан , у которых проводниками служат негры с юга и которые так многочисленны , что растянулись по песчаным холмам до самого горизонта . О всадниках , которые окружают шатры кочевников и на месте убивают всех , кто оказывает им сопротивление , а детей уводя т с собой , чтобы отдать их в христианские школы в крепостях на побережье . И , слушая их рассказы , другие мужчины подтверждали : « Клянусь Аллахом , это правда » , и гул голосов становился громче , он прокатывался по площади , подобный шуму налетевшего ветра. H yp слушал то нарастающий , то убывающий гул голосов , подобный ветру пустыни , что пробегает по барханам , и горло его сжималось : он чувствовал , что над городом и над всеми этими людьми нависла смертельная угроза , угроза , которой он еще не понимал. Почти не ми гая , смотрел он теперь на белый силуэт старца , неподвижно стоявшего между сыновьями , несмотря на усталость и ночной холод . Hyp думал , что только Ма аль-Айнин в силах изменить течение этой ночи , одним мановением руки успокоить гнев толпы или , наоборот , нес к олькими словами , которые будут передавать из уст в уста , разжечь его , всколыхнув волну горечи и ярости . Все мужчины , как и Hyp, глядели на него воспаленными от усталости и лихорадки глазами с обострившимся от пережитых страданий вниманием . Кожа у них заду б ела от солнечных ожогов , губы иссушил ветер пустыни . Они сидели почти не шевелясь , не сводя глаз с Ма аль-Айнина , ожидая одного только знака . Но шейх , казалось , не замечал ничего . Взгляд его был неподвижен и устремлен вдаль , через головы людей на земляные стены Смары . Быть может , он искал ответа на людскую тревогу в глубине ночного неба , в странном туманном ореоле , окружавшем лунный диск . Hyp посмотрел вверх , туда , где обычно горят семь звезд Малой Медведицы , но ничего не увидел . Только планета Юпитер заст ы ла в холодном небе . Свет луны все окутал своей дымкой . Hyp любил звезды , отец научил его их именам с малолетства , но в эту ночь он словно бы не узнавал неба . Оно было огромным , холодным и слепым , затопленным белым лунным светом . На земле красные пятна жар о вен причудливо освещали лица мужчин . Быть может , это страх так изменил все вокруг , иссушил лица и руки мужчин , оставив от них кожу да кости , черной тенью залег в пустых глазницах ; это ночь заморозила свет людских глаз и вырыла бездонный провал в небесных г лубинах. Мужчины , стоявшие подле Ма аль-Айнина , наконец умолкли , каждый в свой черед . Hyp слышал об этих людях от отца . То были вожди грозных кланов , легендарные воины племен маакиль , ариб , улад-яхья , улад-делим , аросиин , ишергигин , воины племени регибат , чьи лица скрывались под черными покрывалами , и те , кто говорил на языке шлехов , ида-у-беляль , ида-у-мерибат , аит-ба-амран , но явились сюда и никому не известные люди , пришедшие от самых границ Мавритании , из Томбукту , те , что не захотели сесть у жаровен , а остались стоять у входа на площадь , закутавшись в бурнусы , с видом одновременно боязливым и надменным , те , что не захотели говорить . Hyp переводил взгляд с одного на другого и чувствовал , как на всех лицах проступает зловещая опустошенность , словно вот-в о т должен пробить их смертный час. Ма аль-Айнин не видел их . Он ни на кого не смотрел — разве только один раз его взгляд на мгновение задержался на лице Нура , точно шейх удивился , увидев мальчика среди многолюдного собрания мужчин . С этого мгновения , мимоле тного , как вспышка едва уловимого света , от которого сердце Нура забилось чаще и громче , мальчик стал ждать , чтобы старый шейх подал знак собравшимся перед ним воинам . Но старик оставался все так же недвижим , словно мысли его были далеко , а двое его сынов е й , наклонившись к нему , что-то тихо ему говорили . Наконец шейх извлек из своего бурнуса четки черного дерева и медленно опустился на землю , склонив голову вперед . Он начал молиться , повторяя слова , придуманные им для него одного , и сыновья его опустились н а землю рядом с ним . И тут , словно этим простым движением было сказано все , голоса умолкли , и на площади , залитой слишком ярким светом полной луны , воцарилось напряженное , ледяное молчание . Отдаленные , прежде едва уловимые звуки , доносившиеся из пустыни : ш ум ветра , треск рассохшихся камней на взгорьях , отрывистый лай диких собак — постепенно заполнили тишину . Не прощаясь , не говоря ни слова , бесшумно , один за другим мужчины вставали и покидали площадь . Они шли пыльной дорогой поодиночке , им не хотелось разг оваривать . Отец тронул Нура за плечо , и мальчик тоже встал и пошел . Но прежде чем покинуть площадь , он обернулся , чтобы посмотреть на странную хрупкую фигуру старца , который теперь , совсем один в лунном свете , повторял нараспев молитву , раскачиваясь , слов н о всадник. В последующие дни тревога в становье у ворот Смары все росла и росла . Почему — объяснить было невозможно , но все чувствовали ее , точно сердечную муку , точно угрозу . Днем жарко пекло солнце , его беспощадный свет играл на острых камнях и в руслах пересохших рек . Вдали сверкали скалистые отроги Хамады , над долиной Сегиет непрестанно рождались миражи . Каждый час прибывали всё новые толпы бежавших с юга кочевников , изнуренных усталостью и жаждой ; на горизонте их силуэты сливались со сменявшими друг д руга миражами . Путники медленно передвигали ноги в сандалиях из козьей кожи , неся на спине свой скудный скарб . Иногда за ними шли отощавшие от голода верблюды , охромевшие лошади , козы и овцы . Люди торопливо разбивали шатры на краю стана . Никто не подходил к ним , чтобы сказать слова приветствия или спросить , откуда они пришли . У некоторых на теле виднелись шрамы — следы сражений с христианскими воинами или разбойниками из пустыни ; большинство были совершенно обессилены , истощены лихорадкой и желудочными боле знями . Иногда прибывали вдруг остатки какого-нибудь отряда , поредевшего , потерявшего предводителей и женщин ; чернокожие мужчины , почти совсем нагие , в лохмотьях ; их пустые глаза горели лихорадкой и безумием . Они жадно пили воду из фонтана у ворот Смары , а потом ложились на землю в тени городских стен , словно хотели забыться сном , но глаза их оставались широко открытыми. С той ночи , когда собрался совет племен , Hyp больше не видел ни Ма аль-Айнина , ни его сыновей . Но он знал , что ропот , утихший в ту минуту , когда шейх начал молитву , на самом деле не прекратился . Только теперь ропот этот выражался не в словах . Отец , старший брат и мать Нура ничего не говорили , они отворачивались в сторону , точно не хотели , чтобы их о чем-нибудь спрашивали . Но тревога все росл а , она чувствовалась в лагерном гуле , в нетерпеливых криках животных , в шуме шагов новых пришельцев с юга , в том , как резко мужчины бранили друг друга или детей . Тревога чувствовалась и в едком запахе , запахе пота , мочи , голода , в том терпком духе , который шел от земли и от тесного становья . Тревога росла из-за скудности пищи ; несколько приперченных фиников , кислое молоко да ячменная каша — всё это съедали наспех на рассвете , когда солнце еще не появлялось над барханами . Тревога чувствовалась в грязной воде колодцев , которую взбаламутили люди и животные и которую уже не мог сдобрить зеленый чай . Давно кончились сахар и мед , финики стали твердыми как камни , а мясо — плоть верблюдов , павших от истощения , — было горьковатым и жестким . Тревога росла в пересохших глотках и кровоточащих пальцах , во время дневного зноя , когда головы и плечи мужчин наливались тяжестью , и в ночную стужу , когда у детей , завернутых в старые кошмы , зуб на зуб не попадал от холода. Каждый день , проходя мимо палаток , Hyp слышал , как голосят женщины , оплакивая тех , кто умер ночью . С каждым днем лагерь все больше охватывали гнев и отчаяние , и сердце Нура щемило все сильнее . Он вспоминал взгляд шейха , устремленный вдаль , к невидимым в ночи холмам , а потом вдруг , в мгновение , мимолетное , как вс п ышка света , скользнувший лучом по Нуру и озаривший его душу. Все они пришли издалека в Смару , словно то была конечная цель их пути . Словно теперь обещали осуществиться все их помыслы . А пришли они сюда потому , что земля уходила у них из-под ног , рушилась з а их спиной и не было у них отныне пути назад . И вот они , сотни , тысячи людей , собрались здесь , на земле , которая не могла их принять , на безводной , безлесной , голодной земле . Взгляды их то и дело устремлялись к тому , что виднелось на горизонте , к неприст у пным горным вершинам на юге , к беспредельным пустыням на востоке , к пересохшим руслам рек долины Сегиет , к высоким нагорьям на севере . И еще взгляд их терялся в бездонном безоблачном небе , где пылало слепящее солнце . И тогда тревога становилась страхом , а страх — гневом , и Hyp чувствовал , как над становьем прокатывается какая-то неведомая волна ; быть может , то был запах , поднимавшийся от палаток и со всех сторон подступавший к Смаре . Был тут еще дурман , хмель опустошения и голода , преображавший все формы и краски земные , изменявший цвет неба ; от него на раскаленных солончаках возникали громадные озера с чистой , прозрачной водой , а небесная лазурь населялась стаями птиц и роем насекомых. На заходе солнца Hyp садился у глинобитной стены и смотрел на площадь , т уда , где в ту ночь появился Ма аль-Айнин , на то ничем не отмеченное место , где шейх опустился на землю для молитвы . Иногда вместе с Нуром приходили мужчины и стояли недвижимо у ворот , глядя на красную глинобитную стену с узкими окнами . Они ничего не говор и ли , только смотрели . А потом возвращались в свои шатры. Наконец , после всех этих долгих дней , когда на земле и на небе царили гнев и страх , после долгих студеных ночей , когда люди , едва успев заснуть , просыпались вдруг без всякой причины с лихорадочно блес тящими глазами , обливаясь холодным потом , после этого бесконечно долгого времени , понемногу уносившего стариков и детей , внезапно — никто толком не знал почему — все поняли : пришла пора сниматься с места. Hyp почувствовал это еще до того , как об этом загов орила мать , до того , как старший брат сказал ему смеясь , точно все вдруг переменилось : « Завтра , а может , послезавтра , слышишь меня , мы тронемся в путь , мы пойдем на север , так объявил шейх Ма аль-Айнин , мы пойдем далеко-далеко ! » Быть может , новость эту при нес ветер , а может , пыль , а может , Hyp почуял ее , глядя на утоптанную землю на площади Смары. Новость с невиданной быстротой распространилась по всему становью , она музыкой звучала в воздухе . Голоса мужчин , крики детей , звон меди , ворчание верблюдов , топот и ржание лошадей — все это напоминало шум дождя , хлынувшего в долину и увлекающего за собой красные струи потоков . Мужчины и женщины бегали между палатками , лошади били землю копытами , стреноженные верблюды кусали свои путы — так велико было нетерпение . Н евзирая на обжигающий зной , женщины разговаривали и перекрикивались , стоя у палаток . Никто не смог бы сказать , кто первым принес новость , но все повторяли пьянящие слова : « Мы тронемся в путь , мы тронемся в путь на север ». Глаза отца Нура сверкали каким-то лихорадочным восторгом : — Мы скоро тронемся в путь , так сказал наш великий шейх , мы скоро тронемся в путь. — Куда ? — спросил Hyp. — На север , через горы Дра , к Сусу , Тизниту . Там нас ждет вода и земля , ее хватит на всех , это сказал сын Ма аль-Айнина , Мауля Хиба , наш истинный повелитель , и Ахмед аш-Шамс это подтвердил. Мужчины группами шли между палатками , направляясь к Смаре , водоворот подхватил и Нура . Красная пыль взвивалась из-под их ног , из-под копыт животных , облаком стояла над становьем . Уже слышались первые ружейные выстрелы , и едкий запах пороха вытеснял запах страха , царивший над лагерем до сих пор . Hyp шел вперед , ничего не видя , мужчины толкали его , прижимали к стенам шатров . Пыль сушила горло , разъедала глаза . Немилосердно жгло солнце , прорезая т олщу пыли белыми сполохами . Некоторое время Hyp брел наугад , вытянув вперед руки . Потом рухнул на землю и вполз в какую-то палатку . В ее полумраке он пришел в себя . В глубине палатки , у самой стенки , завернувшись в синий бурнус , сидела старуха . Увидев Нур а , она сначала приняла его за воришку и стала выкрикивать ругательства , бросая ему в лицо камни . Потом она подползла ближе и увидела на покрытых пылью щеках красные бороздки слез. — Что с тобой ? Ты болен ? — спросила она уже ласковей. Hyp покачал головой . Же нщина подползла к нему на четвереньках. — Ты , верно , болен , — сказала она . — Погоди , я дам тебе чаю. Она налила ему чаю в медную кружку. — На , выпей. Обжигающий чай подкрепил Нура. — Мы скоро уйдем отсюда , — сказал он не совсем уверенным голосом. Старуха в нимательно поглядела на него . Потом пожала плечами. — Да , так они все говорят. — Это великий день для нас , — сказал Hyp. Но , похоже , старуха не считала , что это такая уж важная новость ; как видно , она была слишком стара. — Ты , быть может , и дойдешь до тех мест на севере , о которых они говорят . А я умру по дороге . — И она повторила : — Я умру по дороге , я не дойду. Немного погодя Hyp выбрался из палатки . Проходы между шатрами вновь опустели , точно все живое покинуло стан . Но в темной глубине палаток Hyp различал очертания человеческих фигур , то были старики , больные , которых трясло , несмотря на жару , молодые женщины , державшие на руках младенцев и вперившие в пространство ничего не видящие , печальные глаза . И снова сердце Нур а сжалось : под сенью шатров веяло смертью. По мере того как он приближался к стенам города , все громче звучала ритмичная музыка . Перед воротами Смары вокруг музыкантов широким полукругом столпились женщины и мужчины . Hyp услышал пронзительный голос флейт , к оторый звучал то громче , то тише , потом и вовсе умолк , между тем как барабаны и трехструнные скрипки неустанно повторяли одну и ту же фразу . Глубокий мужской голос заунывно тянул какую-то андалузскую песню , но слов ее Hyp разобрать не мог . Над красным гор о дом простиралось ярко-синее безоблачное и безжалостное небо . Сейчас должно было начаться празднество , обычное перед выступлением в поход ; оно продлится до утра , а может , и до следующего дня . В воздухе будут реять флаги , всадники начнут скакать вокруг креп о стных стен и стрелять в воздух из длинноствольных ружей , а женщины — вскрикивать вибрирующими , точно тремоло погремушек , голосами. Нура захватил хмельной дурман музыки и танца , и он позабыл о тени смерти , витавшей под сводами шатров . Он как бы уже начал св ой путь к высоким северным скалам , туда , где начинаются нагорья , туда , где нарождаются светлые реки , воды , которых еще никто никогда не видел . И все же тоска , поселившаяся в нем с той минуты , когда он увидел прибывающие толпы кочевников , по-прежнему гнезд и лась где-то в глубине его души. Ему хотелось увидеть Ма аль-Айнина . Он обогнул толпу , надеясь встретить шейха среди поющих мужчин , но того в толпе не было . Тогда Hyp направился к городским воротам . Он проник в город через тот же провал , которым воспользова лся в ночь совета . Утоптанная площадь была безлюдна . Стены дома , где жил шейх , сверкали в солнечном свете . На белой поверхности вокруг двери красной глиной были нанесены диковинные рисунки . Hyp долго разглядывал их , разглядывал изъеденные ветром стены . По т ом зашагал к центру площади . Земля под его босыми ногами была раскаленной и жесткой , словно каменные плиты в пустыне . Здесь , в этом пустынном дворе , звуки флейт почти не были слышны , словно Hyp перенесся на другой край света . Мальчик шел к центру площади, а мир вокруг него рос и становился огромным . Hyp отчетливо слышал , как бьется кровь в жилах на шее и висках , и казалось , стук его сердца отдается даже в земле под его ногами. Подойдя к глинобитной стене в том самом месте , где старец творил молитву , Hyp рас простерся ниц , прильнув лицом к земле , не шевелясь , ни о чем не думая . Пальцы его вцепились в землю , как если бы он повис на краю высоченной скалы , в рот и ноздри забилась пыль , имевшая привкус праха. Прошло много времени , прежде чем Hyp осмелился поднять голову , и тут он увидел белый бурнус шейха. — Что ты здесь делаешь ? — спросил Ма аль-Айнин . Голос его был очень тихим и далеким , словно доносился с другого конца площадки. Hyp смутился . Он привстал на колени , но не поднял склоненной головы : он не решался в зглянуть на шейха. — Что ты здесь делаешь ? — повторил старик. — Я ... я молился , — ответил Hyp. И добавил : — Хотел молиться. Шейх улыбнулся : — И не смог ? — Нет , — просто ответил Hyp. Он коснулся рук старца : — Прошу тебя , благослови меня во имя Аллаха ! Ма ал ь-Айнин провел руками по волосам Нура , легонько помассировал ему затылок . Потом поднял мальчика и поцеловал его. — Как тебя зовут ? — спросил он . — Не тебя ли я видел в ночь совета ? Hyp назвал свое имя , имя своего отца и своей матери . При этом последнем име ни лицо Ма аль-Айнина просияло. — Стало быть , твоя мать происходит из рода Сиди Мухаммеда , по прозванию Аль-Азрак , Синий Человек ? — Он приходился моей бабке дядей по матери , — сказал Hyp. — Стало быть , ты и в самом деле из рода шерифов Шериф ( араб. шар иф — честный , благородный ) — в мусульманских странах почетное звание лиц , возводящих свою родословную к основателю ислама — Мухаммеду. , — сказал Ма аль-Айнин . И долго молчал , вперив взгляд серых глаз в глаза Нура , словно что-то вспоминая. А потом стал ра ссказывать о Синем Человеке , которого повстречал у оазисов юга , по ту сторону скалистой Хамады , в далекие времена , когда в этой долине не было ничего , не было даже самого города Смара . Синий Человек обитал в хижине из камней и веток на краю пустыни , не ст р ашась ни людей , ни зверья . Каждое утро у дверей своей хижины он находил финики , миску кислого молока и кувшин свежей воды — это Аллах хранил его и заботился о его пропитании . Когда Ма аль-Айнин пришел проситься к нему в ученики , Синий Человек отказал . Целы й месяц Ма аль-Айнин спал у дверей его хижины , но Синий Человек не сказал ему ни слова и даже ни разу не взглянул в его сторону . Только оставлял ему половину фиников и кислого молока , и никогда Ма аль-Айнин не едал такой сытной пищи , а что до воды из кувш и на — она в одно мгновение утоляла жажду и наполняла радостью , потому что то была самая чистая вода , собранная из прозрачной росы. Но прошел месяц , и шейх все-таки загрустил , ведь Аль-Азрак так ни разу и не взглянул на него . И тогда он решил вернуться домой : Аль-Азрак счел его недостойным служить Аллаху , подумал он . Без надежды пустился он в путь к родной деревне , как вдруг увидел , что на дороге его поджидает какой-то человек . Это был Аль-Азрак . « Почему ты меня покинул ? » — спросил он Ма аль-Айнина . А потом п редложил побыть с ним в том самом месте , где они встретились . Много месяцев прожил с ним рядом Ма аль-Айнин , и в один прекрасный день Синий Человек сказал , что больше ничему не может его научить . « Но ты еще ничему не учил меня » , — возразил Ма аль-Айнин . То гда Аль-Азрак указал ему на блюдо с финиками , на миску с кислым молоком и кувшин с водой : « Разве я не делился с тобою всем этим с тех пор , как ты сюда пришел ? » И он указал ему рукой на север , туда , где лежала долина Сегиет-эль-Хамра , и велел построить там священный город для своих сыновей , и даже предсказал , что один из них станет повелителем юга . И тогда Ма аль-Айнин с семьей покинул родную деревню и построил город Смара. Кончив рассказ , шейх еще раз поцеловал Нура и скрылся во мраке своего дома. На друго й день , на заходе солнца , Ма аль-Айнин вышел из дома , чтобы сотворить последнюю молитву . Взрослые обитатели шатров почти не ложились спать , они всё время пели , пристукивая в такт ногами по земле . Для них уже начался великий переход через пустыню , и дурман н ый хмель долгого пути через пески уже проник в их тело , пустыня уже напоила их своим знойным дыханием , уже рождала миражи перед их глазами . Никто не забыл перенесенных страданий , жажды , беспощадного солнца , накаляющего камни и бескрайние пески , горизонта, который все отступает и отступает вдаль . Никто не забыл неутолимого голода , голода всеобъемлющего , когда ты истосковался не только по пище , но и по надежде , по свободе , по всему , чего ты лишен , и оттого земля уходит у тебя из-под ног ; голод этот толкает т е бя вперед в тучах пыли , среди отупевших стад , гонит вверх по склону холма до самого гребня , чтобы оттуда ты вновь брел вниз , видя перед собой бесконечную череду таких же холмов. Ма аль-Айнин снова опустился на землю посреди площади перед домиками , побеленными известкой . Но в этот раз по обе стороны от него сидели вожди . Нура и его отца он посадил рядом с собой , а старший брат Нура и его мать остались в толпе . Все обитатели палато к — мужчины и женщины — образовали на площади полукрут , некоторые сидели на земле , завернувшись в шерстяные бурнусы , чтобы уберечься от ночного холода , другие стояли или ходили вдоль стен , окружавших площадь . Музыканты наигрывали печальную мелодию , пощипыва я струны гитар и ударяя кончиком указательного пальца по маленьким земляным барабанам. Из пустыни налетал шквалистый ветер , швыряя в лица обжигавшие кожу песчинки . Небо над площадью было темно-синим , почти черным . Вокруг Смары царило бесконечное безмолвие, безмолвие красных каменистых холмов , безмолвие глубокой ночной синевы . Словно никогда и не было на свете других людей , кроме тех , что заточены здесь , в этой маленькой земляной воронке , прикованные к этой красной земле вокруг лужицы серой воды . Во всем ос т альном мире были только камень , да ветер , да волнистые пески , да соль , а дальше — море или пустыня. Когда Ма аль-Айнин стал читать свой зикр Зикр — многократное произнесение молитвенной формулы , содержащей имя Аллаха. голос его в безмолвии площади зв учал странно , словно отдаленный призывный крик козленка . Он читал молитву почти шепотом , раскачиваясь взад и вперед , но безмолвие , царившее на площади , во всем городе , во всей долине Сегиет-эль-Хамра , питалось бездонностью ветра , которым дышала пустыня , и голос старика разносился четко и внятно , как голос молодого животного. Hyp, весь дрожа , слушал этот долгий призыв . Мужчины и женщины на площади замерли в неподвижности , взгляд каждого был словно бы обращен в себя. На западе , над утесистыми изломами Хамады, широким красным пятном расплылось заходящее солнце . Гигантские тени вытянулись на земле , и вот уже они , словно прибывающая вода , слились в одну. « Хвала Аллаху , Аллаху всесущему , Аллаху вечному , хвала Тому , Кто не имеет ни отца , ни сына , Кто не нуждается в опоре , Единому , Единственному , хвала Тому , Кто направляет нас на путь прямой , ибо посланники Его явились возвестить нам истину... » Голос Ма аль-Айнина дрожал , как язычок пламени , в конце каждой фразы , точно ему не хватало дыхания , и однако каждый слог чис то , долго и раздельно звучал среди общего безмолвия. « Хвала Аллаху , единственному деятелю , единственному владыке нашему , всеведущему , всевидящему , всепроникающему и всевластному , слава Тому , Кто равно дарует добро и зло , ибо слово Его — единое прибежище , а воля Его — единое упование во зле , чинимом людьми , в смерти , в болезнях , в несчастьях , сотворенных от начала мира... » Ночь медленно растекалась по земле , по песчаным ложбинам , подкрадывалась к подножию глинобитных стен , где неподвижно застыли люди , к свод ам шатров , к ямам , где спали собаки , к сине-зеленым глубинам колодцев. « Имя Его — имя заступника , имя Того , Кто явлен мне , Кто дарует мне силы , ибо нет ничего превыше имени Его , с именем Его мне нет нужды бояться врагов моих , идя в бой , я называю про себя имя Его , ибо имя Его царит на земле и на небе... » Солнечный свет на небе отступал на запад , а из недр земли вверх по утоптанному песку поднимался холод , леденя ноги сидевших на земле людей. « Хвала Аллаху вездесущему , ибо нет силы и власти , кроме как от Алл аха , великого , всевышнего , великого , всевышнего , хвала Тому , Кто не принадлежит ни земле , ни небу , Кто не доступен ни взгляду моему , ни разуму , Тому , Кто меня знает , но Кого мне не дано постичь , Аллаху великому , Аллаху всемогущему... » Голос Ма аль-Айнина р азносился далеко по пустыне , словно долетая до самых границ этой скорбной земли , он уходил за песчаные гряды и расселины , за безжизненные нагорья и иссохшие долины и достигал уже новых земель , по ту сторону гор Дра , достигал полей , засеянных пшеницей и пр о сом , где люди смогут наконец найти себе пропитание. « Хвала Всемогущему , хвала Всесовершенному , ибо нет Бога , кроме Аллаха , всемудрого и всевластного , всесильного и милосердного , всеблагого и всеведущего , Того , Чьи дары не оскудевают , Единственного , Кто щед р и благодетелен , Того , Кто повелевает небесным воинством и воинством земным , всесовершенному и милостивому... » Слабый и далекий голос доходил до сердца каждого мужчины , каждой женщины , проникал до самой глубины их души , и им казалось , будто он исходит из их собственной гортани , будто , изливая рвущуюся из груди песнь , он впитал в себя их мысли и слова. « Слава и хвала Вечному , слава и хвала Бессмертному , Тому , Чье существование превыше всего , ибо Он всеведущ и вездесущ... » Ма аль-Айнин вбирал всей грудью воз дух , потом с силою выдыхал его , почти не шевеля губами , закрыв глаза и раскачиваясь , точно ствол дерева под порывами ветра. « О Аллах , владыка наш , Аллах всечудный , светоч света , звезда в ночи , тень тени , о Аллах , единая истина , единый глагол ! Слава и хвала Тому , Кто бьется в нашем бою , слава и хвала Тому , Чье имя повергает в прах наших врагов , всесильному судии в День судный... » И вот уже , сами того не замечая , мужчины и женщины повторяют слова зикра , их голоса подхватывают славословие всякий раз , когда за мирает дрожащий голос старца. « Он велик , Он всемогущ , Он всесовершенен , единый Бог и владыка наш , Тот , Чье имя запечатлено в плоти нашей , всепочитаемый , благословенный , явивший себя , Тот , Кто превыше всех , Тот , Кто изрек : « Я был сокровище потаенное , Я поже лал , чтобы узнали Меня , и для того сотворил творения Свои... » Он велик , нет Ему ни равных , ни соперников , Он начало всего сущего , Он творец всего сущего , Он бесконечный , всевластный , всевидящий , всеслышащий , всемудрый , всесовершенный , Тот , Кому нет равных... Он велик и прекрасен в сердцах правоверных , Он чист в сердцах тех , кто познал Его , Он превыше всего в душе тех , кто прикоснулся мудрости Его , Он властитель наш , владыка владык... Нет Ему ни равных , ни соперников , Он Тот , Кто обитает на вершине высочайше й горы , обитает в песках пустыни , обитает в море , в небесах , в воде , Он указующий путь в ночи и в звездах... » И вот , сами того не замечая , музыканты начали играть , и парящая их музыка перекликалась с голосом Ма аль-Айнина то пронзительными переливами , то г лухим бормотанием мандолины , треском маленьких барабанов , и вдруг , словно птичий крик , в нее врывалась чистая мелодия тростниковых флейт. Голос старика и песня свирелей теперь вторили друг другу , словно говорили об одном и том же , перекрывая голоса людей и глухие их шаги по утоптанной земле. « Нет Ему ни равных , ни соперников , ибо Он всемогущ , Тот , Кто не был сотворен , свет , от которого воссияли другие светильники , пламень , возжегший другие пламена , первородное солнце , первая звезда ночная , рожденный прежде всякого рождения , дарующий жизнь и смерть всему сущему на земле , созидающий и истребляющий тварей Своих... » И вот толпа начала приплясывать с исступленными криками : « Слава Аллаху ! » Люди трясли головой и воздевали ладони к черному небу. — Это Он возвестил истину всем святым , Он благословил пророка Мухаммеда , Он даровал власть и слово пророку нашему , Посланнику Аллаха на земле... — Слава Аллаху ! — Хвала Аллаху , хвала Аллаху , вездесущему , всесовершенному , Он тайная тайных , Он Тот , Кто запеча тлен в нашем сердце , всевышний , вездесущий... — Слава Аллаху ! — Хвала Аллаху , ибо мы создания Его , мы бедны , мы невежественны , мы слепы , глухи и несовершенны... — Слава Аллаху ! Слава ! — О Ты , Кому ведомо все , открой нам истину ! О Ты , всеблагой , всемилостив ый , всепрощающий , милосердный , Ты , Чье бытие есть начало начал ! — Слава Аллаху ! — Хвала Аллаху , владыке нашему , всеблагому , всемогущему , всепобеждающему , всеславному , Тому , Кто предшествует всему сущему , вечному , вездесущему и единому , победившему всех вра гов Своих , Тому , Кто все ведает , все видит , все слышит , вечному , всемудрому , всемогущему свидетелю деяний наших , творцу единому и вездесущему , всевидящему , всеслышащему , прекрасному , милосердному , всесильному , всесовершенному , великому , вездесущему... Голо с Ма аль-Айнина поднялся теперь до крика . И вдруг умолк , оборвался , точно ночная песня цикады . И тогда умолкли звуки других голосов и грохот барабанов , затихли гитары и флейты , и снова воцарилось долгое зловещее молчание , от которого сжимало виски и колот и лось сердце . Глазами , полными слез , Hyp смотрел на старца , склонившегося к земле и закрывшего лицо руками ; душу мальчика клинком пронзил неведомый дотоле ужас отчаяния . Но тут запел третий сын Ма аль-Айнина — Лархдаф . Сильный голос его заполнил площадь , но в нем не было просветленной чистоты Ма аль-Айнина — в нем звучали гневные ноты , и музыканты тотчас заиграли снова. — О Аллах , Аллах ! Внемли свидетелям истины и веры , сподвижникам Мауля бу Азза и Беккайа , сподвижникам его из Гудфиа , выслушай памятные слова , изреченные господином нашим шейхом Ма аль-Айнином ! Гул толпы внезапно вылился в единый крик : — Слава нашему шейху Ма аль-Айнину , слава посланнику Аллаха ! — Слава Ма аль-Айнину ! Слава сподвижникам Гудфиа ! — О Аллах , внемли голосу сына его , шейха Ахмеда , т ого , кого прозвали аш-Шамс , что значит Солнце , внемли голосу сына его Ахмеда ад-Дехибы , того , кого прозвали Золотая Капля , Маули Хибы , истинного повелителя нашего ! — Слава им ! Слава Мауле Хибе , нашему повелителю ! Хмельное возбуждение снова охватило толпу ; казалось , хриплый голос юноши разбудил ее гнев и прогнал усталость. — О Аллах , Аллах ! Яви благоволение Свое ученикам Твоим и ревнителям ! Яви милость Свою великим и славным ! Яви милость Свою поборникам любви и истины ! Яви милость Свою поборникам верности и чистоты ! Да явит Аллах милость Свою вождям , воинам и властителям ! Да явит Аллах милость Свою святым , благословенным , служителям веры ! Да явит Аллах милость Свою беднякам , странникам , обездоленным ! Да ниспошлет нам Аллах великое благословение Свое ! Рев толп ы нарастал , стены домов сотрясались от гула голосов , выкрикивавших славные имена , чтобы навеки запечатлеть их в памяти , запечатлеть на холодной , голой земле и в звездном небе. — Да пребудет с нами , о Аллах , великое благословение пророка Твоего и благослове ние пророка Ильяса , благословение аль-Кадира , испившего от самого источника жизни , о Аллах , и благословение Увейса Карни , о Аллах , и великого Абд аль-Кадира аль-Жилани , святого из Багдада , посланца Бога на земле , о Аллах... Имена эти звенели в молчании ноч и , покрывая звуки музыки , которая нашептывала и трепетала , незаметная , как дыхание. — Все жители земли и жители моря , о Аллах , жители севера и юга , о Аллах ! Жители востока и запада , о Аллах ! Жители небес и земли , о Аллах... Как прекрасны были эти памятные слова , они пришли из пустыни , из ее дальней дали , и находили путь к сердцу каждого мужчины , каждой женщины , словно то была греза , которая оживает вновь. — О Аллах , ниспошли нам великое благословение шейхов Абу Яза , Яланура , Абу Мадьяна , Мааруфа , аль-Юнаида , аль-Халая , аль-Шибли , великих святых города Багдада... Луна медленно всплывала над каменистыми холмами на востоке долины , Hyp глядел на нее , раскачиваясь взад и вперед и вперив взгляд немигающих глаз в темные небесные глубины . Посреди площади шейх Ма аль -Айнин по-прежнему сидел , низко склонившись и касаясь головой земли , — белоснежная , почти прозрачная фигура . Только его худые пальцы шевелились , перебирая четки из черного дерева. — Ниспошли нам , о Аллах , благословение праведников : аль-Хальви , того , что пл ясал для детей , ибн Хауари , Тсаури , Юнуса ибн Улейда , Басра , Абу Язрда , Мухаммеда ас-Сагира ас-Сухайли , который проповедовал твое слово , Абдасалама , Газали , Абу Шухайба , Абу Махди , Малика , Абу Мухаммеда Абдальазиза айт Тобба , святого из города Марракеша , о Аллах ! Хмель воспоминаний таился в самих именах , они были подобны очам созвездий , в далеком их взгляде собравшиеся здесь , на холодной площади , люди черпали свою силу. — Аллах , о Аллах , ниспошли нам благословение всех последователей Твоих , приверженцев и р евнителей воинства победы Твоей , Абу Ибрахима Тунси , Сиди бель Аббаса Себти , Сиди Ахмеда аль-Харитси , Сиди Якира , Абу Закри Яхья ан-Навани , Сиди Мухаммеда бен Исса , Сиди Ахмеда ар-Рафаи , Мухаммеда бен Слимана аль-Язули , великого шейха , посланца Аллаха на з емле , святого из города Марракеша , о Аллах ! Одно за другим повторяли они эти имена — имена людей , имена звезд , имена песчинок , уносимых ветром пустыни , имена бесконечных дней и ночей по ту сторону смерти. — Аллах , о Аллах , ниспошли нам благословение всех Твоих Посланников на земле , тех , кто постиг тайное , кто познал жизнь и прощение , всех тех , кого Ты поставил над нами на земле , на море и на небесах , Сиди Абдеррахмана , прозванного Сахаби , сподвижника пророк а , Сиди Абд аль-Кадира , Сиди Эмбарека , Сиди Бельхайра , который выдоил козла , Лаллы Мансуры , Лаллы Фатимы , Сиди Ахмеда аль-Харусси , превратившего разбитый кувшин в целый , Сиди Мухаммеда , прозванного Аль-Азраком , Синим Человеком , который на путь истинный нап р авил великого шейха Ма аль-Айнина , Сиди Мухаммеда аш-Шейха аль-Камеля , непогрешимого , и всех тех , кого Ты поставил над нами на земле , на море и на небесах... И снова воцарилось молчание , уже опьяняющее и светоносное . Время от времени свирели вновь выводили свою мелодию , выпевали ее , потом стихали . Мужчины один за другим поднимались и отходили к воротам . Только Ма аль-Айнин сидел в прежней позе , склонившись вниз и вглядываясь в какую-то невидимую точку на земле , залитой белым светом луны. Когда начался танец , Hyp встал и присоединился к толпе . Мужчины , оцепив площадь плотным и широким полукругом , не двигаясь с места , дробно стучали по твердой земле босыми ногами . Они с такой страстью выкликали имя Аллаха , точно , страдая , истязали себя в едином мучительном по р ыве . Каждому возгласу « Слава Аллаху ! » вторил удар барабана . И женщины тоже кричали , и голоса их вибрировали. Казалось , эта музыка проникала в самую толщу холодной земли , уходила в самую глубину черного неба , сливалась с сиянием луны . Исчезло время , исчезло горе . Мужчины и женщины били о землю носками и пятками , повторяя непобедимый клич « Слава Аллаху ! Хвала Всевышнему ! Ую-ю-ю ! » , и поворачивали голову направо , налево , направо , налево , и музыка , которая переполняла их , выплескивалась из их глоток и летела в д альнюю даль к горизонту . Хриплое , прерывистое дыхание словно поднимало их ввысь , в полет над гигантской пустыней , сквозь ночь , к бледным пятнам зари по ту сторону гор , над уэдом Уэд — высохшее русло реки. Сус , в Тизнит , к долине Фес. « Слава Аллаху ! » — выкрикивали хриплые голоса мужчин , пьяневших от глухого стука барабанов , от стенания тростниковых флейт , а сидевшие на земле женщины раскачивались взад и вперед , ударяя ладонями по тяжелым серебряным и бронзовым монистам . Голоса их временами переливались, как флейты , почти на пределе человеческих возможностей , и вдруг обрывались . И тогда мужчины полузакрыв глаза , откинув голову назад , снова начинали хрипло чеканить : « Слава Аллаху ! Ую-ю-ю ! Хвала Всевышнему ! » И в исступленном звуке их голосов было что-то све рхъестественное , он раскалывал реальный мир , но в то же время успокаивал , подобно звукам гигантской пилы , что снует туда-сюда , вгрызаясь в ствол дерева . Каждый мучительный и глубокий выдох словно еще больше углублял рану небосвода , которая соединяла людей со Вселенной , смешивала кровь их и лимфу . Каждый певец все быстрее выкрикивал имя Божье , точно ревущий бык вытянув шею , на которой , как натянутые канаты , вздувались жилы . Свет жаровен и белое сияние луны освещали качающиеся тела , и казалось , облака пыли т о и дело прорезает молния . Шумное дыхание становилось все чаще , неподвижные губы , приоткрытые рты исторгали почти безмолвные призывы , и на площади в провале пустынной ночи слышались теперь только выдохи голосовых мехов : « Х-х ! Х-х ! Х-х ! Х-х ! » Слова иссякли . Теперь они были не нужны , могучий вихрь дыхания связывал людей прямо с сердцем земли и небес , точно самый ритм его , учащаясь , стирал дни , ночи , месяцы , смену времен года , стирал даже безысходное пространство и приближал конец всех странствий , конец всех в р емен . Велико было страдание , от неистовых выдохов дрожали тела , расширялась грудь . В середине полукруга , образованного мужчинами , танцевали женщины : двигались одни только их босые ступни , а тела были неподвижны , чуть отведенные от корпуса руки слегка подр а гивали . Под ударами глухо отбивающих ритм пяток земля издавала непрерывный гул , словно по ней двигалось целое войско . Рядом с музыкантами воины юга под черными покрывалами подпрыгивали на месте , высоко вскидывая колени , точно пытающиеся взлететь огромные п тицы . Потом мало-помалу движение стало замирать в ночной тьме . Один за другим мужчины и женщины опускались на землю , вытянув перед собой руки , ладонями обращенные к небу , только хриплое их дыхание извергало в безмолвие все те же нескончаемые возгласы : « Х-х ! Х-х !Ую-ю-ю !..Х-х ! Х-х ! » В этом истошном хрипе была такая сила , такая мощь , словно все они уже унеслись далеко от Смары , взмыв в небеса , подхваченные ветром , смешавшись с лунным светом и тончайшей пылью пустыни . Рухнуло безмолвие , рухнуло одиночество . Дых ание людей заполнило ночь , насытило Вселенную. В пыли , посреди площади , ни на кого не глядя , сидел Ма аль-Айнин . Пальцы его сжимали зерна деревянных четок и при каждом выдохе толпы роняли одно из них . Он был средоточием этого дыхания , тем , кто указал людям путь в пустыне , кто предначертал каждую смену ритма . Он ничего более не ждал . Никого не вопрошал . Он и сам дышал теперь , подчиняясь дыханию молитвы , словно у него была одна общая гортань , общая грудь со всей толпой . Дыхание ее уже отверзло дорогу к север у , к новым землям . Старец более не чувствовал ни старости своей , ни усталости , ни тревоги . В нем жило дыхание , которое вдохнули в него все эти губы , дыхание сокрушительное и в то же время нежное , раздвинувшее пределы его существования . Толпа не глядела бол ь ше на Ма аль-Айнина . Закрыв глаза , чуть отстранив от тела руки , воздев лицо к ночи , она уже парила , уже летела к северу. Когда на востоке над каменистыми холмами забрезжил день , мужчины и женщины потянулись к палаткам . Несмотря на хмельное бдение последних дней и ночей , никто не чувствовал усталости . Мужчины оседлали лошадей , свернули большие суконные палатки , навьючили верблюдов . Солнце еще стояло невысоко в небе , когда Hyp и его брат зашагали по пыльной дороге к северу . На спине они несли тюки с одеждой и съестным . Впереди них по дороге шли взрослые , шли дети , и облако серой и красной пыли уже начало вздыматься к синему небу . Где-то позади , у ворот Смары , окруженный верховыми Синими Воинами , окруженный сыновьями , Ма аль-Айнин провожал взглядом длинный кар а ван , протянувшийся через пустынную равнину . Потом , плотнее запахнувшись в белый бурнус , он тронул ногой шею своего верблюда . Медленно , не оглядываясь , уходил он все дальше от Смары , уходил навстречу своей гибели. Счастье Над землей поднимается солнце , н а сером песке , на пыльной дороге удлиняются тени . У моря замерли дюны . Низенькие сочные растения колышутся на ветру . В ярко-синем стылом небе ни птицы , ни облака . Только солнце . Но утренний свет еще зыбок , точно немного робеет. По дороге , защищенной грядой серых дюн , медленно идет Лалла . Вот она останавливается и разглядывает что-то на земле . Или сорвет сочную былинку и растирает в пальцах , чтобы вдохнуть ее нежный и пряный аромат . Темно-зеленые блестящие растения похожи на водоросли . А вот на зонтике цику т ы сидит большой золотистый шмель , и Лалла бежит за ним вдогонку . Впрочем , она не подходит к нему слишком близко — побаивается . Зато , когда шмель взлетает , она мчится следом , протягивая к нему руки , словно и вправду хочет его поймать . Но это она просто игра ет. Здесь повсюду , насколько хватает глаз , лишь одно — ослепительное небо . Дюны содрогаются под натиском морских волн , но самого моря не видно , только слышно . Низенькие сочные кустарники блестят от соли , выступающей на них , словно пот . Там и сям мелькают н асекомые : светлая божья коровка , оса диковинного вида с такой тоненькой талией , что кажется , будто ее рассекли надвое , старая сколопендра , оставляющая в песке узкие следы , и еще отливающие металлическим блеском плоские мушки — они норовят сесть на ноги или на лицо девочке , чтобы полакомиться солью. Лалла знает все тропки , все ложбинки в дюнах . Она могла бы бродить здесь с закрытыми глазами и в любую минуту сказать , где находится , едва потрогав землю босой ногой . Иногда ветер , перемахнув через ограду дюн , шв ыряет ей в лицо пригоршни игл и путает ее черные волосы . Платье Лаллы прилипает к влажному телу , приходится с силой тянуть его , чтобы отклеить. Лалла знает все тропки : и те , что пролегают в кустарниках вдоль серых дюн и теряются вдали ; и те , что , описав кр ивую , возвращаются вспять ; и те , что не ведут никуда . И все же всякий раз , когда она бродит здесь , ей открывается что-то новое . Сегодня это золотой шмель , который увлек ее далеко-далеко , туда , где кончаются дома рыбаков и лагуна со стоячей водой . Потом ср е ди кустарников она нашла какой-то заржавленный металлический остов , грозно выпустивший когти и выставивший рога . А подальше , в песке на дороге , увидела маленькую жестянку без этикетки — в крышке с каждой стороны были пробиты по две дырочки. Лалла идет даль ше медленно-медленно , так пристально вглядываясь в серый песок , что даже глазам становится больно . Она рассматривает землю , полностью углубившись в это занятие , ни о чем больше не думая , даже на небо не глядит . А потом устраивается под раскидистой сосной, на мгновение смежив веки. Обняв руками колени , она тихонько раскачивается взад и вперед , а потом из стороны в сторону , напевая французскую песенку , которая состоит из одного только слова : « Сре-ди-зем-но-мо-о-рье... » Лалла не знает , что это значит . Песенку она услышала однажды по радио и запомнила только одно слово , но оно ей очень нравится . Вот почему по временам , когда ей хорошо , а делать нечего или , наоборот , когда ей немного грустно без всякой причины , она напевает это слово , иногда тихонько , для себя , т аким приглушенным голосом , что и сама почти не слышит , а иногда очень громко , чуть ли не во все горло , чтобы разбудить эхо и прогнать страх. Сейчас она поет тихонько , потому что счастлива . Большие красные муравьи с черными головками ползают по сосновым игл ам и , чуть поколебавшись , карабкаются вверх по травинкам . Лалла отодвигает их сухим прутиком . Ветер приносит запах листвы , смешанный с терпким запахом моря . Иногда маленькие песчаные смерчи взметаются вверх , столбики их на мгновение удерживаются на гребне дюны и вдруг рушатся , осыпая игольчатыми брызгами лицо и ноги девочки. Лалла прячется в тени большой сосны , пока солнце не поднимается высоко в небо . Тогда она не торопясь идет назад в Городок . Она различает на песке свои же собственные следы . Следы кажутс я меньше и уже ее ступней , но Лалла , обернувшись , сравнивает их с новыми следами : нет , это все-таки ее нога . Передернув плечами , она пускается бегом . Чертополох колет ей пальцы . Она прихрамывает , ей приходится то и дело останавливаться , чтобы извлечь колю ч ки из большого пальца. Но стоит только остановиться , и со всех сторон выползают муравьи . Они , точно шпионы , проскальзывают между камней , бегут по искрящемуся под солнцем серому песку . И все-таки Лалла любит их . Любит она и неповоротливых сколопендр , и крас новато-коричневых майских жуков , и навозных жуков , и рогачей , и копьеносцев , и божьих коровок , и саранчу , похожую на обгорелый сучок . А вот больших богомолов Лалла боится — выжидает , пока они уползут , или обходит стороной , не теряя их из виду , пока они пов орачиваются вокруг себя , выставляя передние ноги. Есть тут и ящерицы , серые и зеленые . Они удирают в дюны , с силой ударяя хвостом , чтобы ускорить свой бег . Поймает Лалла ящерицу и держит ее за хвост , пока тот не оторвется , а потом глядит , как обрывок хвоста извивается в пыли . Один мальчишка сказал ей , бу д то , если подождать подольше , увидишь , как у хвоста отрастают ножки и голова , но Лалле что-то не верится. Но особенно много здесь мушек . Лалла их очень любит , хотя они жужжат и жалят . Она сама не знает , за что их любит , любит , и всё тут . Может , потому , что у них тонкие лапки и прозрачные крылышки , а может , потому , что они так быстро носятся в воздухе , зигзагами взад и вперед , и Лалла думает : хорошо бы уметь летать , как они. Лалла ложится на спину у песчаных дюн , и мушки одна за другой облепляют ей лицо , руки и голые ноги . Они прилетают не все сразу — вначале они все-таки побаиваются Лаллы . Но они любят сосать солоноватые капельки пота на ее коже и быстро смелеют . Они ползают по ней на своих легких лапках , это щекотно , но смеется Лалла негромко , чтобы не спугн уть их . Иногда какая-нибудь мушка жалит Лаллу в щеку , и Лалла сердито вскрикивает. Лалла долго играет с мушками . Эти плоские мушки живут на морском берегу в водорослях фукус . Дома , в Городке , мухи другие — черные , они ползают по клеенке , по картонным стена м , по оконным рамам . А вокруг корпуса холодильника , над контейнерами с отбросами , вьются жирные синие мухи , которые гудят , как бомбардировщики. И вдруг Лалла вскакивает и что есть мочи бежит к дюнам . Она карабкается по песчаному склону , осыпающемуся под ее босыми ногами . Чертополох впивается в ее ступни , но она не обращает на это внимания . Ей хочется взобраться на гребень дюны , чтобы как можно скорее увидеть море. Здесь , на гребне , ветер с силой хлещет в лицо — Лалла едва не падает навзничь . От холодного мо рского ветра судорожно сжимаются ноздри , жжет глаза ; море огромное , серовато-синее , в белых пятнах пены ; оно глухо урчит , а в коротких волнах , набегающих на песчаный берег , отражается почти черная синева необъятного неба. Лалла наклоняется вперед , стоя про тив ветра . Ее платье (на самом деле это не платье , а мальчиковая рубаха , у которой тетка обрезала рукава ) облепляет живот и бедра , точно Лалла вышла из воды . Вой ветра и рокот моря гудят в ее ушах то слева , то справа , к ним примешиваются негромкие хлопки — это пряди волос стегают ее по вискам . Иной раз ветер швыряет Лалле в лицо пригоршню песка . Она жмурится , чтобы не ослепнуть . И все же ветер добивается своего : глаза у нее слезятся , на зубах скрипят песчинки. Вдоволь насладившись ветром и морем , Лалла спус кается вниз . У подножия дюны она на минутку присаживается , чтобы перевести дух . По эту сторону дюн ветра нет . Он перелетает над дюнами , направляясь в глубь суши , к синим , повитым туманом холмам . Ветер нетерпелив . Он делает что ему вздумается , и Лалла счас т лива , когда он гуляет вокруг , пусть даже от него горят глаза и уши , пусть даже он швыряет в глаза песок . В Городке , в их темном домишке , где воздух такой спертый , где так плохо пахнет , она часто думает о ветре — о море тоже ; она думает , что ветер такой сил ьный и прозрачный , он неутомимо скачет по волнам , над морем , в мгновение ока переносится через пустыню , долетая до кедровых лесов , и пляшет там у подножия гор среди цветов и птиц . Ветер нетерпелив . Он перемахивает через горы , взметая пыль , песок и пепел , о н подкидывает куски картона , порой он добирается до их Городка , до лачуг из досок и упаковочного картона , и забавы ради там сорвет крышу , тут разрушит стену . Ну и что ж — для Лаллы он все равно прекрасен , прозрачный , как вода , быстрый , как молния , и такой сильный , что при желании может разрушить все города на свете , даже те , где дома высокие и белые , с большими застекленными окнами. Лалла знает , как его зовут , она сама выучила его имя , когда была еще совсем маленькой и слушала , как ночью он влетает в дом ск возь щели между досками . Его зовут « Ву-у-у ! » — вот так , с присвистом. Немного отойдя от берега , в кустарнике Лалла снова встречается с ветром . Он пригибает к земле желтую траву , словно проводит по ней рукой. Над травянистой равниной , распластав на ветру ме дные крылья , почти неподвижно повис ястреб . Лалла глядит на него с восхищением : он умеет летать по ветру . Ястреб еле шевелит кончиками маховых перьев , распустив веером хвост , и парит без усилий , а на желтой траве подрагивает его крестообразная тень . Время от времени он стонет : « Кайик ! кайик ! » , и Лалла ему отвечает. И вдруг , сложив крылья , он стремительно ныряет вниз и долго-долго плывет над землей , почти касаясь травы , словно рыба , скользящая в морской глубине , где шевелятся водоросли . И так исчезает вдали, между потревоженных трав . Напрасно Лалла стонет , повторяя его жалобу : « Кайик ! кайик ! » — ястреб не возвращается. Но долго еще стоит перед глазами Лаллы стрелообразная тень , скользящая поверх желтых трав , точно скат , бесшумно плывущий по волне страха. Лалла замирает на месте , запрокинув голову и уставившись широко открытыми глазами в белесое от зноя небо , на неподвижно парящие в нем круги , которые внезапно набегают друг на друга , как бывает , когда бросаешь камешки в бочку с водой . Ни птиц , ни насекомых — нич его такого в воздухе нет , и все-таки в небе движутся тысячи точек , словно в нем обитают тучи муравьев , долгоносиков или мушек . Точки эти не летают в белом пространстве , они с лихорадочной поспешностью бегут в разных направлениях , будто не знают , где укрыт ь ся . Быть может , это лица всех тех людей , что живут в городах , таких больших городах , что , сколько ни иди , не дойдешь до конца , и где столько машин и столько людей , что нельзя дважды увидеть одно и то же лицо . Так говорит старый Наман , повторяя странные на з вания : Альхесирас , Мадрид , Марсель , Лион , Париж , Женева. Лалла не всегда видит эти лица . Но бывают дни , когда дует ветер и гонит облака к горам , а воздух такой светлый и весь дрожит от солнечных лучей — вот тогда и видны эти люди-насекомые : они ходят , бега ют , пляшут в вышине и едва различимы , точно мелкая мошкара. Но море снова зовет ее к себе . Лалла бежит прямо через кустарник к серым дюнам . Дюны похожи на лежащих коров : морда опущена , спина выгнута . Лалла любит карабкаться вверх по их спинам , передним и з адним ногам , прокладывая себе дорогу , чтобы потом кубарем скатиться по противоположному склону на прибрежный песок . Океан с дробным раскатом обрушивается на берег , а затем вода отступает , и пена тает на солнце . Здесь столько света и шума , что Лалла закрыв а ет рот и глаза . Морская соль жжет ей веки и губы , от шквального ветра пресекается дыхание . Но Лалла любит стоять у моря . Она входит в воду , волны бьются о ее ноги и живот , синяя рубашка прилипает к телу . Ноги утопают в песке , точно два столба . Но далеко з а ходить она не решается : море по временам просто так , само того не замечая , похищает детей , а через два-три дня выбрасывает их на плотный прибрежный песок : живот и лицо у них разбухли от воды , а нос , губы и кончики пальцев изъедены крабами. Лалла идет по бе регу вдоль пенной бахромы . Платье , намокшее до самой груди , обсыхает на ветру . Ветер откидывает ее жгуче-черные волосы на одну сторону , смуглое лицо отливает на солнце медью. Там и сям на песке валяются выброшенные на берег медузы , точно волосы распустивши е вокруг себя свои волоконца . Лалла глядит на ямки , которые остаются в песке , когда отхлынет волна , и бежит вдогонку за маленькими серыми крабами ; легкие , словно паучки , они улепетывают от нее боком , задрав кверху клешни , — до чего же смешно на них глядеть ! Но Лалла вовсе не старается их поймать , как делают другие дети ; пусть себе убегают в море , исчезают в слепящей пене. И снова Лалла идет вдоль берега , напевая все ту же песенку , состоящую из одного слова : « Сре-ди-зем-но-мо-о-рье ! » Потом она садится на бер егу у подножия дюны , обвив руками колени и спрятав лицо в складках синей рубашки , чтобы песок , которым швыряется ветер , не забивался в ноздри и в рот. Она садится всегда на одно и то же место , там , где в промоине , вырытой волнами , из воды торчит подгнивший деревянный столб , а на камнях между дюнами растет большое фиговое дерево . Лалла ждет Намана-рыбака. Наман-рыбак не такой , как другие люди . Высокого роста , худой , с широкими плечами и костистым лицом кирпичного цвета . Ходит он всегда босой , в синих холщовы х штанах и в белой рубашке , которая ему широка и плещется на ветру . Но Лалле все равно он кажется самым красивым и нарядным , и сердце ее всегда учащенно бьется , когда она ожидает его прихода . Черты лица у Намана твердые , огрубевшие от морского ветра , кожа на лбу и щеках задубела и потемнела от солнца на море . Волосы густые и тоже темные , как кожа . Но особенно хороши у него глаза , необыкновенного цвета , зеленовато-голубые с серым отливом , такие светлые и прозрачные на смуглом лице , точно они вобрали в себя с вет и прозрачность моря . Для того чтобы взглянуть в глаза рыбака , Лалла и поджидает его на берегу у большого фигового дерева , и еще чтобы увидеть , как он улыбнется , заметив ее. Она долго ждет его , сидя на сыпучем песке дюны в тени большого дерева . И тихонь ко напевает , уткнувшись в ладони лицом , чтобы не наглотаться песка . Она напевает свою любимую песенку из одного слова , длинного красивого слова : « Сре-ди-зем-но-мо-о-рье ! » Она ждет , глядя на море , а море хмурится , становится серо-голубым , как сталь , и белес ое облако заволакивает горизонт . Порой Лалле кажется , что она видит черную точку , пляшущую на гребнях волн среди солнечных бликов , и она приподнимается , решив , что это Наман на своей лодке . Но черная точка исчезает . Это просто морской мираж , а может быть, спина дельфина. О дельфинах ей рассказывал Наман . Рассказывал о том , как целые стада животных с черными спинами весело выпрыгивают из воды у самого форштевня лодки , точно приветствуют рыбаков , и вдруг уносятся прочь , исчезают вдали . Наман любит рассказыват ь Лалле про дельфинов . Когда он говорит , в его глазах еще ярче вспыхивают морские блики , Лалле кажется , что за их радужной оболочкой мелькают черные спины дельфинов . Зато в море , сколько она в него ни вглядывается , ей ни разу не случалось увидеть дельфино в . Верно , не любят они подплывать к берегу. Наман рассказывал ей про случай с дельфином , который спас рыбака — привел его лодку к самому берегу , когда во время бури ее унесло далеко в море . Низкие облака , точно покрывало , окутали тогда море , а свирепый вете р сломал мачту . Вот тут-то буря и унесла рыбачье суденышко очень далеко , так далеко , что рыбак не знал , в какой стороне берег . Два дня швыряли лодку разъяренные волны , грозя ее потопить . Рыбак думал уже , что погиб , и стал читать молитвы , как вдруг в волна х показался громадный дельфин . Он стал прыгать вокруг лодки , играя , как обычно играют дельфины . Но этот дельфин был один . И вдруг он повел лодку вперед . Это трудно себе представить , но он в самом деле повел ее : он плыл позади лодки и толкал ее перед собой. Иногда дельфин исчезал , скрывался в волнах , рыбак уже думал , что дельфин его бросил . Но нет — тот возвращался и снова подталкивал лодку мордой , шлепая по воде могучим хвостом . Так они плыли целый день , а к вечеру , когда лунный свет пробился сквозь тучи , ры бак увидел наконец огоньки на берегу . Он закричал и заплакал от радости , понимая , что теперь он спасен . Когда же лодка подошла к гавани , дельфин описал полукруг и уплыл в открытое море , а рыбак смотрел ему вслед , следил , как , поблескивая в сумеречном свет е , удаляется его черная спина. Лалла очень любит этот рассказ . Она часто ходит к морю , чтобы увидеть большого черного дельфина , но Наман говорит , что случилась эта история давным-давно и черный дельфин , наверное , уже совсем состарился. Лалла ждет , как всегд а по утрам , сидя в тени фигового дерева . Она смотрит на море , серое и синее , на островерхие гребни накатывающихся на берег волн . Волны набегают на берег , проделав сложный путь : сначала они тянутся к востоку , к скалистому мысу , потом направляют свой бег к з ападу , в сторону реки , и только потом уже взбегают прямо на берег . Ветер резвится , подхватывая пригоршни пены , забрасывает ее далеко в дюны , и пена смешивается там с песком и пылью. Когда солнце стоит уже высоко в безоблачном небе , Лалла возвращается в Гор одок , она не торопится : знает , что дома ее ждет работа . Придется идти за водой к колонке , неся на голове старый ржавый бидон , а потом отправиться стирать на реку , но это даже весело : там можно поболтать с людьми , послушать всякие небылицы , в особенности с к ладно рассказывает их девушка , которую из-за бородавки на щеке прозвали Икикр , на языке берберов это и значит « бородавка » . Но есть два дела , которых Лалла не любит : во-первых , собирать хворост на растопку и , во-вторых , молоть зерно. Вот она идет домой медленно-медленно , еле волоча по тропинке ноги . Она уже не поет , в этот час в дюнах можно кого-нибудь встретить : мальчишек , которые идут проверять свои силки , или мужчин , направляющихся на работу . Мальчишки иногда дразнят Лаллу за то , ч т о она не привыкла ходить босиком , и еще потому , что она не умеет ругаться . Но Лалла , уже издали заслышав их голоса , прячется за колючим кустом возле дюны и ждет , пока они не пройдут. И еще Лалла боится одной женщины . Та совсем не старая , но очень грязная , и волосы у женщины черные и рыжие вперемешку , а одежда вся изорвана колючками . Когда она идет по дороге в дюнах , надо держать ухо востро : она злющая и не любит детей . Люди зовут ее Айша Кондиша Айша Кондиша — персонаж из легенд , злая колдунья. , хотя н астоящее ее имя другое . Только его никто не знает . Говорят , она крадет детей , чтобы их мучить . Услышав , что по дороге идет Айша Кондиша , Лалла прячется за кустом , стараясь не дышать . Айша Кондиша проходит мимо , бормоча что-то невнятное . Она замедляет шаг, поднимает голову : почуяла , что тут кто-то есть . Она почти слепая , она не видит Лаллу . И идет дальше , прихрамывая и выкрикивая ругательства своим противным голосом. Иногда по утрам в небе можно увидеть то , что так нравится Лалле , — большое белое облако , дли нное и бахромчатое , оно протягивается по небу там , где особенно густа синева . На самом конце этой белой ленты виден маленький серебряный крестик , который медленно движется вперед на такой высоте , что его с трудом можно различить . Запрокинув голову , Лалла д олго глядит на крохотный , парящий в небе крест . Она любит смотреть , как он бесшумно плывет по бескрайнему синему небу , оставляя за собой длинный белый шлейф из маленьких пушистых комочков , которые сливаются в одну широкую дорогу , а потом по небу пробегает ветер и разгоняет облачко . Лалла думает : хорошо бы оказаться там , в вышине , внутри крошечного серебряного крестика и плыть вот так над морем , над островами , в далекие-далекие края . И долго еще после того , как самолет скрывается из виду , смотрит в небо Лал л а. В получасе ходьбы от моря в сторону реки , за поворотом дороги виден Городок . Лалла не знает , почему его называют Городком : вначале на этом берегу реки , за пустырями , которые отделяют его от настоящего города , вообще стоял какой-нибудь десяток лачуг из досок и упаковочного картона , пропитанного гудроном . Наверное , лачуги для того и назвали Городком , чтобы обитатели их позабыли , что живут они в пыли вместе с собаками и крысами. Сюда и привезли Лаллу после смерти матери , случилось это так давно , что она уж е и не помнит когда . Стояла сильная жара , потому что было лето , ветер вздымал над дощатыми домишками тучи пыли . Закрыв глаза , Лалла шла за теткой до лачуги без окон , где жили теткины сыновья . И тут ей захотелось убежать со всех ног , припустить по дороге , в едущей к высоким горам , и никогда не возвращаться . Каждый раз , когда Лалла приходила с дюн , при виде крыш из волнистого железа и картона у нее сжималось сердце и она вспоминала , как в первый раз приехала в Городок . Но с той поры прошло так много времени , ч то , казалось , бывшего раньше на самом деле вовсе и не было , словно ей просто рассказали историю о ком-то другом. Вот так же и с рассказом о том , как она появилась на свет в горах на юге , там , где начинается пустыня . Иногда зимою , когда на улице нечего дела ть и на пыльной , просоленной равнине свирепствует и свистит ветер , задувая в щели плохо пригнанных досок теткиного дома , Лалла устраивается на земляном полу возле Аммы Тетка по отцу ( араб. ). и слушает рассказ о том , как она , Лалла , появилась на свет. История эта длинная и странная , и Амма рассказывает ее каждый раз немного по-другому . Чуть нараспев , покачивая головой , точно она вот-вот задремлет , Амма говорит : — Когда тебе пришло время родиться , стояли последние весенние дни , перед самой засухой . Хава почувствовала , что ты скоро явишься на свет , и тихонько вышла из палатки , потому что все еще спали . Она только потуже стянула себе живот широким полотнищем и зашагала так скоро , как только могла , туда , где у источника росло дерево , потому что знала : с вос х одом солнца ей понадобятся тень и вода . Таков уж обычай в тех краях — рожать надо у воды . И вот добрела она до источника , легла под деревом и стала ждать , пока рассветет . Никто не знал , что твоя мать вышла из палатки . Она умела ходить совсем бесшумно , так что даже собаки не лаяли . Даже я — а я спала с ней рядом — не услышала ни ее стонов , ни того , как она встала и вышла из палатки... — А что было дальше , Амма ? — А дальше рассвело , проснулись женщины и увидели , что матери твоей нет , и поняли почему . Вот я и побежала искать ее и увидела : стоит она у дерева , прижалась к нему , вцепилась руками в ветку и стонет тихонько , чтобы не разбудить мужчин и детей. — А дальше , Амма ? — А дальше ты вдруг родилась , прямо так , сразу , явилась на землю среди корней дерева , и теб я обмыли в источнике и закутали в бурнус , потому что было еще по-ночному холодно . А потом взошло солнце , твоя мать вернулась в палатку поспать . Помню , у нас не было пеленок , чтобы тебя завернуть , и ты так и уснула в синем материнском бурнусе . Твоя мать бы л а рада , что родила тебя быстро , но она печалилась , потому что отец твой умер и у нее не было денег , чтобы тебя вырастить , — она боялась , что придется отдать тебя чужим людям. Иногда Амма рассказывала эту историю по-другому , словно не помнила ее в точности. Говорила , например , будто Хава держалась не за ветви дерева , а , чтобы заглушить боль , тянула что есть силы колодезную веревку . А иногда уверяла , что новорожденную принял проходивший мимо пастух и закутал ее в свой синий бурнус . Но все это было подернуто к аким-то смутным туманом , словно случилось совсем в другом мире , по ту сторону пустыни , где и солнце , и небо совсем другие. — Прошло несколько дней , и твоя мать в первый раз смогла дойти до колодца , чтобы вымыться и расчесать волосы . Она несла тебя все в то м же синем бурнусе , обвязав его полы вокруг пояса . Шла она мелкими шажками , она еще не совсем оправилась , но была счастлива , что родила тебя , и , когда ее спрашивали , как твое имя , она отвечала , что тебя зовут , как ее самое , Лалла Хава , потому что ведь ты и з рода шерифов. — Расскажи мне , пожалуйста , о том , кого звали Аль-Азрак , Синий Человек. Но Амма качала головой : — В другой раз , не теперь. — Ну пожалуйста , Амма , расскажи мне о нем ! Но Амма , не отвечая , все качала головой . А потом вставала и шла месить тес то в большой глиняной миске , стоявшей у двери . С Аммой так всегда , не любит она долго рассказывать и скупа на слова , когда речь заходит о Синем Человеке или о Мауле Ахмеде бен Мухаммеде аль-Фадале , которого прозвали Ма аль-Айнин , Влага Очей. Удивительное д ело , здесь , в Городке , живет одна беднота , но никто никогда не жалуется . Городок — это скопище лачуг из досок и жести , у которых вместо крыши большие листы упаковочного картона , придавленные камнями . Когда в долине вдруг разбушуется ветер , слышно , как грох очут доски , гремит железо и хлопают листы картона , которые рвет на куски шквал . Странная это музыка , все гремит и трещит , словно ты катишь по земляной дороге в огромном разболтанном автобусе или по крыше твоего дома , по улочкам носится тьма-тьмущая каких- т о зверьков и крыс. Порой свирепый ураган все сметает с лица земли . И тогда приходится заново отстраивать жилище . Но обитатели Городка только смеются : они так бедны , что им нечего бояться за свое имущество . А может , они и рады тому , что после бури синева на д их головой кажется еще бездоннее , еще гуще , а солнечный свет — еще ослепительнее . Городок окружает одна только совершенно плоская равнина , по которой гуляет пыльный ветер , да еще море , такое огромное , что не охватишь взглядом. Лалла любит смотреть на неб о . Она часто уходит в дюны , туда , откуда песчаная дорога тянется вдаль совершенно прямо ; там , скрестив на груди руки , она ложится на спину среди песка и зарослей чертополоха . И над ее лицом распахивается небо , оно блестит точно зеркало , спокойное-спокойно е — ни облачка , ни птицы , ни самолета. Лалла широко раскрывает глаза , чтобы небо вошло в нее . И ее начинает покачивать , словно она долго плыла в лодке или накурилась и теперь у нее кружится голова . А на самом деле все это от солнца . Оно палит вовсю , несмотр я на холодный ветер с моря , оно палит так невыносимо , что жар его словно вливается в тело девочки , наполняет ее легкие и живот , ее руки и ноги . От этого становится больно , режет глаза , разламывается голова , но Лалла лежит все так же неподвижно , уж очень о н а любит солнце и небо. Когда Лалла вот так лежит на песке , вдали от своих сверстников , вдали от Городка , наполненного шумами и запахами , и когда небо ярко-синее , как сегодня , она может предаваться своим любимым мечтам . Она думает о том , кого зовет Ас-Сир , что значит Тайна , о том , чей взгляд , подобно солнечному свету , обволакивает ее и охраняет. Здесь , в Городке , о нем никто не знает , но порой , когда небо такое прекрасное , а море и дюны залиты солнечным светом , Лалле начинает казаться , что имя Ас-Сир возникает всюду , всюду звучит , даже в ее собственной груди . Лалле слышится его голос , его легкие шаги , она ощущает на своем лице его огненный взгляд , всевидящий , всепроникающий . Взгляд этот летит к ней из-за гор , из-за хребтов Дра , из глубины пуст ы ни и сверкает неугасимым светом. Никто ничего не знает о нем . Когда Лалла говорит об Ас-Сире рыбаку Наману , тот качает головой : никогда он не слыхал такого имени , оно не встречается в его рассказах . И все же наверняка это его настоящее имя , думает Лалла , в едь именно это имя и слышала она . Впрочем , может , все это ей просто пригрезилось . Похоже , и Амма ничего об Ас-Сире не слышала . А между тем какое красивое имя , думает Лалла , стоит его услышать , и сразу становип легко на душе. И вот для того , чтобы услышать это имя , увидеть этот горящий взгляд , Лалла уходит далеко-далеко в дюны , где нет ничего , кроме моря , песка и неба . В Городке из досок и картона Ас-Сир не позволит прозвучать своему имени , не даст Лалле почувствовать жар своего взгляда . Человек этот не люб и т шума и запахов . Ему надо быть один на один с ветром , точно птице , парящей в небесах. Соседи не знают , почему Лалла уходит из Городка . Быть может , они подозревают , что она идет за скалистые холмы , туда , где стоят хижины пастухов . Но они ничего не говорят. Люди ждут . Здесь , в Городке , по правде , ничего другого и не делают . Обитатели его застряли тут , вблизи берега моря , осели в домишках из досок и жести и неподвижно лежат в их густом сумраке . Когда утренняя заря восходит над каменистой и пыльной равниной , о ни ненадолго выходят из своих лачуг , словно думают , не случится ли чего . Они обмениваются несколькими словами , потом девушки идут к колонке за водой , парни — работать в поле или слоняться по улицам настоящего города на другом берегу реки , а то усаживаются на обочине дороги и глядят на проезжающие мимо грузовики. Каждое утро Лалла проходит по улочкам Городка . Она идет за водой к колонке . По дороге она прислушивается к музыке , которая льется из радиоприемников от дома к дому , одна и та же бесконечная египетск ая песенка , струящаяся по улицам Городка . Лалла любит эту ритмичную мелодию , которая стонет и жалуется , словно аккомпанируя шелесту девичьих шагов и плеску воды . У колонки Лалла дожидается своей очереди , покачивая на вытянутой руке цинковый бидон . Она огл я дывает девушек : одни чернокожие , словно негритянки , вроде Икикр , у других кожа совсем белая и глаза зеленые , как у Марием . Есть тут и старухи с покрывалом на лице , они наполняют водой черные котелки и быстро молча уходят. Колонка — это обыкновенный латунны й кран на конце длинной свинцовой трубы , которая сотрясается и урчит всякий раз , когда кран открывают или закрывают . Девушки моют под ледяной струей ноги и лицо . Иногда они обливают друг друга из ведра , испуская пронзительные крики . А вокруг их голов вьют с я осы , запутываясь в растрепавшихся волосах. Поставив полный бидон на голову , Лалла уходит , держась очень прямо , чтобы не расплескать ни капли . Утром небо такое прекрасное и светлое , словно мир только что родился . А когда солнце приближается к зениту , гори зонт будто бы заволакивает пыльное облако и небо тяжелее нависает над землей. — — — Есть у Лаллы и любимое место прогулок . Сначала надо идти по тропинкам на восток в сторону от моря , потом подняться вверх по высохшему руслу реки . А когда покажутся каменист ые холмы , продолжать путь по красным камням козьей тропы . В небе ярко пылает солнце , но ветер здесь холодный , он приходит оттуда , где нет ни деревьев , ни воды , это ветер , идущий из самой глубины пустыни . Здесь живет тот , кого Лалла зовет Ас-Сир — Тайна , по тому что его имени не знает никто. И вот Лалла приходит к широкому плато из белого камня , оно тянется до самого края горизонта , до самого неба . Солнечные лучи ослепляют , от холодного ветра занимается дух и на глазах выступают слезы . Лалла смотрит так напря женно , что в горле и в висках начинают отдаваться глухие удары сердца , небо словно заволакивает красная пелена , а в ушах звенят незнакомые голоса , они говорят и бормочут все одновременно. Она идет все дальше по каменистому плато — туда , где живут одни толь ко скорпионы и змеи . Здесь уже и тропинки не видно . Здесь громоздятся острые , как лезвия , обломки каменных глыб , и солнце высекает из них искры . Тут нет ни деревьев , ни травы — только ветер , летящий из сердца пустыни. Вот здесь иногда она и встречает Ас-Си ра . Она не знает , кто он и откуда . Иногда он представляется ей грозным , а иногда — приветливым , спокойным и божественно прекрасным . Лалла видит только его глаза , потому что лицо его скрыто синим покрывалом , как у воинов пустыни . Он закутан в огромный белый бурнус , искрящийся , как соль на солнце . Из-под синего тюрбана глаза его горят странным сумрачным огнем , его взгляд обдает жаром лицо и тело Лаллы , как бывает , когда подойдешь близко к костру. Но Ас-Сир является ей не всегда . Обитатель пустыни возникает пе ред ней лишь тогда , когда она страстно жаждет его видеть , когда она и в самом деле не может без него обойтись , как не может обойтись без слов и слез . Но даже когда он не приходит , на каменном плато живет какая-то частица его ; быть может , это его пламенный взгляд освещает все вокруг , весь край до самого горизонта . И тогда Лалла может брести среди необозримых остроконечных глыб , ничего не опасаясь , не выбирая дороги . На некоторых камнях высечены какие-то чудные знаки , она не понимает , что они означают , это к р есты , точки , пятна в форме солнца и луны , стрелы . Быть может , это колдовские знаки — так говорят мальчишки в Городке , потому-то они и не любят взбираться сюда , на белое каменное плато . Но Лалла не боится ни колдовских знаков , ни одиночества . Она знает , что Синий Человек пустыни хранит ее своим взглядом , и не страшится ни тишины , ни опустошающего ветра. В этих местах нет никого , ни души . Только Синий Человек неотрывно и молча глядит на нее . Лалла хорошенько не знает , чего он хочет , чего требует . Он нужен ей, и вот он приходит среди безмолвия и смотрит на нее властным взглядом . Она счастлива , когда на каменном плато ее озаряет свет этого взгляда . Она знает , что никому не должна рассказывать о нем , даже Амме , потому что это тайна — самое важное , что есть у нее в жизни . И еще это тайна , потому что лишь одна она не боится так часто приходить на каменное плато , несмотря на безмолвие и пустынный ветер . Быть может , один только пастух-шлех , тот , кого зовут Хартани , тоже порой приходит сюда , да и то лишь тогда , когда о дна из коз , которых он пасет , невзначай забредет на плато , бегая по лощинам . Хартани тоже не боится знаков , высеченных на камне , но все же Лалла не решилась поверить ему свою тайну. Ас-Сир , Тайна — такое имя дала она тому , кто является иногда на каменном п лато . Тайна — потому что никто не должен о нем знать. Он ничего не говорит . Вернее , не говорит обычным языком , каким говорят люди . Но в ушах у Лаллы звучит его голос : он произносит на своем особом языке чудесные слова , которые переворачивают ей душу , и она вся трепещет . Быть может , его голос — это шум ветра , налетающего из глубин бескрайней пустыни , а может , его струит тишина между двумя порывами ветра . Может быть , слова его — это солнечные лучи , от которых вспыхивают снопы искр на каменных клинках , а может , это язык песка или камня , осыпающегося твердой пылью , а может , скорпионов или змей , оставляющих легкие следы в пыли . На всех этих языках умеет говорить Ас-Сир , а взгляд его перелетает с камня на камень , проворный , точно козленок , одним скачком уносится к горизонту , взмывает прямо в небо и парит выше птиц. Лалла любит приходить сюда , на плато из белого камня , чтобы слышать эту тайную речь . Она не знает того , кого зовет Ас-Сир , не знает ни кто он , ни откуда , но любит встречать его в этих местах , потому что он приносит во взгляде , в речи жаркое дыхание юга — края барханов и песков , безлесья и безводья. Но даже когда Ас-Сир не является ей , Лалла смотрит на все вокруг его глазами . Трудно объяснить , это как во сне , как если бы Лалла перестала быть сама собой , ка к если бы она вступила в мир , который находится по ту сторону взгляда Синего Человека. И тогда перед ней возникают прекрасные и таинственные видения . То , что никогда не открывалось ее глазам и что волнует ее и тревожит . Она видит неохватный , похожий на мор е простор цвета золота и серы , где застыли огромные песчаные волны . И на этом песчаном просторе ни души , ни деревца , ни травинки , одни только тени от барханов , которые делаются длиннее , сливаются друг с другом , образуя сумрачные озера . Тут все так однообр а зно , и кажется , будто она одновременно находится и здесь , и там , дальше , куда случайно падает ее взгляд , и еще дальше , где небо встречается с землей . Барханы медленно движутся под ее взглядом , растопырив свои песчаные пальцы . Здесь по дну иссохших долин т е кут золотые ручейки . Здесь дыбятся маленькие затвердевшие волны , спекшиеся от беспощадного зноя , и далеко тянутся четкие извивы белых берегов , недвижно замерших перед красным песчаным морем . Свет струится и сверкает со всех сторон , его словно излучают сра з у и земля , и небо , и солнце . Небу не видно конца . Только у самого горизонта зыблется сухая дымка , дробя блики света и колыхаясь , словно сотканная из лучей трава , да еще розово-охряная пыль мерцает на холодном ветру , вздымаясь к самому центру неба. Странные , далекие видения , и в то же время есть в них что-то очень знакомое . Словно глазами какого-то другого человека глядит Лалла на бескрайнюю , залитую солнцем пустыню . Она чувствует на своем лице дыхание южного ветра , который взметает тучи песка , чувствует бо с ыми ногами раскаленный песок барханов . И главное , ощущает над своей головой бездонное , беспредельное небо , безоблачное небо , в котором сверкает ничем не замутненное солнце. И тогда она надолго перестает быть самой собой , она становится кем-то другим , далек им , забытым . Она видит какие-то другие образы , силуэты детей , мужчин , женщин , лошадей , верблюдов , стада коз ; видит какой-то город , дворец из камня и земли , глинобитные крепостные валы , из-за которых выходят отряды воинов . Она видит все это как бы воочию , и бо это не сон , а воспоминание , отпечатавшееся в чьей-то памяти , которую она обрела , сама того не ведая . Она слышит голоса мужчин , пение женщин , музыку ; быть может , она и сама танцует , кружась на месте , пристукивая то носком , то пяткой босой ноги и звеня м е дными браслетами и тяжелыми бусами. И вдруг сразу , точно сметенное порывом ветра , все исчезает . Это значит : Ас-Сир отводит от нее свой взгляд , отворачивается от плато из белого камня . И тогда Лалла обретает свой собственный взгляд , вновь чувствует , как бье тся ее собственное сердце , как дышат легкие , кожа . Она видит теперь во всех подробностях каждую мелочь , каждый камень , каждую трещинку , каждый крохотный узор на песке. И она возвращается назад . Спускается к высохшему руслу реки , стараясь обходить острые ка мни и колючие кусты . Спустившись вниз , она чувствует вдруг огромную усталость : ее утомил весь этот яркий свет , неутихающий ветер пустыни . Медленно бредет она по песчаной тропинке к Городку , где еще движутся тени мужчин и женщин . Она доходит до колонки и т а м , опустившись на колени , омывает водой лицо и руки , словно возвратилась из долгого странствия. — — — И еще Лалле очень нравятся осы . Где только не встретишь в Городке их длинные желтые спинки в черную полоск у и прозрачные крылышки . Где их только нет , тяжело плывут они по воздуху , не обращая внимания на людей . Они ищут себе пищу . Лалла очень любит ос , она то и дело заглядывается на них , когда они повисают в солнечном луче над кучей отбросов или вьются над при л авком мясника . Несколько раз они подлетали к Лалле , когда она ела апельсин , норовя сесть на лицо и на руки . Случалось , какая-нибудь из них ужалит в шею или плечо , и укушенное место болит несколько часов . Ну и что ж из того ? Лалла все равно любит ос. Мушки нравятся ей куда меньше . Разве встретишь у мушек , облепивших край стола , такое длинное , желтое в черную полоску тельце , такую тонкую талию ? Летают мушки быстро-быстро , а когда садятся , сразу становятся совсем плоскими и выпучивают свои большие красновато- с ерые глаза. В Городке всегда дымно ; дым стелется над дощатыми лачугами , над улочками с утоптанной землей . Тут женщины готовят еду в жаровнях , там сжигают на кострах отбросы , здесь разогревают гудрон , чтобы промазать крышу. Когда у Лаллы выдается свободное время , она любит постоять у костра и поглядеть на огонь . А то идет к высохшему руслу реки , собирает веточки акации , связывает их обрывком веревки и приносит целую охапку домой к Амме . Пламя весело порхает по веткам , потрескивают стебли и колючки , шипит др е весный сок . Пламя пляшет в холодном утреннем воздухе , выводит чудесную мелодию . Если вглядеться в огонь , можно увидеть в нем духов — так , по крайней мере , утверждает Амма . А еще можно увидеть холмы и долины , города и реки , каких только чудесных видений не рождает пламя , но они быстро тают , совсем как облака. Вскоре , почуяв запах барашка , который тушится в железном котле , прилетают осы . Другие ребятишки боятся ос , отгоняют , пытаются убить камнями . Но Лалла не мешает осам виться вокруг ее волос , она старается понять , о чем они поют , жужжа своими крылышками. Когда наступает время обеда , солнце уже стоит высоко в небе и печет вовсю . Белое становится таким ослепительным , что глазам больно , а тени от предметов — такими черными , что кажется : это ямы в земле . Тут пр иходят сыновья Аммы . Их двое . Одного зовут Али , ему исполнилось четырнадцать лет , а другому — семнадцать , и зовут его Бареки , потому что в день , когда он родился , его благословили . Баранину Амма накладывает в первую очередь сыновьям , и они едят быстро и жа дно , не говоря ни слова . Пережевывая пищу , они тыльной стороной руки отгоняют ос . Потом приходит муж Аммы , который работает на помидорных плантациях , расположенных к югу от Городка . Настоящее его имя Селим , но зовут его Сусси , потому что он родом из долин ы реки Сус . Он маленький и тщедушный , с чудесными зелеными глазами , Лалла очень любит его , хотя все говорят , что он лентяй . Зато он никогда не убивает ос , наоборот , бывало , возьмет осу большим и указательным пальцами и посмеивается , глядя , как она выпускае т жало , а потом осторожненько посадит ее на землю — пускай себе летит на все четыре стороны. К обеду обычно приходит какой-нибудь гость — Амма непременно откладывает для пришельцев кусок мяса . Иногда пообедать к Амме является Наман-рыбак , Лалла всегда рада его приходу , потому что Наман тоже ее любит и рассказывает ей чудеснейшие истории . Ест Наман неторопливо и нет-нет да скажет Лалле что-нибудь забавное . Он называет ее « маленькая Лалла » , ведь она ведет свой род от настоящих шерифов . Когда Лалла глядит в его глаза , ей кажется , что перед ней сине-зеленое море , что она плывет по океану , что она уже по ту сторону горизонта , в больших городах с белыми домами , садами и фонтанами . Лалле нравятся имена этих городов , и часто она просит Намана просто называть ей их м е дленно-медленно , чтобы она успела увидеть то , что притаилось за этими именами. Альхесирас Гранада Севилья Мадрид . Но сыновьям Аммы хочется разузнать о городах побольше . Они ждут , пока старый Наман покончит с едой , чтобы забросать его вопросами о том , к ак живут люди по ту сторону моря . Но их интересуют вещи серьезные , а не какие-то там названия , которые рождают в душе мечты . Они спрашивают у Намана , сколько в тех краях можно заработать денег и на какую работу наняться , сколько стоит одежда , еда , а сколь к о — машина и много ли там кинотеатров . Но старый Наман слишком стар и ничего такого не знает , а может , просто забыл , да и вообще с тех пор , как он жил в тех местах , еще до войны , жизнь там наверняка сильно изменилась . Парни пожимают плечами , но помалкивают : у Намана в Марселе остался брат , в один прекрасный день он может им пригодиться. Иногда Наману самому хочется поговорить о том , что он повидал , и тогда он рассказывает об этом Лалле , ведь она его любимица и к тому же не задает вопросов. Лалла любит расск азы Намана , пусть даже не все в них правда . Она вся обращается в слух , когда он говорит о больших белых городах на берегу моря , с их пальмовыми аллеями и садами , взбирающимися высоко по склонам холмов , где растет множество цветов , апельсиновых и гранатовы х деревьев , где башни высокие , как горы , и улицы такие длинные , что им не видно конца . Любит она слушать и о черных машинах , которые катят медленно , в особенности по ночам , с зажженными фарами , о разноцветных огнях в витринах магазинов . Или о больших белых кораблях , приплывающих по вечерам в Альхесирас , о том , как они медленно скользят вдоль мокрых набережных , а толпа кричит и машет руками , приветствуя прибывших . Или о железной дороге , которая тянется на север от города к городу , через окутанные туманом дер е вни , реки , горы , ныряет со всеми своими пассажирами и их багажом в темные туннели и так бежит до большого города Парижа . Лалла слушает старика , тревожно вздрагивая , и в то же время думает : хорошо бы оказаться в таком вот поезде и катить по железной дороге из города в город , в неведомые страны , в те края , где никто ничего не знает ни про пыль , ни про голодных собак , ни про дощатые лачуги , в которые врывается ветер пустыни. — Увези меня с собой , когда поедешь туда , — просит Лалла. Старый Наман качает головой. — Я уже слишком стар , маленькая Лалла , я больше никуда не поеду , я умру по дороге . Но ты , ты поедешь , — добавляет он , чтобы ее утешить . — Ты увидишь все эти города , а потом , как и я , вернешься сюда. И Лалла довольствуется тем , что заглядывает в самую глуб ину глаз Намана , стараясь увидеть то , что видел он , — так вглядываются в морские глубины . Она долго перебирает в памяти звучные имена городов , напевая эти имена про себя , точно слова песни. Иногда рассказать о чужих дальних странах просит рыбака Амма . И он в который уже раз заводит речь о своем путешествии через всю Испанию , о том , как он добрался до самой границы , а после ехал по шоссе берегом моря до большого города Марселя . Он описывает дома , улицы этого города , его лестницы , бесконечные набережные , под ъ емные краны , описывает огромные , как дома , как целые города , корабли , с которых сгружают грузовики , вагоны , камень , цемент , а потом они с протяжными гудками отплывают по черной воде порта . Сыновья Аммы слушают рассказы Намана вполуха : они не верят старику. Когда Наман уходит , они говорят : всем , мол , известно , что он в Марселе служил поваром , и в насмешку называют его Таббах , что означает « кухарь ». Но Амма внимательно слушает Намана . Ее вовсе не смущает , что Наман в Марселе служил поваром , а здесь простой ры бак . Она каждый раз задает ему всё новые вопросы , чтобы снова услышать про его путешествие , про границу и про город Марсель . И тогда Наман рассказывает еще об уличных драках , о том , как в темных улочках нападают на арабов и евреев и им приходится защищать с я с ножом в руках или же бросать в нападающих камнями и убегать со всех ног , чтобы не угодить в лапы полицейских , которые , разъезжая на машине , хватают людей и сажают их в тюрьму . Рассказывает Наман и о тех , кто тайком переходит границу , пробирается ночью по горам , а днем отсиживается в пещерах или кустах . Но , бывает , полицейские собаки учуют след беглеца и нападают на него , когда он спускается с гор уже по ту сторону границы. Рассказывая об этом , Наман хмурится , и из глубины его глаз на Лаллу веет холодом. Странно делается Лалле , она не совсем понимает , в чем дело , но ей отчего-то страшно , она чувствует какую-то смутную угрозу , как если бы вдруг повеяло смертью , бедой . Может , и это тоже старый Наман привез оттуда , из городов , лежащих за морем. Если старый Н аман не вспоминает о своих путешествиях , он рассказывает истории , которые слышал когда-то . Только Лалле и маленьким ребятишкам , потому что они одни слушают и не задают лишних вопросов. Наман частенько сидит на берегу моря в тени фигового дерева и чинит сет и . Вот тогда-то настает время самых чудесных его историй , тех , что происходят в океане , на кораблях , во время бури , и речь в них идет о людях , потерпевших кораблекрушение и попавших на неведомые острова . Самое замечательное , что у Намана есть истории на в с е случаи жизни . Сидит , к примеру , Лалла с ним рядом в тени фигового дерева и смотрит , как он чинит свои сети . Проворно движутся крупные загорелые руки рыбака с обломанными ногтями , ловко вяжут узлы . И вдруг среди ячеек в сети зияет большущая дыра , Лалла , с амо собой , спрашивает : — Кто же это порвал ? Наверное , огромная рыбина ? Вместо ответа Наман , помолчав , говорит : — А я не рассказывал тебе , как мы однажды поймали акулу ? Лалла качает головой , и Наман начинает . Как и в большинстве его рассказов , дело происход ило в бурю , когда молнии прорезали небо с одного конца до другого , а волны были величиной с гору и дождь лил как из ведра . Сеть стала тяжелой , такой тяжелой , что , когда ее начали вытягивать из воды , лодка накренилась и рыбаки испугались : вдруг она перевер н ется ? А когда наконец показалась сеть , они увидели в ней огромную синюю акулу : она барахталась там , разевая грозную зубастую пасть . Пришлось рыбакам вступить в борьбу с акулой , чтоб она не утащила в воду их сеть . Ее били баграми , рубили топором . Но акула г рызла борт лодки , крошила его , точно фанерный ящик . Наконец капитан прикончил ее палкой , и хищницу втащили на борт. — Вспороли мы ей брюхо , чтобы поглядеть , что у нее внутри , а там кольцо , все золотое и с драгоценным камнем , ярко-красным и таким красивым , что мы глаз отвести не могли . Ну , само собой , каждому захотелось заполучить то кольцо , и вскорости все уже готовы бы л и поубивать друг друга , только бы завладеть проклятым камнем . Тут я возьми и предложи разыграть его в кости : у нашего капитана была пара игральных костей . И хотя буря была страшная — вот-вот перевернет лодку , — бросили мы на палубе кости . Было нас шестеро, и мы шесть раз бросали кости — кому выпадет больше очков . После первого круга остались мы вдвоем с капитаном , потому что каждому из нас выпало по одиннадцати : пять и шесть . Все сгрудились вокруг нас — поглядеть , кому повезет . Бросил я кости , и выпало у ме ня две шестерки ! Мое , стало быть , кольцо ! Сначала я обрадовался так , как ни разу в жизни не радовался . Долго смотрел я на кольцо , но красный камень горел адским пламенем , дурным таким светом , красным как кровь . И тут увидел я , что и глаза моих товарищей з а горелись таким же дурным огнем , и понял , что кольцо это проклято , как и человек , носивший его , кого сожрала акула , и понял я также , что и тот , кто возьмет себе кольцо , тоже навлечет на себя проклятье . И вот нагляделся я на кольцо , а потом снял его с пальц а да и бросил в море . Капитан и товарищи мои пришли в ярость , они хотели и меня самого швырнуть в море . И тогда я сказал им : « За что вы на меня злобитесь ? Что из моря пришло , в море и вернулось , и теперь можно считать , ничего не было » . И только я сказал это , буря сразу стихла и над морем засияло солнце . И тогда все матросы тоже угомонились , и даже капитан , который так мечтал заполучить кольцо , сразу о нем позабыл и сказал : « Молодец , что бросил его в море » . И тушу акулы мы тоже выбросили за борт и вернулись в порт чинить сети. — А ты и вправду веришь , что это кольцо было проклято ? — спрашивает Лалла. — Не знаю , проклято или нет , — отвечает На-ман , — знаю только , что , не брось я его в море , в тот же самый день кто-нибудь из товарищей убил бы меня , чтобы его укр асть , и так погибли бы все до одного. Лалла любит слушать рассказы старого рыбака , сидя рядом с ним у моря возле фигового дерева , в тени листвы , которая шелестит на ветру . Девочке кажется , будто она слышит голос моря , от речи Намана веки ее тяжелеют , по те лу разливается дремота . Она сворачивается клубочком на песке , положив голову на корни дерева , старый рыбак продолжает чинить красную веревочную сеть , а над кристалликами соли , застывшими на ней , кружат осы. — — — « Эй ! Хартани ! » Лалла громко кричит на ветру , приближаясь к каменистым , заросшим колючим кустарником холмам . Здесь среди щебня всегда шныряют ящерицы , а то и попадаются змеи , с шипением уползающие прочь . Здесь растет высокая , острая как нож трава и множество карликовых пальм , из листьев которых пле т ут корзины и циновки . И повсюду жужжат насекомые , потому что сквозь камни пробиваются крошечные ручейки , а в карстовых провалах прячутся большие колодцы , где собирается холодная вода . Проходя мимо , Лалла бросает в расселины камешки и прислушивается к гулу, отдающемуся в глубинном сумраке. « Харта-а-ни ! » Он часто прячется , чтобы подшутить над нею , возьмет и растянется на земле под каким-нибудь колючим кустом . Одет он всегда в один и тот же длинный грубошерстный бурнус с обтрепанными рукавами и подолом , а вокр уг головы и шеи обмотано длинное белое полотнище . Хартани высок и гибок , как лиана , у него красивые смуглые руки с ногтями цвета слоновой кости , а ноги просто созданы для бега . Но больше всего Лалле нравится его лицо , не похожее ни на чье другое в Городке. Лицо у Хартани узкое , с гладкой кожей , выпуклым лбом и совершенно прямыми бровями , а большие темные глаза отливают металлическим блеском . Короткие волосы немного курчавятся , ни усов , ни бороды у него нет . Выглядит он сильным и уверенным в себе и смотрит п рямо , бесстрашно пронизывая тебя взглядом , и он умеет заливаться таким звонким смехом , что сразу делается хорошо на душе. Сегодня Лалла находит его без труда , потому что он вовсе не прячется . Он сидит на большом камне и смотрит прямо перед собой туда , где пасется стадо коз . Сидит он не шевелясь . Ветер чуть колышет его коричневый бурнус , поигрывает концом белой чалмы . Лалла подходит к нему , не окликая , знает : он услышал ее шаги . У Хартани острый слух : он слышит , как по ту сторону холма скачет заяц , и показы в ает Лалле самолеты в небе задолго до того , как до нее донесется шум мотора. Когда Лалла подходит к Хартани совсем близко , он встает и оборачивается к ней . Лучи солнца сверкают на его черной коже . Он улыбается , и зубы его тоже сверкают на солнце . Хотя Харта ни моложе Лаллы , они одного роста . В левой руке он держит маленький нож без рукоятки. « На что тебе этот нож ? » — спрашивает Лалла. Она устала от долгого пути и присаживается на выступ скалы . Он стоит перед ней на одной ноге , сохраняя при этом равновесие . И вдруг отскакивает назад и мчится куда-то по каменистому склону . Через несколько минут он возвращается с пучком тростника , который срезал на болоте . Он с улыбкой показывает его Лалле . И дышит часто , как собака , которая слишком быстро бежала. « Красивые , — го ворит Лалла . — Ты будешь в них дудеть ? » Лалла произносит эти слова не так , как обычно . Она бормочет их едва слышно , помогая себе жестами . Каждый раз , когда она что-нибудь говорит , Хартани застывает на месте , внимательно и серьезно вглядываясь в нее , старая сь ее понять. Пожалуй , Лалла единственная , кого он понимает и кто понимает его . Когда она произносит слово « дудеть » , Хартани подпрыгивает на месте , раскинув в стороны свои длинные руки , словно собирается пуститься в пляс . Он свистит , сунув в рот пальцы , да так громко , что козы , пасущиеся на склоне холма , вздрагивают. Потом , взяв в руки несколько срезанных тростинок , он крепко сжимает их . И начинает в них дуть — слышатся странные хрипловатые звуки , похожие на крик козодоя в ночи , немного печальные , как песни пастухов-шлехов. Хартани поиграл немного , не переводя дыхания . Потом он протягивает тростинки Лалле , и теперь играет она , а пастух застывает на месте , его темные глаза радостно блестят . Так они забавляются игрой , по очереди дуя в тростниковые трубки разно й длины , и кажется , что эта печальная музыка льется из белых от солнца далей , из устья подземных гротов , с самого неба , где лениво гуляет ветерок. Иногда , задыхаясь , они перестают играть , и тогда пастух разражается звонким смехом , и Лалла тоже начинает сме яться , сама не зная чему. А потом они идут через усыпанную камнями равнину , и Хартани держит Лаллу за руку , потому что здесь множество острых глыб , которые она может не заметить между зарослями кустарника . Они перепрыгивают через низкие стенки , сложенные и з камней , петляют между колючим кустарником . Хартани показывает Лалле все самое примечательное на этих каменистых равнинах и на склонах холмов . Он , как никто другой , знает , где прячется какое насекомое : где золотистые жучки , а где саранча , богомол , насеко м ые , похожие на листья . Знает он также все растения — и те , чьи листья так хорошо пахнут , если растереть их между пальцами , и те , у которых корни полны влаги , и те , что имеют привкус аниса , перца , мяты и меда . Он знает зернышки семян , которые щелкают на зуб ах , как орехи , и малюсенькие ягоды , от которых пальцы и губы становятся синими . Он знает даже укромные места , где можно найти маленьких окаменевших улиток и песчинки в форме звездочек . Он уводит Лаллу далеко-далеко через ограды , сложенные из камня , по нез н акомым ей тропинкам к тем холмам , откуда видно начало пустыни . Когда он поднимается на вершину этих холмов , глаза Хартани сверкают , темная кожа лоснится . Он показывает рукой на юг , где родился. Хартани не похож на других ребят . Никто не знает , откуда он ро дом . Просто в один прекрасный день — было это уже давно — появился человек верхом на верблюде . Одет он был , как воины пустыни , в синий бурнус , и лицо его было закрыто синим покрывалом . Он остановился у колодца , чтобы напоить верблюда , и сам долго-долго пил . Ясмина , жена козопаса , как раз и увидела его , когда шла за водой . Она остановилась поодаль , чтобы не мешать незнакомцу утолять жажду , а когда человек на верблюде удалился , она заметила , что он оставил у стенки колодца крошечного ребенка , завернутого в к у сок синей ткани . Никто не захотел взять младенца , и тогда его приютила сама Ясмина . Она воспитала его , он вырос в ее семье как сын . Этот мальчик и был Хартани — ему дали такое имя , потому что кожа его была черной , как у рабов с юга. Хартани и вырос в том с амом месте , где его оставил воин пустыни , у каменистых равнин и холмов , где начинается пустыня . Он пас коз , принадлежащих Ясмине , и стал таким же пастухом , как и все другие ребята . Он умеет обращаться с животными , знает , как направить их туда , куда нужно, не погоняет кнутом , а просто свистит , заложив пальцы в рот , потому что животные его не боятся . Он умеет разговаривать с пчелами , насвистывая сквозь зубы и отводя их от себя руками . Люди побаиваются Хартани , говорят , что он меджнун и наделен демонической в ластью . Говорят , он умеет заклинать змей и скорпионов и насылать их на стада других пастухов , чтобы сгубить их . Но Лалла не верит этим россказням , она не боится Хартани . Быть может , она одна и знает его по-настоящему , потому что разговаривает с ним без сл о в . Она смотрит на него , читает в глубине блестящих черных глаз , а он вглядывается в ее янтарные глаза — смотрит не просто ей в лицо , а в самую глубину глаз , потому-то и понимает , что она хочет сказать. Амме совсем не по душе , что Лалла так часто ходит к па стуху на каменистые равнины и холмы . Она твердит девочке , что этот подкидыш , чужак ей не пара . Но , едва покончив с работой в теткином доме , Лалла бежит по дороге к холмам , свистит , заложив в рот пальцы , как пастухи , и кричит : « Эй ! Хартани ! » Иногда она оста ется на холмах до самой темноты . До тех пор пока Хартани не соберет своих коз , чтобы отвести их вниз , в загон у дома Ясмины . Часто они безмолвно и неподвижно сидят вдвоем на камнях у подножия холмов . Трудно объяснить , чем они заняты в эти минуты . Быть мож е т , просто смотрят вдаль , и взгляд их словно проникает сквозь холмы , уходит за линию горизонта . Лалла и сама не может хорошенько объяснить , отчего это , когда она сидит вот так рядом с Хартани , время словно бы исчезает . Беззвучные слова свободно передаются о т одного к другому , наполненные особым смыслом , как это бывает во сне , когда это и ты , и как будто не ты. Именно Хартани научил ее сидеть вот так , не шевелясь , смотреть на небо , на камни , на кусты , следить за полетом ос и мушек , слушать пение невидимых нас екомых , чувствовать , как над землей нависает тень хищной птицы и как дрожит в кустах заяц. У Хартани нет настоящей семьи , как у Лаллы , он не умеет ни читать , ни писать , он не знает даже слов молитвы , он не умеет говорить , и однако именно ему ведомы все эти чудеса . Лалле нравится его гладкое лицо , длинные пальцы , темные глаза , отливающие металлическим блеском , его улыбка ; ей нравится , как он ходит , быстрый и легкий , точно борзая , как перепрыгивает с камня на камень и вдруг исчезает в каком-нибудь потаенном м есте. В Городок он не приходит никогда . Быть может , боится других ребят , ведь он не такой , как они . Если он и уходит , то только на юг , к пустыне , туда , где пролегают пути кочевых караванов с их верблюдами . И тогда минует несколько дней , а о нем ни слуху ни духу , и никто не знает , куда он делся . А потом в один прекрасный день он возвращается и как ни в чем не бывало сидит на своем обычном месте на каменистой равнине , где пасутся козы , словно отлучался всего на несколько минут. Когда Лалла сидит на скале рядом с Хартани и они вдвоем глядят на залитый солнцем каменистый простор — по временам налетают порывы ветра , над низенькими серыми растениями жужжат осы , и козы постукивают копытцами по осыпающимся камням , — ей и в самом деле ничего другого не нужно . Внутри нее разливается тепло , словно весь свет , льющийся с неба и отражающийся от камней , проникает в самые недра ее существа и разгорается все жарче . Хартани берет ладонь Лаллы в свою смуглую руку с длинными , тонкими пальцами и сжимает п очти до боли . Лалла чувствует , как к ее ладони приливает горячая волна , чувствует какой-то странный долгий трепет . Ей не хочется ни говорить , ни думать . Ей удивительно хорошо — так бы и сидеть весь день , не шевелясь , пока тьма не затянет лощины . Глядя прям о перед собой , она различает в этом царстве камней каждую мелочь , каждый пучок травы , слышит каждый шорох , каждый писк насекомого . Она чувствует спокойное дыхание пастуха , она сидит так близко от него , что смотрит на все как бы его глазами , осязает его ко ж ей . Это длится короткое мгновение , но оно кажется таким долгим , что , подхваченная его вихрем , она забывает обо всем на свете. И вдруг , словно испугавшись чего-то , пастух вскакивает на ноги , выпускает руку Лаллы . И , даже не взглянув на нее , быстро , как гонч ая , бежит , перепрыгивая через обломки скал и пересохшие ложбины . Потом перемахивает через каменную ограду , и его светлый силуэт исчезает в колючем кустарнике. « Хартани ! Хартани ! Вернись ! » — кричит Лалла , стоя на уступе , и голос ее дрожит — она знает , звать бесполезно . Хартани исчез , скрывшись в какой-нибудь темной известковой пещере . Сегодня он больше не появится . Придет ли он завтра или через день ? И Лалла начинает медленно спускаться со склона , неловко перебираясь с уступа на уступ и время от времени огл я дываясь — вдруг она увидит пастуха ? Так она покидает каменистую равнину , загоны с оградами из камня и возвращается вниз , в долину , на побережье , где люди живут в лачугах из досок , железа и упаковочного картона. — — — Все дни в Городке похожи один на другой , иногда на тебя даже находит сомнение : а какой , собственно , нынче день ? Может , ты живешь в стародавние времена , когда люди еще не научились писать и вообще все в мире еще зыбко ? Впрочем , никто в Городке по-настоящему об этом не задумывается , никто не спр а шивает себя : а кто я , собственно , такой ? Но Лалла часто думает об этом , когда ходит на каменное плато , где живет Синий Человек , которого она называет Ас-Сир. Может , это еще из-за ос . В Городке их такая уйма , куда больше , чем людей . С утра до вечера жужжат они в воздухе в поисках пищи и пляшут в солнечных лучах. Впрочем , на самом-то деле дни никогда не бывают совсем одинаковыми , так же как и рассказы Аммы , как лица девушек , приходящих к колонке . Бывают , к примеру , такие знойные часы , когда солнце обжигает ко жу сквозь одежду , когда лучи его иглами вонзаются в глаза и губы начинают кровоточить . Тогда Лалла с головы до ног закутывается в синее покрывало и , завязав на затылке большой носовой платок , опускает его на лицо до самых глаз , а голову обматывает еще одн и м синим покрывалом , которое ниспадает до самой груди . Жгучий ветер прилетает из пустыни , принося с собой жесткие крупицы пыли . На улицах Городка ни души . Даже собаки попрятались кто куда — кто в яму , кто за дом , кто за пустую канистру из-под бензина. Но Ла лла любит выходить на улицу в такие дни , может , как раз потому , что нигде нет ни души . Кажется , будто на земле не осталось ничего — ничего , что принадлежало бы людям . В такие вот минуты Лалла чувствует себя так , словно она уже больше не она , словно все , чт о она когда-нибудь делала , не в счет , словно самая память исчезла. И тогда она идет к морю , туда , где высятся дюны . Укутанная в синие одежды , она садится на песок и смотрит на клубящуюся в воздухе пыль . Синева неба над самой ее головой густая-густая , почти как ночью , а горизонт за линией дюн пепельно-розовый , как бывает на заре . В такие дни не донимают ни мухи , ни осы : они попрятались от ветра в трещины между камнями , в свои земляные гнезда или в темные углы домов . Не видно ни мужчин , ни женщин , ни детей . Н ет ни собак , ни птиц . Только ветер свистит в кустах , в листьях акаций и диких смоковниц . Только мириады каменных песчинок хлещут Лаллу по лицу , разлетаются в стороны от нее , вьются лентами , змеями , облачками . Шумит ветер , шумит море , скрипит песок , Лалла п одается вперед , чтобы легче было дышать , а синее покрывало залепляет ей ноздри и рот. Как хорошо ! Кажется , будто ты плывешь в лодке , словно Наман-рыбак и его товарищи , и тебя застигла страшная буря . Небо необычное , совершенно нагое . Земля исчезла или почти исчезла , она еле видна сквозь песчаные просветы , она исковеркана , растерзана — только чернеют пятна рифов среди моря. Лалла сама не знает , почему в такие дни ее тянет в дюны . Это сильнее ее , она не может оставаться в четырех стенах в доме Аммы , не может б родить по улицам Городка . Жгучий ветер опаляет ей губы и ноздри , огонь разливается в ее груди . Быть может , это жар лучей , льющихся с неба , лучей , идущих с востока , который вместе с порывами ветра проникает в ее тело . Но пламя это не только опаляет , оно не с ет освобождение , тело Лаллы становится легким , быстрым . Цепляясь обеими руками за песчаные дюны , уткнув подбородок в колени , она старается удержаться на месте . И дышит она редко и неглубоко , чтобы не стать слишком легкой. Она старается думать о тех , кого л юбит , чтобы не дать ветру унести себя . Она думает об Амме , о Хартани и в особенности о Намане . Но в такие дни ничто и никто из тех , кого она знает , по-настоящему не имеет значения , и мысль ее тотчас уносится прочь , ускользает , словно это ветер выхватил ее и понес вдоль дюн. Потом внезапно Лалла чувствует на себе взгляд Синего Человека пустыни . Тот же самый взгляд , что и там , наверху , на каменистом плато у порога пустыни . Бездонный , повелительный взгляд наваливается ей на плечи всей тяжестью ветра и солнца , в этом взгляде испепеляющая сушь , которая несет с собой муку , это взгляд отвердевший , как каменное крошево , осыпающее ее лицо и одежду . Лалла не понимает , чего он хочет , чего требует . Быть может , от нее он вовсе ничего не хочет , просто пролетает над морем, над рекой , над Городком , стремясь куда-то вдаль , чтобы опалить города и белые дома , сады , фонтаны и широкие проспекты в заморских странах. Лалле становится страшно . Она хочет остановить этот взгляд , задержать его на себе , чтобы он не стремился туда , за го ризонт , чтобы он отказался от своей жажды мести , от огня и насилия . Она не может понять , почему ярость Синего Человека жаждет смести с лица земли эти города . Лалла закрывает глаза , чтобы не видеть песчаных змей , извивающихся вокруг нее , не видеть грозных п есчаных клубов . И тогда в ее ушах начинает звучать голос воина пустыни , которого она зовет Ас-Сир — Тайна . Никогда прежде , даже когда он являлся ей на каменном плато , закутанный в белый бурнус , с лицом , закрытым синим покрывалом , не слышала она его так явс твенно . Странный голос звучит в ее мозгу , сливаясь с воем ветра и скрипом песка . Далекий этот голос повторяет слова , которые она не совсем понимает , без конца твердит одни и те же фразы , одни и те же слова. « Останови ветер ! — громко просит его Лалла , не от крывая глаз . — Не разрушай города . Сделай так , чтобы ветер утих , чтобы солнце не жгло , чтобы все жили в мире . — И , не удержавшись , продолжает : — Чего ты хочешь ? Зачем ты пришел сюда ? Я для тебя никто , почему же ты говоришь со мной , только со мной одной ? » Н о голос продолжает шептать , трепет его проникает в самую глубь ее существа . Это просто голос ветра , моря , песка , голос света , который ослепляет и опьяняет людей . Он звучит тогда , когда появляется таинственный взгляд , круша и сметая все , что встает на его п ути . Потом мчится дальше , к горизонту , теряясь в могучих волнах моря , унося облака и песок к скалистым берегам , по ту сторону моря , к широким дельтам , где горят факелы нефтеперегонных заводов. — — — — Расскажи мне о Синем Человеке , — просит Лалла. Но Амма занята : она месит тесто в большой глиняной миске . Она качает головой : — В другой раз. — Нет , Амма , сегодня , пожалуйста , — настаивает Лалла. — Да я уже рассказала тебе все , что знала. — Ну и что ж , я хочу еще раз послушать о нем и о том , кого звали Ма аль-А йнин — Влага Очей. Тогда Амма перестает месить тесто . Садится на землю и начинает свой рассказ — в глубине души она и сама любит рассказывать всякие истории. — Я тебе уже говорила , что случилось это давно , ни твоей матери , ни меня тогда еще на свете не было , потому что великий Аль-Азрак , которого прозвали Синим Человеком , умер , когда бабка твоей матери была маленькой девочкой , а Ма аль-Айнин был в ту пору еще с о всем молодым. Лалле хорошо знакомы все эти имена , она не раз слышала их с самого раннего детства , и все равно каждый раз , когда их произносят , она слегка вздрагивает , что-то отзывается в ней , в самой глубине ее души. — Аль-Азрак был родом из того же племен и , что и бабка твоей матери , он жил далеко на юге , южнее Дра , южнее даже Сегиет-эль-Хамры , а в ту пору в тех краях не было ни одного чужестранца , христианам был заказан путь в страну . Воины пустыни были в ту пору непобедимы , и все земли к югу от Дра , дале к о-далеко , до самого сердца пустыни , до священного города Шингетти , принадлежали им. Каждый раз , рассказывая историю Аль-Азрака , Амма добавляет какую-нибудь новую подробность , новую фразу или что-нибудь изменяет , словно не хочет , чтобы рассказ был окончен р аз и навсегда . Говорит Амма немного нараспев , и ее сильный голос странно отдается в сумраке дома , где слышно , как потрескивает на солнце железо и жужжат осы. — Его прозвали Аль-Азрак потому , что , прежде чем сделаться святым , он был воином пустыни далеко на юге , возле Шингетти , ведь он был благородного происхождения , сын шейха . Но однажды он услышал голос Аллаха и сделался святым : он снял синие одежды воина ; как бедняк , облачился в шерстяной бурнус и шел из города в город босой , с посохом , точно нищий . Но А л лах не захотел , чтобы Аль-Азрака путали с другими нищими , и сделал так , что у того кожа лица и рук стала синей , и цвет этот не исчезал даже после омовений . Лицо и руки Аль-Азрака оставались синими , и , когда люди это видели , они понимали : несмотря на понош е нный шерстяной бурнус , это не нищий , а настоящий воин пустыни , который услышал годос Аллаха , и потому его прозвали Аль-Азрак — Синий Человек... Рассказывая , Амма слегка раскачивается взад и вперед , словно подчиняясь какому-то музыкальному ритму . А порой он а надолго замолкает и , склонившись над глиняной миской , разминает тесто , снова слепляет его , а потом давит кулаками. Лалла молча ждет продолжения. — Никого из тех , кто жил в ту пору , уже нет на свете , — говорит Амма . — До нас дошли только рассказы , легенды , память . Теперь есть такие люди , что не верят в это — говорят , все это вранье. Амма размышляет — она тщательно обдумывает свой рассказ. — Аль-Азрак был великий святой , — говорит она . — Он излечивал больных , даже тех , у кого хворь гнездилась внутри , и тех, кто потерял разум . Он жил где придется : в пастушьих хижинах , в шалашах из листьев под каким-нибудь деревом , а не то в пещерах в самом сердце гор . Люди стекались со всех сторон , чтобы увидеть его и попросить помощи . Однажды старик привел к Аль-Азраку слеп о го сына и сказал : « Вылечи моего сына , о ты , благословенный Аллахом , вылечи его , и я отдам тебе все , что у меня есть » . И он протянул мешок , полный золота , который принес с собой . « На что нужно здесь твое золото ? » — спросил старика Аль-Азрак . И указал ему на простирающуюся вокруг пустыню , безводную и бесплодную . Он взял у старика золото и швырнул его наземь , и золото превратилось в скорпионов и змей , которые расползлись во все стороны , и старик задрожал от страха . Тогда Аль-Азрак спросил старика : « Согласен ли ты ослепнуть вместо своего сына ? » И ответил старик : « Я стар , на что мне мои глаза ? Пусть прозреет мой сын , и я буду счастлив » . И тотчас к юноше вернулось зрение , и он зажмурился от яркого солнечного света . Но , когда он увидел , что отец его ослеп , радость его угасла . « Верни зрение моему отцу , — попросил он . — Ведь Аллах поразил меня , а не его » . И тогда Аль-Азрак сделал зрячими обоих , потому что убедился : сердце у них доброе . И он продолжал свой путь к морю и остановился в местечке вроде нашего , возле дюн , н а берегу моря. Амма снова замолкает . И Лалла думает о дюнах , где жил Аль-Азрак , и в ушах ее звучит шум ветра и моря. — Рыбаки каждый день приносили ему еду . Они знали , что Синий Человек — святой , и просили благословить их . Некоторые приходили к нему издале ка , из укрепленных городов юга , приходили , чтобы услышать его слово . Но не словами учил Сунне Сунна ( араб. путь , обычай ) — священное предание ислама , содержащее рассказы о жизни пророка Мухаммеда , а также его высказывания . Дополнение к Корану. Аль-Аз рак , и , когда кто-нибудь просил его : « Укажи путь истинный » , он , не отвечая , продолжал часами читать молитвы . А потом говорил пришельцу : « Поди принеси хворосту , чтобы разжечь огонь . Поди принеси воды » , словно тот был его прислужником . И еще говорил ему : « Об махни меня опахалом » , — и вообще разговаривал с ним сурово , называл ленивцем и лжецом , словно тот был его рабом. В сумраке дома Амма неторопливо ведет свой рассказ , и Лалле чудится , что она слышит голос Синего Человека. — Так обучал он Сунне , не словами , н о поступками и молитвами , чтобы побудить пришельцев смириться в сердце своем . Но когда приходили простые люди или дети , Аль-Азрак принимал их ласково , говорил им ласковые слова и рассказывал чудесные легенды , потому что знал : их сердце не зачерствело , и о н и и впрямь угодны Аллаху . Для них он иногда творил чудеса , чтобы помочь им , ведь им негде было больше искать помощи . Я тебе рассказывала про чудо с источником , который по его воле забил из-под камня ? — спрашивает Амма задумчиво. — Рассказывала , но все равн о расскажи еще раз , — просит Лалла. Эту историю она любит больше всего на свете . Каждый раз , когда ее слышит , душу охватывает какое-то непонятное чувство , словно она вот-вот заплачет , словно ее знобит в лихорадке . Лалла пытается представить себе , как все э то случилось , давным-давно , в деревушке у самой границы пустыни , среди домов и пальм , на большой безлюдной площади , где жужжат осы и блестит на солнце гладкая , как зеркало , вода в колодце , в которой отражаются облака и небо . На площади ни души , потому что солнце уже палит вовсю и люди укрылись в прохладе своих домов . По неподвижной воде колодца , уставившегося в небо точно зрачок , время от времени проходит медленная рябь от дыхания раскаленного воздуха , осыпающего поверхность воды тонкой белой пылью , и она с ловно подергивается чуть заметным бельмом , которое тотчас же тает . Зеленовато-синяя вода прекрасна и глубока , она безмолвна и неподвижна в чаше из красной земли , на которой босые ноги женщин оставили поблескивающие следы . Одни только осы кружат над водой, почти касаясь ее поверхности , и возвращаются к домам , где тянется вверх дымок от жаровен. — И вот к колодцу пришла с кувшином за водой одна женщина . Теперь уже никто не помнит , как ее звали , потому что случилось это давным-давно . Но женщина эта была очень старая , сил у нее совсем не осталось , и , подойдя к колодцу , она стала причитать и плакать , что ей приходится так далеко ходить за водой . Сидела она , сгорбившись , на земле , плакала и стенала . И вдруг рядом с ней оказался Аль-Азрак , а она и не заметила , как он подошел... Теперь Лалла отчетливо видит его . Высокий , худой , в бурнусе цвета песка . Лицо его скрыто покрывалом , но глаза горят странным светом , который и успокаивает , и придает сил , точно пламя светильника . Теперь она узнаёт его . Это он появляется на ка менистом плато у начала пустыни и обволакивает Лаллу своим взглядом так властно , с такой силой , что у нее кружится голова . И является он вот так , бесшумно , словно тень , он всегда тут как тут , когда в нем есть нужда. — Старая женщина все плакала и плакала , и тогда Аль-Азрак ласково спросил ее , почему она плачет. Но хотя он и является вот так бесшумно , словно возникнув из самой пустыни , его нельзя испугаться . Во взгляде его столько доброты , голос его нетороплив и спокоен , и само лицо его излучает свет. — Стар ая женщина поведала ему о своей печали , о своем одиночестве , о том , что ей приходится ходить за водой в такую даль , а у нее не хватает сил донести до дому полный кувшин... Голос и взгляд его как бы слиты воедино , словно ему уже заранее известно все , что до лжно случиться в будущем , и ведомы предначертания человеческих судеб. — « Не плачь , — сказал старой женщине Аль-Азрак , — я помогу тебе дойти до дому ». И он довел ее под руку до самого ее жилья , а когда они подошли к дому , сказал ей только : « Подними этот кам ень у обочины дороги , и у тебя всегда будет вода » . Старая женщина сделала так , как он сказал , и из-под камня забил родник , вода в нем была чистая-чистая , и она разлилась вокруг и превратилась в водоем , и такой прекрасной и свежей воды не было во всей округ е . И женщина поблагодарила Аль-Азрака , а позднее люди из окрестных селений приходили взглянуть на источник и испить из него воды , и все восхваляли Аль-Азрака , которого Аллах наделил такой силой. Лалла думает об источнике , который забил из-под камня , о свет лой и гладкой воде , сверкавшей в лучах солнца . Долго думает она обо всем этом в полумраке дома , пока Амма продолжает месить тесто , чтобы испечь хлеб . А тень Синего Человека исчезает так же бесшумно , как появилась , но его властный взгляд витает над нею в в о здухе , обволакивая ее , точно чье-то незримое дыхание. Амма умолкла , она не произносит больше ни слова . Только по-прежнему месит и поколачивает тесто в большой глиняной миске , которая чуть подрагивает . Быть может , Амма тоже думает о прекрасном , глубоком ист очнике , о воде , которая пробилась из-под придорожного камня , подобно слову Аль-Азрака , слову истины , открывшему путь истины. — — — Каким прекрасным светом зали т всегда их Городок ! Прежде Лалла не обращала на это особого внимания , но Хартани научил ее видеть . Солнечные лучи удивительно светлы , особенно по утрам , сразу после восхода солнца . Они освещают скалы и красную землю , вдыхают в них жизнь . Есть места , отку д а лучше всего любоваться солнечным светом . Как-то утром Хартани привел Лаллу в одно из таких мест . Это пропасть на дне каменистой лощины . Никто , кроме Хартани , и не подозревает об этом потаенном уголке . Не зная дороги , его не найдешь . Хартани берет Лаллу з а руку и ведет ее по узкому ущелью , спускающемуся в самую глубь земли . Лаллу сразу охватывает влажная , тенистая прохлада , и все звуки исчезают , словно она нырнула с головой под воду . Ущелье уходит глубоко в землю . Лалле становится немного страшно : она впе р вые спускается в сердце земли . Но пастух крепко сжимает ее руку , и это придает ей смелости. И вдруг они останавливаются : длинное ущелье залито светом , оно открывается прямо в небо . Лалла не может понять , как это вышло , они ведь спускались всё ниже и ниже , и однако это так — перед ней небо , бескрайнее и невесомое . Она застывает на месте , не дыша , широко распахнув глаза . Здесь нет ничего , кроме неба , такого прозрачного , что кажется : ты паришь в нем птицей. Хартани делает Лалле знак приблизиться к выходу . А са м опускается на камни — осторожно , чтобы они не осыпались . Лалла садится немного позади , голова у нее кружится , и она вздрагивает . Внизу , у самого подножия скалы , сквозь дымку открывается огромная пустынная равнина , высохшие русла рек . У горизонта стелется туман цвета охры : там начинается пустыня . Туда время от времени и уходит Хартани , уходит один , прихватив с собой только немного хлеба в узелке из носового платка . Пустыня начинается на востоке , там , где солнечный свет особенно прекрасен , так прекрасен , ч т о хочется по примеру Хартани побежать босиком по песку , перепрыгивая через острые камни и овраги , мчаться все дальше в сторону пустыни. « Хартани , как красиво ! » Лалла иногда забывает , что пастух не может ее понять . Когда она говорит с ним , он поворачивается к ней лицом , глаза его блестят , а губы пытаются повторить движения ее губ . Потом , скорчив гримасу , он смеется. « О-о ! » Она показывает пальцем на неподвижную черную точку посреди необозримого простора . Хартани с минуту вглядывается в эту точку , а потом пока зывает ей , что это птица : указательный палец согнут , а три других растопырены наподобие птичьих крыльев . Точка медленно , чуть покачиваясь , плывет по небу , она снижается , становится ближе . Теперь Лалла ясно различает туловище , голову , распластанные крылья. Это ястреб ищет добычу , неслышно , как тень , скользя в воздушном потоке. Лалла долго глядит на него , и сердце ее бьется чаще обычного . Никогда не видела она ничего прекраснее этой птицы , описывающей медленные круги высоко в небе над красной землей , одинокой и безмолвной птицы , которая — наедине с ветром и солнечным светом — временами вдруг камнем падает вниз , словно вот-вот рухнет на землю . Сердце Лаллы бьется сильнее , потому что безмолвие хищной птицы проникает в нее , рождает в ней страх . Она как завороженн ая смотрит на крылатого хищника , не в силах отвести от него взгляд . Зловещее молчание небесных глубин , холод вольного простора и в особенности обжигающий свет оглушают ее , голова у нее кружится . Чтобы не упасть в бездну , она цепляется за руку Хартани . Он т оже следит за ястребом . Но так , словно ястреб ему брат и нет между ними преграды . У обоих один и тот же взор , одно и то же мужество , обоим по душе безбрежное молчание неба , ветра и пустыни. Заметив это сходство между Хартани и ястребом , Лалла невольно вздр агивает , но голова у нее перестает кружиться . Перед ней бескрайнее небо , а земля кажется серым и охряным маревом , зыблющимся на горизонте . Но раз Хартани все это знакомо , Лаллу уже не пугает окружающее ее со всех сторон молчание . Закрыв глаза и держась за руку пастуха , она словно взмывает в воздух , в глубину неба . Вдвоем они медленно чертят над землей огромные круги , они так высоко , что не слышат уже никаких звуков , только шорох ветра в собственных крыльях , так высоко , что почти уже не видят ни скал , ни ко л ючих кустарников , ни лачуг из досок и картона. После этого долгого полета вдвоем , опьяненные ветром , солнцем и лазурью неба , они возвращаются ко входу в пещеру , на вершину красной скалы : они легко опускаются на нее , не задев ни одного камешка , не потревожи в ни одной песчинки . Хартани умеет проделывать такие штуки — без слов , без размышлений , одной только силой своего взгляда. Ему ведомы самые разные места , откуда можно любоваться солнечным светом , ведь солнечный свет неодинаков , каждый раз он совсем другой. Вначале , когда Хартани вел Лаллу за собой по каменным уступам в ложбины , к старым высохшим расщелинам или на вершину какой-нибудь красной скалы , она думала , что он собирается ловить ящериц или разорять птичьи гнезда , как другие ребята . Но Хартани просто в ытягивал вперед руку , и глаза его блестели от удовольствия ; там , куда он указывал , не было ничего , кроме безбрежной , ослепительной белизны неба , или солнечных лучей , пляшущих на изломах каменных глыб , или множества лунных пятен , которые образует солнце , п р осачиваясь сквозь листву . Иногда он показывал ей повисших в воздухе мошек , похожих на крошечные шарики между пучками травы , так что казалось : в воздухе протянута огромная паутина . Все окружающее становилось более прекрасным и новым под ясным взглядом Харт а ни , словно до пастуха никто ничего не видел , словно мир только что сотворен. Лалла любит идти следом за Хартани . Она идет за ним по тропинке , которую он указывает . Собственно говоря , это даже не тропинка , ее нет и следа , и все же , когда Хартани идет вперед , Лалла видит , что тропинка пролегает именно здесь , и нигде больше . Быть может , это даже не человечьи , а козьи или лисьи тропы . Но Хартани свой в этом мире , он знает то , чего не знают другие люди , и умеет видеть не одними глазами , но всем телом. Вот и с за пахами то же самое . Иногда Хартани заходит далеко-далеко на восток по каменистой равнине . Солнце жжет плечи и лицо Лаллы , ей трудно поспевать за пастухом . Но он не обращает на нее внимания . Он что-то ищет на ходу , чуть пригнувшись к земле , прыгая с камня н а камень . Потом вдруг застывает и , ложась ничком , приникает лицом к земле , словно хочет напиться воды . Лалла тихонько подходит к нему , он чуть приподнимает голову . Его темные с металлическим отливом глаза лучатся радостью , словно он нашел величайшее в мир е сокровище . Из пыльной земли среди камней торчит серо-зеленый кустик — малюсенькое растение с худосочными листочками , какие встречаются здесь на каждом шагу . Но , приблизив в свой черед лицо к кустику , Лалла улавливает вначале слабый , но потом все более и б олее густой аромат , аромат прекраснейших цветов , запах мяты и травы шиба и еще запах лимона , запах моря и ветра , запах летних лугов . Все эти запахи и еще многие другие таит в себе крохотное грязное и хрупкое растение , выросшее под защитой камней на громад ной безводной равнине , и знает об этом один только Хартани. Это он открывает Лалле все чудесные ароматы , потому что он знает потаенные места . Ведь запахи точно камни или звери : у каждого свое тайное место . Их надо уметь находить , как это делают собаки : учу ять в струях ветра , обнюхивая крохотные следы , а потом , не колеблясь , бежать напрямик к потаенному месту. Хартани многому научил Лаллу . Прежде она ничего не знала . Прежде она проходила мимо какого-нибудь кустика , корешка или пчелиных сотов , не замечая их . А между тем воздух напоен ароматами ! Они все время струятся , они как дыхание , они поднимаются , опускаются , пересекаются , смешиваются , расходятся . От заячьих следов , к примеру , всегда поднимается странный запах страха ; а вот тут , чуть подальше , Хартани ман и т Лаллу к себе . Вначале она ничего не замечает на красной земле , но мало-помалу ей в ноздри проникает что-то терпкое , резкое , душок мочи и пота , и вдруг она узнаёт : да ведь это же запах дикой собаки ; голодная , ощетинившаяся , она пробежала по равнине , прес л едуя зайца. Лалла любит бродить с Хартани . Он показывает все это ей одной . Других остерегается : они слишком торопятся , чтобы уловить какой-нибудь аромат или любоваться полётом птиц пустыни . Хартани не боится людей . Скорее уж они его боятся , говорят , что он меджнун , одержим злыми духами , колдун , у него дурной глаз . У Хартани нет ни отца , ни матери , он явился невесть откуда , его , не проронив ни слова , оставил у колодца воин пустыни . Он тот , у кого нет имени . Лалле иногда хочется спросить пастуха : « Откуда ты родом ? » Но Хартани неведом язык людей , он не отзывается на вопросы . Старший сын Аммы уверяет , будто Хартани потому не говорит , что он глухой . Так , во всяком случае , объяснил ему школьный учитель , таких людей называют глухонемыми . Но Лалла знает , что это не правда : Хартани слышит лучше , чем кто бы то ни было . Он улавливает такие тихие , легкие звуки , какие не расслышишь , даже приложив ухо к земле . Он слышит , как пробежал заяц на другом конце каменистой равнины , слышит , как по тропинке на дальнем склоне долины идет человек . Он умеет обнаружить стрекочущую цикаду или гнездо куропатки в высокой траве . Но человеческую речь Хартани понимать не хочет , потому что он родом из тех краев , где нет людей — только одни песчаные холмы да небо. Иногда Лалла пытается разговари вать с пастухом , например , произносит раздельно , глядя ему в самые зрачки : « Именем Ал-ла-ха ! » , и тогда странный свет вспыхивает в его темных , отливающих металлическим блеском глазах . Он прикладывает руку к губам Лаллы и , пока она говорит , следит за движени ями ее губ . Но сам не произносит ни слова в ответ. Потом вдруг через мгновение ему это надоедает , он отводит взгляд и садится поодаль , на другом камне . Но это не имеет значения . Лалла теперь знает : слова по-настоящему не важны . Важно совсем другое — то , чт о ты хочешь сказать в самой-самой глубине души , высказать как тайну , как молитву , одни эти речи и важны . А Хартани только так и говорит , только на этом языке он умеет изъясняться , только его и понимает . Многое может передать молчание . Этого Лалла тоже не з нала до встречи с Хартани . Другие ждут слов или каких-нибудь поступков , доказательств , а он , Хартани , молча смотрит на Лаллу своими прекрасными , с металлическим отливом глазами , и в сиянии его взгляда становится понятным , о чем он говорит , чего хочет. Когд а пастуха что-то тревожит или , наоборот , он особенно счастлив , он останавливается и прикладывает руки к вискам Лаллы , вернее , не прикладывает , а держит ладони у ее висков , не касаясь их , и долго стоит так , и лицо его озарено светом . И Лалла чувствует на с в оих щеках и на висках тепло его ладоней , словно ее согревает какой-то огонь . Странное это ощущение , тогда и ее душу переполняет счастье , проникает в нее до самых глубин , освобождает ее , умиротворяет . Вот за эту скрытую в его ладонях силу Лалла особенно лю б ит Хартани . Может , он и в самом деле колдун ? Она рассматривает руки пастуха , чтобы понять . Руки у него узкие , с длинными пальцами и с перламутровыми ногтями , кожа на них нежная и смуглая , с тыльной стороны почти черная , а на ладонях желтовато-розовая , так листья на деревьях бывают одного цвета снаружи и другого с изнанки. Лалле очень нравятся руки Хартани . Таких нет ни у кого в Городке ; наверно , и во всем краю не сыщешь других таких , думает Лалла . Они проворные и легкие , но при этом сильные . Лалла уверена : такие руки должны быть у человека благородной крови , может быть , у сына шейха , а может даже , у воина с востока , явившегося из самого Багдада. Руки Хартани умеют всё : не только хватать камни или ломать сучья , но и вязать скользящие узлы из пальмовых волокон , и мастерить силки для птиц , а кроме того , позволяют ему свистеть , высвистывать разные мелодии , подражать крику куропатки , ястреба , лисицы или шуму ветра , грозы , моря . Но главное , его руки умеют говорить . И это особенно нравится Лалле . Иногда , собираясь з авести разговор , Хартани усаживается на большой плоский камень на самом солнцепеке , поджав ноги под широким грубошерстным бурнусом . Одежда у него совсем светлая , почти белая , и потому видны только его смуглое лицо и руки , и вот тут он начинает говорить. Со бственно говоря , то , что он рассказывает Лалле , рассказом назвать нельзя . Просто движениями рук , губ , блеском глаз он рождает в воздухе образы . Мимолетные образы , которые вспыхивают и гаснут , точно молния , но никогда Лалле не доводилось слышать ничего бол е е прекрасного и правдивого . Даже истории Намана-рыбака , даже рассказы Аммы об Аль-Азраке , Синем Человеке пустыни , и о светлом источнике , забившем из-под камня , не могут с ними сравниться . То , о чем рассказывают руки Хартани , непредсказуемо , как он сам , эт о похоже на сон , потому что образы , которые он вызывает , появляются как раз в ту минуту , когда их меньше всего ждешь , и в то же время именно их ты и ожидаешь . Он может так разговаривать долго , и перед глазами возникают птицы с распластанными крыльями , гром о здящиеся друг на друга скалы , дома , собаки , ураганы , самолеты , гигантские цветы , горы и ветер , обвевающий лица спящих . Непонятно , как это получается , но , когда Лалла глядит на его лицо , ловит жесты его черных рук , она видит все эти картины , прекрасные и н е ожиданные , напоенные светом и жизнью , словно он и в самом деле выпустил их из своей ладони , словно они слетели с его губ , струятся из его взгляда. Прекраснее всего , что , когда Хартани ведет свой рассказ , ничто не нарушает безмолвия . Солнце опаляет каменист ую равнину и красные скалы . Временами налетит порыв холодного ветра или зашуршит песок , стекающий по желобку в скале . В гибких и длинных пальцах Хартани вдруг показывается змея , скользящая в глубину оврага , там она замирает , подняв голову . А потом из его л адоней вдруг вырывается , шумно взмахивая крыльями , большой белый ибис . Вот на ночное небо выплыла круглая луна , и Хартани указательным пальцем зажигает звезды — одну , другую , третью ... А теперь наступает лето , хлынул дождь , вода , стекая ручьями , разливаетс я большой круглой лужей , и над ней вьется мошкара . Прямо в середину синего неба Хартани запускает треугольный камень , тот летит все выше , выше и вдруг хоп ! — распускается и становится деревом с густой , полной птиц листвой. Иногда Хартани , строя гримасы , пе редразнивает людей и животных . Поджав губы , втянув голову в плечи и округлив спину , он замечательно изображает черепаху , Лалла каждый раз при этом хохочет , словно видит такое впервые . Или , выпятив губы и обнажив резцы , Хартани показывает верблюда . А еще о н очень хорошо подражает героям , которых видел в кино : Тарзану , Мацисту Мацист — герой немых фильмов , суперсилач . Впервые появился в 1914 г . в итальянском фильме « Кабирия » , где могучий раб спасает благородную римлянку , которую карфагеняне хотят принести в жертву Молоху. или персонажам комиксов. Время от времени Лалла приносит ему маленькие иллюстрированные журналы , которые берет у старше го сына Аммы или покупает на собственные сбережения . Приключения , которые происходят с Акимом или Рош Рафалем на Луне и на других планетах , или маленькие книжечки о Микки Маусе или Доналде . Их она любит больше всего . Читать она не умеет , но по ее просьбе с ын Аммы два-три раза пересказывал ей эти истории , и она запомнила их наизусть . Но Хартани не желает слушать никаких рассказов . Он берет книжечки и с забавным видом рассматривает их , держа наискосок и склоняя при этом голову набок . Потом , насмотревшись вдо с таль на рисунки , он вскакивает и изображает Рош Рафаля или Акима верхом на слоне , причем в роли слона выступает скала. Но Лалла никогда не остается подолгу с Хартани , потому что рано или поздно наступает минута , когда его лицо делается каким-то отчужденным . Лалла не понимает , что произошло , почему лицо его точно окаменело и стало суровым , а взгляд устремлен куда-то вдаль . Словно туча заволокла вдруг солнце или на холмы и долины быстро спустилась тьма . Это ужасно . Лалле так хотелось бы продлить те минуты , к о гда у Хартани было счастливое лицо , он улыбался и глаза его светились . Но это невозможно . Хартани вдруг убегает , точно спугнутый зверь . Срывается с места и исчезает , и Лалла не успевает увидеть , куда он скрылся . Но она и не пытается его удержать . Наоборот, бывает даже , солнце заливает каменистую равнину и руки Хартани вызывают к жизни удивительные видения , а Лалла сама старается уйти первой . Она встает и уходит , не ускоряя шага , не оборачиваясь , пока не выйдет на дорогу , что ведет к Городку , к лачугам из д о сок и картона . Быть может , водясь с Хартани , она и сама стала такой , как он. Впрочем , в Городке люди не одобряют того , что Лалла так часто видится с Хартани . Быть может , люди боятся , как бы она сама не стала меджнуном , как бы в нее не вселились злые духи, живущие в теле пастуха . Старший сын Аммы обзывает Хартани вором , у того , мол , в маленьком кожаном мешочке на шее спрятано золото . Но это неправда , Хартани не вор . Золото свое он нашел в высохшем русле реки . Он взял Лаллу за руку и привел на дно расщелины. Там на сером песке высохшего русла Лалла увидела поблескивающую золотую пыль. — Он тебе не пара , — говорит Амма , когда Лалла возвращается с каменистой равнины. Лицо Лаллы стало теперь почти таким же черным , как у Хартани : там , наверху , солнце палит горазд о сильнее. — Уж не собираешься ли ты замуж за Хартани ? — спрашивает иногда Амма. — А почему бы и нет ? — отвечает Лалла , пожимая плечами. Замуж ей вовсе не хочется , она и не думает о замужестве . При мысли , что она может выйти за Хартани , Лалла смеется. И од нако при первой же возможности , посчитав , что закончила свою работу , она уходит из Городка и идет к холмам , где живут пастухи . Это на востоке , там , где начинаются безводные земли и высятся скалы из красного камня . Она любит шагать по белой-белой тропинке, петляющей между холмами , слушать пронзительное стрекотанье цикад и разглядывать змеиные следы на песке. Но вот уже слышится пересвист пастухов . Пастухи — большей частью мальчишки и девчонки — разбредаются по холмам со своими овцами и козами . Они пересвисты ваются , окликая и подзывая друг друга или отпугивая диких собак. Лалла любит бродить между холмами , щурясь от слепящих белых лучей , под льющийся со всех сторон свист . У нее даже мурашки пробегают по коже , несмотря на жару , и сердце начинает учащенно биться . Иногда она , забавы ради , отвечает пастухам свистом . Это Хартани научил ее свистеть , заложив два пальца в рот. Выйдя на дорогу и увидев ее , пастушата сначала держатся поодаль : они недоверчивы . Лица у них гладкие , цвета обожженной меди , лбы выпуклые , а вол осы удивительного цвета — почти красные . Это солнце и ветер пустыни обожгли им кожу и волосы . Одеты они в лохмотья : мальчики в длинных рубахах из сурового полотна , а девочки в платьях , сшитых из мешков из-под муки . Они не подходят близко , потому что говоря т на языке шлехов и не понимают языка жителей долины . Но Лалла любит пастушат , и они ее не боятся . Иногда она приносит им поесть — немного хлеба , печенья или сушеных фиников , то , что ей удалось взять украдкой из дома Аммы. Они подпускают к себе только Харт ани , потому что он такой же пастух , как и они , и не живет в Городке . Когда Лалла уходит с ним вдвоем далеко на каменистую равнину , пастухи прибегают туда , бесшумно перепрыгивая с камня на камень . Но время от времени они свистят , чтобы предупредить о своем появлении . Прибежав , они окружают Хартани и быстро-быстро лопочут на своем диковинном языке , напоминающем птичий щебет . А потом так же быстро убегают по каменистому плато , продолжая свистеть , иногда Хартани пускается за ними следом , да и сама Лалла пытает с я их догнать , но она не умеет бегать так быстро , как они . Они оглядываются на нее , громко смеясь , и продолжают бежать дальше , оглашая воздух взрывами веселого смеха. На белых камнях посреди равнины они делят между собой свой завтрак . Под рубахой на груди в холщовой тряпице они носят с собой немного черного хлеба , фиников , инжира и сухого сыра . Они дают по кусочку Хартани и Лалле , а Лалла взамен угощает их белым хлебом . Иногда она приносит красное яблоко , купленное в лавке . Тогда Хартани вынимает свой мален ь кий ножик без ручки и режет яблоко на мелкие дольки , чтобы каждый получил по кусочку. Как хорошо на каменистой равнине после полудня ! Солнечные блики без устали порхают по изломам камней , и все вокруг так и искрится . Небо глубокого темно-синего цвета , его не затмевает та белая дымка , что поднимается над морем и реками . Когда налетает сильный ветер , приходится прятаться между уступами скал , чтобы не замерзнуть , и тогда слышно только , как над землей и в кустарнике свищет ветер . Это напоминает рокот моря , тол ь ко ветер поет медленнее , протяжнее . Лалла прислушивается к шуму ветра , к тонким голосам пастушат и отдаленному блеянию стада . Эти звуки она любит больше всего на свете , а еще крик чаек и плеск волн . Когда слышишь эти звуки , кажется , что на земле не может с лучиться ничего плохого. Однажды в такой день , поев хлеба и фиников , Лалла пошла следом за Хартани к самому подножию красных холмов , туда , где тянутся пещеры . Там пастух ночевал , когда наступала засуха и козам в поисках новых пастбищ приходилось забираться все дальше . В красной скале зияют черные отверстия , наполовину скрытые колючим кустарником . Некоторые из них кажутся не больше норы , но стоит вползти внутрь , пещера расширяется и становится просторной , как дом , и в ней так прохладно. Лалла вползла в пещер у на животе следом за Хартани . Вначале она ослепла от темноты и испугалась. « Хартани ! Хартани ! » — позвала она. Пастух возвратился , взял ее за локоть и втащил вглубь . Когда глаза ее стали что-то различать во мраке , Лалла увидела большую залу . Стены здесь бы ли очень высоки — и не разглядишь , где они кончаются , и все в пятнах , серых и синих , в янтарных и медных потеках . Воздух казался серым из-за скупого света , проникающего в отверстия скалы . Лалла услышала громкое хлопанье крыльев и прижалась к пастуху . Но эт о были всего лишь летучие мыши , потревоженные во сне . Шурша и шелестя , перелетали они подальше , в глубь пещеры. Хартани уселся на большом плоском камне в центре пещеры , и Лалла устроилась рядом с ним . Они вместе стали смотреть на ослепительный свет , проник авший сюда через устье пещеры . В самой пещере царит сумрак и сырость вечной ночи , а снаружи , на каменистой равнине , солнечный свет слепит глаза . Словно это другой мир , другая страна . Словно ты оказался на дне морском. Лалла молчит , говорить ей не хочется . Как и Хартани , она погружается в царство ночи . И взгляд ее темен как ночь , а кожа смугла. Лалла чувствует , как на нее веет теплом от Хартани , а свет его взгляда мало-помалу проникает в нее . Ей так хотелось бы стать ближе ему , найти доступ в его мир , быть п о-настоящему с ним вместе , чтобы он мог наконец ее понять . Она приближает губы к его уху , вдыхает запах его волос , его кожи и тихо , почти беззвучно произносит его имя . Их окружает сумрак пещеры , он обволакивает их легкой , но надежной пленкой . Лалла явстве н но слышит , как по стенам пещеры стекают ручейки , как вскрикивают во сне летучие мыши . Она касается щекой щеки Хартани , тело ее обдает странная , жаркая волна , а голова начинает кружиться . Жар солнца , пропитавший за день их тела , теперь медленно расходится о т них длинными , горячечными волнами . Дыхание их смешивается , сливается в одно , в словах больше нет нужды , важно лишь то , что они чувствуют . Это еще не изведанное ею опьянение рождено в короткие мгновения сумраком пещеры , словно каменные стены и влажная ть м а годами ждали их прихода , чтобы выпустить из плена свои чары . Хмельной вихрь закружил Лаллу , она отчетливо слышит биение своей крови в жилах , которое сливается с шорохом стекающих по стене капель и вскриками летучих мышей . Ей кажется , что тела их составл я ют одно целое с пещерой , а может , они пленники в утробе какого-то великана. Запах коз и овец , идущий от Хартани , смешивается с ароматом девичьей кожи . Ладони Лаллы горят , на лбу выступает пот , волосы слипаются. И вдруг Лалла перестает понимать , что с ней п роисходит . Ей делается страшно , она встряхивает головой , пытаясь вырваться из объятий пастуха , который прижал ее локти к камню и обвил ее ноги своими длинными , крепкими ногами . Лалла хочет крикнуть , но , словно во сне , из горла ее не вырывается ни звука . В л ажный сумрак смежает и туманит ей глаза , тело пастуха , навалившееся на нее всей своей тяжестью , не дает ей дышать . И вдруг словно что-то прорвалось в ее горле , она кричит , и голос ее громом прокатывается по стенам пещеры . Внезапно разбуженные летучие мыши начинают кружить над ними , шурша и хлопая крыльями. Хартани уже стоит во весь рост , вскочив на камень , чуть отступив назад . Длинные его руки отмахиваются от летучих мышей , тучами ошалело мечущихся вокруг . Лалла не видит лица пастуха , потому что мрак в пеще ре еще больше сгустился , но чувствует его смятение . И ей становится грустно-грустно , и грусть ее все нарастает . Она уже не страшится ни темноты , ни летучих мышей . Теперь она сама берет Хартани за руку и чувствует , что он весь дрожит , тело его содрогается, словно в ознобе . Он замер на месте . Откинувшись назад и заслонив рукой глаза , чтобы не видеть летучих мышей , он дрожит так , что у него даже лязгают зубы . И тогда Лалла ведет его к выходу из пещеры , тащит наружу , и вот наконец солнце заливает их головы и п л ечи. При свете дня Лалла видит лицо Хартани , такое искаженное , такое жалкое , что не может удержаться от смеха. Она стряхивает со своего разорванного платья и с длинной рубахи Хартани приставшую к ним влажную землю . И они вместе начинают спускаться по склон у к каменистой равнине . Солнце ярко вспыхивает на острых камнях ; под небом , синим до черноты , простирается белая и красная земля. Ей кажется , они только что очертя голову , спасаясь от изнурительной жары , нырнули в холодную воду и долго плавали там , стараясь освежиться . И вот теперь они во весь дух пускаются бежать по каменистому плато , перепрыгивая с уступа на уступ , пока Лалла не о с танавливается , задохнувшись ; она сгибается пополам : у нее закололо в боку . А Хартани продолжает прыгать с уступа на уступ , точно козленок , но вдруг замечает , что она отстала , и , описав большой круг , возвращается назад . Они вдвоем садятся на солнцепеке на к амень , крепко держась за руки . Солнце опускается к горизонту , небо становится желтым . По холмам и в долине разносится свист пастухов , они перекликаются , отвечают друг другу. — — — Лалла любит огонь . А огонь в Городке бывает разный . Один разжигают поутру пр ежде , чем из-за красных холмов выглянет солнце , это женщины и девочки готовят пищу в больших черных котлах , и по земле , смешиваясь с утренним туманом , стелется дымок . Совсем другой огонь дают травы и ветки : они горят медленно , тлеют сами собой , почти без п ламени . А на исходе дня в великолепном свете заходящего солнца , среди отблесков меди горят жаровни . Низкое пламя извивается , точно длинная , зыбкая змея , обретая более четкие очертания у каждого дома и выбрасывая серые кольца в сторону моря . А еще разводят огонь под старыми консервными банками , разогревая гудрон , чтобы замазать дыры в крышах и стенах. В Городке огонь любят все , в особенности дети и старики . Как увидят , что где-то пылает огонь , сразу приходят и рассаживаются вокруг , опускаясь на пятки , и неви дящими глазами глядят на танцующее пламя . Или подбрасывают в огонь маленькие сухие веточки , которые мгновенно вспыхивают , потрескивая , и пригоршни травы , что горит , исходя синеватыми вьющимися струйками. Лалла устраивается на песчаном берегу у большого кос тра из веток , который развел Наман-рыбак , чтобы разогреть вар и проконопатить лодку . Близится вечер , воздух тих и недвижим . Небо светло-голубое , прозрачное и безоблачное. Берег зарос худосочными деревцами , выжженными солнцем и разъеденными солью , листва их — это тысячи мелких серо-голубых игл . Проходя мимо них , Лалла срывает целую пригоршню таких иголок , чтобы подбросить их в костер Намана-рыбака , а несколько игл сует в рот , медленно жуя на ходу . У иголок солоноватый , терпкий вкус , но к нему примешивается е ще запах дыма , и Лалле это нравится. Наман разводит свой костер где придется , там , где на песке валяются выброшенные на берег толстые сухие ветки . Он складывает их в кучу , а между ними запихивает пучки сухой травы , собранной на песчаной пустоши за дюнами . И еще он подкладывает в костер сухие водоросли и чертополох . Все это он заготавливает , когда солнце стоит еще высоко в небе . По лбу и щекам старика стекают струйки пота . И песок жжется как огонь. А потом с помощью огнива и трута Наман разжигает костер , поз аботившись о том , чтобы пламя занялось с той стороны , где нет ветра . Ловко разжигает костер рыбак . Лалла внимательно следит за всеми его движениями , стараясь их перенять . Наман умеет выбрать в дюнах подходящее место — не слишком открытое и не слишком безве тренное. Огонь раза два-три занимается и гаснет , но Наман словно бы и не обращает на это внимания . Каждый раз как пламя глохнет , он ворошит траву рукой , не боясь обжечься . А у огня такой уж нрав — он любит тех , кто его не боится . И вот пламя вспыхивает сно ва , сначала небольшое , виден только его гребешок , посверкивающий среди ветвей , и вдруг огонь охватывает самое основание костра и трещит , ярко освещая все вокруг. Когда огонь как следует разгорится , Наман-рыбак устанавливает чугунный треножник , а на него во дружает большой котел с варом . Потом садится на песок и смотрит на огонь , подбрасывая в него пучки травы , которые мгновенно пожирает пламя . И тут вокруг костра собираются дети . Они издалека почуяли запах дыма и бегут к огню по берегу . Они кричат , переклик а ются , громко хохочут , ведь огонь-чародей пробуждает желание бегать , кричать , смеяться . Теперь яркие языки пламени взмывают высоко вверх , они колышутся , трещат , танцуют . Какие только видения не рождаются в их извивах ! Лалла больше всего любит смотреть на с а мое основание костра , на раскаленные , окруженные огненным ореолом головешки , этот жгучий цвет , которому нет названия , похож на цвет солнца. И еще она любуется искрами , взлетающими вверх вместе с серым дымом , они вспыхивают и гаснут , исчезая в синем небе . Н очью искры еще прекраснее , они похожи на облака из падающих звезд. Песчаные мушки тоже потянулись к костру , привлеченные запахом горящих водорослей и кипящего вара , но дым им не по вкусу . Наман не обращает на них внимания . Он смотрит только на огонь . Время от времени он встает и окунает в котел палку — проверить , хорошо ли нагрелся вар , потом помешивает вязкую жидкость , щурясь от клубящегося дыма . Лодка его лежит на берегу в нескольких метрах от костра вверх килем , приготовленная для конопачения . Теперь сол нце быстро катится вниз , приближаясь к иссохшим холмам за дюнами . Темнота сгущается . Дети сидят на берегу , тесно прижавшись друг к другу , их смех понемногу стихает . Лалла смотрит на Намана , стараясь поймать светящийся в его взгляде светлый луч цвета морск о й волны . Наман замечает ее и дружески машет ей рукой , а потом вдруг спрашивает так , точно нет ничего естественнее его вопроса : « Я тебе уже рассказывал про Балаабилу ? » Лалла качает головой . Она рада : самое время послушать такую историю , когда сидишь на бере гу , глядя на огонь , над которым в котле пузырится вар , на синее-синее море , и тебя ласкает ветерок , колеблющий дым костра , и жужжат мушки и осы , а рядом плещут волны , подступая к старой лодке , лежащей килем вверх на песке. « Да неужто я никогда не рассказыв ал тебе про Балаабилу ? » Старик Наман встает , чтобы взглянуть на вар , который кипит ключом . Он медленно помешивает палкой в котле , и , судя по выражению его лица , все идет как надо . Он протягивает Лалле старую кастрюлю с обгорелой ручкой : « Держи ! Когда я все приготовлю у лодки , наполнишь кастрюлю варом и принесешь мне ». Не дожидаясь ответа , он отходит к лодке и копошится возле нее . Раскладывает перед собой кисти всех сортов , которые смастерил из палок , обернув концы тряпками. « Давай ! » Лалла наполняет кастрюлю варом . Вар вскипает маленькими колючими пузырьками , дым щиплет Лалле глаза . Но она бегом бежит к Наману , держа перед собой в вытянутой руке кастрюлю с варом . Дети , смеясь , бегут за ней следом и рассаживаются вокруг лодки. « Балаабилу , Балаабилу... » Старик Наман напевает соловьиное имя , словно припоминая подробности легенды . Обмакнув кисти в горячий вар , он начинает промазывать корпус лодки в тех местах , где швы между досками заткнуты паклей. « Было это давным-давно , — начинает Наман . — В ту пору ни меня , ни моего отца , ни даже моего деда еще не было на свете , и все-таки люди помнят эту историю . В ту пору на свете жили совсем другие люди , тогда не знали ни римлян , ни иных чужеземцев . Вот почему в ту пору водились джинны — их пока не прогнали с земли . Так вот , в ту пору в одном большом городе на Востоке жил могущественный эмир , и была у него одна-единственная дочь , которую звали Лейла , что значит Ночь . Эмир души не чаял в своей дочери , и была она красивее всех девушек в его владениях , и притом самая добрая , сам а я умная , и все сулили ей небывалое счастье... » Вечер медленно захватывает небо , густеет синева моря , а пена на гребнях волн кажется еще белоснежней . Старый Наман то и дело обмакивает кисти в кастрюлю с варом и водит ими , слегка вращая их , по желобкам , затк нутым паклей . Горячая жидкость заполняет углубления и стекает на песок . Все дети , в том числе Лалла , не отрываясь следят за руками Намана. « Но вот страну постигло страшное бедствие , — продолжает Наман . — На нее обрушилась кара Аллаха , владения эмира порази ла страшная засуха , высохли реки и колодцы , все живое умирало от жажды , сначала деревья и растения , потом животные : овцы , козы , верблюды и птицы — и наконец люди ; они умирали от жажды в полях , на дорогах , страшно было глядеть , потому-то люди до сих пор всп оминают об этом... » Налетают мушки , они облепляют губы детей , жужжат у них над ухом . Их пьянит терпкий запах вара и густой дым , клубящийся в дюнах . Прилетают и осы , но этих никто не гонит : когда старый Наман рассказывает свои истории , начинает казаться , бу дто ос коснулось волшебство и они стали вроде джиннов. « Сильно опечалился эмир и повелел созвать мудрецов , чтобы спросить у них совета , но никто из них не знал , как прекратить засуху . И тут вдруг в город явился путешественник-чужеземец , это был египтянин , который умел колдовать . Эмир призвал его к себе и попросил чужеземца избавить королевство от проклятия . Египтянин уставился взглядом в чернильное пятно , но вдруг испугался , задрожал и отказался отвечать эмиру . « Говори , — просил его эмир , — говори , и я сдел аю тебя самым богатым человеком в моих владениях » . Но чужеземец отказывался отвечать . « Государь , — молил он , упав на колени , — дозволь мне уехать , не проси открыть тебе тайну ». Наман замолкает , чтобы обмакнуть кисти в кастрюлю , дети и Лалла почти не смеют дохнуть . Слышно , как потрескивает огонь и бурлит в котле вар. « Тогда эмир разгневался и сказал египтянину : « Говори , или тебе конец » . Палачи схватили чужестранца и уже занесли сабли , чтобы отрубить ему голову . « Остановитесь ! — закричал тогда египтянин . — Ладно , я открою тебе тайну проклятия . Но знай , что проклят Аллахом ты сам ! » Наман как-то по-особому , очень медленно , произносит слово « Млааун » , проклятый Аллахом , так что дети даже вздрагивают . На секунду он прерывает рассказ , чтоб выбрать остатки вара из кастрюли . Потом , не говоря ни слова , протягивает кастрюлю Лалле , и та бежит к костру , чтобы зачерпнуть кипящего вара . Хорошо , что Наман ждет , пока она вернется , чтобы продолжить рассказ. « И тогда египтянин спросил эмира : « Скажи , правда ли , что ты повелел однажды наказать человека , который украл золото у купца ? » « Да , я повелел наказать его , — отвечал эмир , — потому что он был вор » . « Так знай же , человек этот был невиновен , — сказал египтянин , — на него возвели напраслину , и он проклял тебя , и это он наслал засуху , потому что он в дружбе с духами и демонами ». Когда на берег сходит вечер , а ты сидишь и слушаешь глубокий голос старого Намана , кажется , будто время остановилось или вернулось вспять , в глубь веков , и тянется теперь , долгое и безмятежное ; Лалле хот елось бы , чтобы легенда , которую рассказывает Наман , никогда не кончалась , даже если он будет рассказывать дни и ночи напролет , а она и остальные дети заснут и , когда проснутся , вновь будут слышать голос Намана. « Что же мне делать , чтобы снять с себя это п роклятье ? » — спросил эмир . И египтянин ответил , глядя ему прямо в глаза : « Знай , для этого есть одно лишь средство , и я открою его тебе , поскольку ты пожелал его узнать . Ты должен принести в жертву свою единственную дочь , которая тебе дороже всего на свете. Ты должен отвести ее в лес и отдать на съедение диким зверям , и тогда засуха , поразившая твою страну , прекратится » . Заплакал эмир , закричал от гнева и горя , но поскольку он был человек благородный , то позволил египтянину уйти с миром . Когда подданные эмир а узнали обо всем , они тоже стали плакать , потому что любили Лейлу , дочь своего государя . Однако делать нечего , надо было принести жертву , и эмир решил отвести свою дочь в лес и отдать ее на съедение диким зверям . Но в этой стране жил юноша , который любил Лейлу как никто другой , и решил он ее спасти . От одного своего родственника-колдуна он унаследовал кольцо , тот , кто им владел , мог превратиться в любого зверя или птицу , только потом ему никогда уже не суждено было вернуть себе прежний облик , хотя обладат е ль кольца и становился бессмертным . И вот наступила ночь жертвоприношения , и эмир отправился в лес вместе со своей дочерью... » Воздух прозрачен и чист , горизонт беспределен . Лалла вглядывается в самую дальнюю даль , словно она превратилась в чайку и летит , летит над морем , устремляясь вперед. « В глухую чащу леса забрался эмир , там он помог дочери сойти с коня и привязал ее к дереву . А сам ускакал прочь , рыдая от горя , потому что отовсюду уже слышалось рычание зверей , подбирающихся к жертве... » Плеск волн вре менами становится явственнее , словно море подступает ближе . Но это только проказы ветра : кружась в ложбинах между дюнами , он взметает песчаные вихри , и они смешиваются с дымом. « Бедная Лейла , привязанная в лесу к дереву , дрожала от страха и звала на помощь отца . У нее кровь стыла в жилах при мысли о том , что ее растерзают дикие звери ... Вот уже громадный волк подошел к ней совсем близко , она видела , как в ночной тьме ярким пламенем горят его глаза . И вдруг в лесу послышалось пение . Голос был такой прекрасн ы й , такой чистый , что страх у Лейлы совсем пропал , а дикие звери в лесу застыли на месте и заслушались... » Руки старого Намана берут кисти , одну за другой , и , вращая их , водят ими по корпусу лодки . На его руки и смотрят Лалла и остальные дети , словно именно руки рассказывают чудесную историю. « Весь лес наполнило это райское пение , и , слушая его , дикие звери ложились на землю и становились кроткими как ягнята , потому что музыка , лившаяся с горных высот , преображала их , переворачивала им душу . Лейла тоже с вос хищением слушала музыку , и вдруг путы ее сами собой упали , и она побрела по лесу , и , куда бы она ни шла , невидимый певец витал над нею , скрытый листвою . И на всем ее пути дикие звери лежали на земле и лизали руки принцессы , не причиняя ей никакого вреда... » Воздух теперь так прозрачен , а свет такой мягкий , что кажется , ты перенесся в какой-то иной мир. « Лейла шла по лесу всю ночь , а наутро пришла ко дворцу своего отца , и до самых ворот ее сопровождало чудесное пение . Когда люди увидели принцессу , они очень обрадовались , потому что все любили ее . И никто не обратил внимания на маленькую птичку , которая незаметно перелетала с ветки на ветку . И в то же утро на иссохшую землю хлынул дождь... » На мгновение Наман перестает водить кистью ; дети и Лалла смотрят на ег о смуглое лицо с сияющими зелеными глазами . Но никто не задает вопросов , не расспрашивает , что было дальше. « Но и под дождем птичка Балаабилу продолжала петь , ведь это был тот юноша , что спас жизнь принцессе , которую любил . И так как он не мог снова принят ь человеческий образ , то каждую ночь прилетал под окно Лейлы , садился на ветку дерева и пел свои прекрасные песни . Говорят даже , что после своей смерти принцесса тоже превратилась в птицу , соединилась с Балаабилу и они вместе вечно поют в лесах и полях ». Л егенда окончена , Наман умолк . Он продолжает возиться со своей лодкой , водит по ней обмакнутыми в вар кистями . Свет тускнеет , потому что солнце уже уходит за черту горизонта . Небо становится ярко-желтым , с зеленоватым отливом , холмы кажутся вырезанными из к артона . Дым костра , легкий и прозрачный , против света едва заметен , словно дымок сигареты. Ребятишки расходятся один за другим . Лалла остается вдвоем со старым Наманом . Он молча заканчивает свою работу . А потом и сам уходит , медленно шагает по берегу , унос я с собой кисти и кастрюлю с варом . На берегу рядом с Лаллой остается теперь только погасший костер . Сумрак быстро захватывает все небо , яркая дневная синева понемногу сменяется чернотой ночи . Море неведомо почему вдруг успокаивается . Волны тихо-тихо лижу т прибрежный песок , расстилая пелену сиреневой пены . Первые летучие мыши уже отправились на охоту за насекомыми и чертят над морем свои зигзаги . То тут , то там загудит комар или мелькнет заблудившаяся ночная бабочка . Издалека доносится приглушенный крик ко з одоя . В костре еще пылает несколько угольков , они горят без пламени и дыма , похожие на диковинных мерцающих зверьков , притаившихся в пепле . Когда , вспыхнув особенно ярко , гаснет , как потухшая звезда , последний уголек , Лалла встает и уходит. — — — Старые пы льные дороги почти сплошь испещрены следами , и Лалла любит идти по следам . Иногда — если это следы птиц или насекомых — они никуда не ведут . Иногда приводят к какой-нибудь норе или к двери дома . Это Хартани научил ее идти по следу , не давая себя запутать р азросшейся вокруг траве , цветам или сверкающей гальке . Когда Хартани идет по следу , он точь-в-точь охотничья собака . Глаза блестят , ноздри раздуты , все тело устремлено вперед . Время от времени он даже ложится на землю , чтобы лучше учуять след. Лалла любит ходить по тропинкам к дюнам . Она вспоминает тогда , как приехала в Городок после смерти матери . Вспоминает , как тряслась в кузове крытого брезентом грузовика , а сестра ее отца , та , кого она зовет Амма , куталась в длинный серый шерстяной бурнус , опустив пок р ывало на лицо , чтобы защитить его от пыли , когда они ехали через пустыню . Ехали они несколько дней , и все время Лалле приходилось трястись в кузове , под брезентом , задыхаясь от духоты среди мешков и другого пыльного груза . А потом однажды через щель в бре з енте Лалла увидела море , синее-синее , тянущееся вдоль окаймленного пеной берега , и заплакала , сама не зная отчего , от радости или от усталости. Каждый раз , идя по тропинке вдоль берега , Лалла вспоминает это синее-синее море , открывшееся ей вдруг из пропыле нного грузовика , и длинные бесшумные волны , чуть косо ложившиеся на берег и захлестывавшие его . Вспоминает обо всем , что предстало перед ней вдруг через щель в брезенте , и к глазам ее подступают слезы : ей кажется , она чувствует на себе взгляд матери , кото р ый обволакивает ее , вызывает в ней сладкий трепет. Ради этого Лалла и бродит в дюнах с бьющимся сердцем , и все тело ее устремлено вперед , как у Хартани , когда он идет по следу . Она ищет места , куда приходила в первые дни после приезда сюда , а было это так давно , что она не помнит даже , какой была. « Умми ! » « Мама ! » ( араб. ) — шепчет она иногда едва слышно . А порой говорит с матерью тихо-тихо , одним дыханием , глядя в просвет между дюнами на ярко-синее море . Она сама хорошенько не знает , о чем говорить с ма терью , ведь все это было так давно , что позабылось даже лицо матери . Как знать , не забыла ли она и звук ее голоса , и те слова , которые любила слушать когда-то ? « Где ты теперь , Умми ? Я так хочу , чтобы ты пришла ко мне , так хочу... » Лалла садится на песок , лицом к морю , и следит за ленивым движением волн . Но море не совсем такое , как в первый раз , когда она увидела его после долгой езды в душном и пыльном грузовике по красным дорогам , ведущим из пустыни. « Умми , неужели ты не хочешь пр ийти ко мне ? Ты же видишь , я тебя не забыла ». Лалла пытается вспомнить слова , которые когда-то говорила ей мать , слова песен , которые она пела . Но вспомнить их трудно . Надо закрыть глаза и откинуться назад , как можно дальше , словно ты падаешь в бездонный к олодец . Но вот Лалла открывает глаза — в памяти не осталось никаких следов. Она встает и идет вдоль берега , глядя на волны , протягивающие по песку длинную полосу пены . Солнце обжигает ей плечи и шею , свет слепит глаза . Но Лалле это приятно . Приятно ощущать на губах и соль , которую ветер бросает ей в лицо . Она разглядывает вынесенные на берег раковины — перламутрово-розовые , соломенно-желтые ; старые домики моллюсков , истертые и пустые ; длинные ленты водорослей — черно-зеленые , серые , пурпурные . Она идет осто рожно , чтобы не наступить на медузу или ската . Иной раз , когда вода схлынет , на песке , в том месте , где осталась лежать плоская рыбина , начинается забавная суматоха . Лалла долго идет по берегу , подгоняемая плеском волн . Время от времени она останавливаетс я и стоит , не шевелясь и глядя на собственную густую и черную тень , струящуюся от ее ног , или на ослепительную пену. « Умми , — снова говорит Лалла . — Неужели ты не можешь прийти хоть на минутку ? Мне так хочется тебя увидеть , я так одинока . Когда ты умерла и Амма приехала за мной , я не хотела с ней уезжать , я знала , что больше не увижу тебя . Вернись , хотя бы на минутку , пожалуйста , вернись ! » Если глядеть сквозь полуприкрытые веки , как солнечные лучи играют на белом песке , можно увидеть необозримые песчаные рав нины , которые в краю , где жила Умми , окружали со всех сторон их дом . Лалла даже вздрагивает : ей показалось вдруг , что она на мгновение увидела то сухое дерево. Сердце ее учащенно бьется , она бежит в дюны , туда , куда не проникает ветер с моря . Там она броса ется ничком на горячий песок , колючие головки чертополоха цепляются за ее платье , впиваются мелкими иголочками в живот и в ляжки , но она не обращает внимания . Ее пронзила такая мучительная боль , такая жгучая , ей кажется , что она вот-вот потеряет сознание. Пальцы ее погружаются в песок , дыхание пресекается . Тело , затвердев , стало как деревяшка . Наконец медленно-медленно она открывает глаза , словно и впрямь сейчас увидит очертания сухого дерева , которое ее ждет . Но нет — вокруг ничего , только безбрежное ярко- синее небо да из-за дюн доносится неумолчный говор волн. « Умми , о Умми ! » — стонет Лалла. Но теперь она видит все совершенно отчетливо : пыль и красные камни на обширной равнине , там , где стоит сухое дерево ; равнина такая огромная , что кажется , она тянется д о самого края земли . Она совершенно пустынна , и маленькая девочка бежит по пыли к сухому дереву , девочка так мала , что , не добежав до черного дерева , заблудилась среди камней и не знает , куда идти . Она кричит изо всех своих сил , но голос ее отскакивает от красных камней и тает в солнечном свете . Она кричит , но ее окружает зловещее молчание , оно давит , оно причиняет боль . И тогда заблудившаяся девочка бредет куда глаза глядят , падает , вновь поднимается , острые камни обдирают ее босые ступни , голос дрожит от рыданий , она не может вздохнуть. « Умми ! Умми ! » — кричит она . Теперь она явственно слышит этот свой голос , исполненный отчаяния голос , который не может прорваться за пределы пыльной каменистой равнины и , захлебнувшись , возвращается назад . Но сейчас , оказавш ись уже в другом времени , она слышит эти слова , и они терзают ее , потому что означают : Умми никогда не вернется. Но внезапно перед девочкой , затерянной посреди пыльной каменистой равнины , вырастает дерево , сухое дерево . Оно давно умерло от старости и безво дья , а может , его поразила молния . Оно не очень высокое , но необыкновенное : все словно перекручено , несколько старых веток злобно щетинятся , волокна черного ствола туго переплетены , а длинные черные корни обвились вокруг камней . Девочка медленно идет к де р еву , сама не зная зачем , она подходит ближе к иссохшему стволу и дотрагивается до него рукой . И вдруг цепенеет от страха : с вершины сухого дерева , извиваясь , сползает длинная-длинная змея . Ее бесконечное тело скользит по ветвям , чешуя с металлическим скре ж етом трется о мертвое дерево . Змея спускается неторопливо , тянется своим серо-голубым туловищем к лицу девочки . Девочка смотрит на нее не мигая , не шевелясь , почти не дыша , не может издать ни звука . Змея вдруг останавливается и впивается в нее взглядом . И тогда , отпрыгнув в сторону , девочка бросается бежать во весь дух по пустынной каменистой равнине , она бежит так , словно ей предстоит пробежать всю землю ; с пересохшим ртом , с ослепшими от солнечного света глазами , дыша со свистом , бежит она к дому , к тени Умми , к Умми , которая крепко прижимает ее к себе , гладит по лицу ; девочка вдыхает нежный аромат волос матери , слышит ее ласковый голос. Но сегодня на краю белого песчаного простора нет никого , никого , а небо кажется еще бездонней , еще пустынней . Лалла сиди т в ложбине у дюны , согнувшись пополам , уткнув голову в колени . Солнце жжет ей затылок у самых корней волос , жжет плечи сквозь редкую ткань ее платья. Она думает об Ас-Сире , о том , кого называет Тайной , кого она встретила на каменном плато у начала пустыни . Быть может , он хотел ей что-то сказать , сказать , что она не одинока , показать ей дорогу , ведущую к Умми . Быть может , это его взгляд и сейчас обжигает ей шею и плечи. Но , открыв глаза , она не видит на берегу ни души . Страх ее пропал . Пропали , будто их и н е было никогда , сухое дерево , змея , громадная , покрытая красными камнями и пылью равнина . Лалла возвращается к морю . Оно почти такое же великолепное , как в тот день , когда Лалла впервые увидела его сквозь щель в брезенте грузовика и заплакала . Солнце расс е яло дымку над морем . Над волнами пляшут искры и вздымаются пенные валы . Теплый ветер напоен ароматами морских глубин , запахом водорослей , ракушек , соли и пены. И снова Лалла медленно бредет вдоль берега в каком-то опьянении , словно и впрямь из глубин моря, из залитого солнцем неба , из белого прибрежного песка на нее устремлен чей-то взгляд . Она не понимает , в чем тут дело , но чувствует : повсюду есть кто-то , кто смотрит на нее , озаряя ее своим взглядом . Это и тревожит ее немного , и согревает , теплая волна р о ждается где-то внутри нее и заливает все тело , до самых кончиков пальцев. Она останавливается , озирается по сторонам : вокруг ни души , ни единой человеческой фигуры . Только громадные , неподвижно застывшие , поросшие чертополохом дюны да волны , чередой набега ющие на берег . Может , это море неотрывно глядит на нее глубоким взглядом морских волн , ослепляющим взглядом волнистых дюн , этих волн из песка и соли ? Наман-рыбак говорит , что море подобно женщине , но никогда не объясняет , что это значит . И взгляд этот уст р емлен на нее отовсюду , со всех сторон. В эту самую минуту огромная стая чаек и крачек пролетает над берегом , осеняя его своей тенью . Лалла замирает , погрузив ноги во влажный песок , на который набегают волны , и , откинув назад голову , она следит за полетом м орских птиц. Они медленно летят навстречу потоку теплого ветра , рассекая воздух длинными заостренными крыльями . Головы их вытянуты чуть в сторону , из полуоткрытых клювов вырываются странные стенания , диковинный хрип. В центре стаи летит чайка , которую Лалл а всегда сразу узнаёт : она белоснежно-белая , без единого черного пятнышка . Чайка медленно проплывает над головой Лаллы , медленно гребет против ветра , слегка распустив перья своих крыльев и приоткрыв клюв ; она пролетает над Лаллой и смотрит на нее , склонив к берегу маленькую головку и поблескивая бусинкой глаза. « Кто ты ? Куда ты летишь ? » — спрашивает Лалла. Белая чайка смотрит на нее , но не отвечает . Она догоняет остальных птиц и медленно летит вдоль берега в поисках пищи . Птица меня знает , думает Лалла , но она не решается спуститься ко мне , ведь чайки не могут жить среди людей. Старик Наман говорит иногда , что морские птицы — это души людей , погибших на море во время бури , и Лалле кажется , что белая чайка — это душа какого-то высокого , стройного , светлолицег о рыбака , чьи волосы сотканы из света , в чьих глазах сверкает пламя . А может , это морской принц. И вот Лалла садится на песок между дюнами и следит за стаей чаек , летящих вдоль берега . Они летят легко и свободно , почти без усилий , их длинные изогнутые крыл ья поддерживает струя ветра , а головы их чуть наклонены в сторону . Они высматривают , чем можно поживиться , неподалеку отсюда большая городская свалка , куда сбрасывают мусор приезжающие грузовики . Птицы кричат не умолкая , издают странный протяжный стон , пр е рывающийся вдруг ни с того ни с сего пронзительными криками , взвизгиваниями , смехом. Порой белая чайка , похожая на морского принца , подлетает вдруг к Лалле и чертит над дюнами большие круги , словно узнала ее . Лалла машет ей рукой , пытается подманить ее , на зывая разными именами , в надежде , что , если угадает правильно , птица вновь примет человеческий образ и из пены встанет морской принц , чьи волосы сотканы из света , в чьих глазах сверкает пламя. « Сулейман ! Мумин ! Даниэль ! » Но большая белая чайка продолжае т кружить в небе , удаляясь в сторону моря . Касаясь волн острием крыла , она не сводит с Лаллы сурового взгляда , однако не отвечает ей . Слегка раздосадованная , Лалла бежит следом за стаей птиц и , размахивая руками , выкрикивает наугад разные обидные прозвища, чтобы позлить морского принца : « Цыплята ! Воробьи ! Голубята ! — И даже : — Ястребы ! Грифы ! » , потому что чайки не любят этих птиц. Но безымянная белая птица летит все так же медленно и равнодушно , летит , удаляясь вдоль берега , парит в струях восточного ветра ; напрасно Лалла бежит по утоптанному прибрежному песку — птицы ей не догнать. Чайка улетает , скользя над полосой пены среди других птиц , улетает , и вот уже птицы стали неразличимыми точками , тающими в лазури неба и моря. — — — И еще Лалле очень нравится вода . Когда среди лета зарядят дожди , вода стекает с крыш , крытых листами железа и картона , и , журча свою нежную песенку , собирается в больших бидонах под водостоками . Дождь обыкновенно начинается ночью , Лалла слушает , как , всё н арастая , раскатывается по долине или над морем гром . Сквозь щели в досках она любуется прекрасными белыми зигзагами молний , которые беспрестанно вспыхивают и гаснут , и при этом все в доме вздрагивает . Амма неподвижно лежит на своем ложе , она продолжает сп а ть , укрывшись с головой , не слыша шума грозы . Но в другом конце комнаты мальчишки проснулись , и Лалла слышит , как они шепчутся , беззвучно хихикая . Садятся на своих матрацах и тоже стараются сквозь щели в досках увидеть , что делается снаружи. Лалла встает и бесшумно идет к двери , чтобы полюбоваться узорами молнии . Но поднялся ветер , большие холодные капли падают на землю , стучат по крыше , и Лалла снова прячется под одеяло : шум дождя ей больше всего нравится слушать вот так , в темноте , лежа с открытыми глаза м и , глядя , как время от времени освещается крыша , и прислушиваясь , как громко барабанят дождевые капли по земле и по железу — точно с неба сыплются мелкие камешки. Вскоре из водостоков в пустые керосиновые бидоны начинает хлестать вода , и Лалле радостно , бу дто эту воду пьет она сама . Вначале бидоны издают металлический звон , но , по мере того как они наполняются , звук становится глуше . Вода заливает все вокруг : льется на землю , в лужи , в старые , брошенные на улице котелки . Капли дождя , ударяясь о землю , взби в ают сухую зимнюю пыль , и в воздухе стоит особенный запах — чудесный запах влажной земли , соломы и дыма . Кое-кто из детей выбегает ночью на улицу . Сбросив с себя одежду , они голышом бегают под дождем по улицам , со смехом и криками . Лалле тоже хотелось бы по бегать с ними , но она уже слишком большая , девочки ее возраста без одежды не бегают . И она вновь засыпает , не переставая прислушиваться к дробному перестуку капель по крыше и думать о двух прекрасных струях , которые бьют теперь по обе стороны крыши , напол н яя переливающейся через край водой бидоны из-под керосина. Когда с неба льет несколько дней и ночей подряд , какое это удовольствие — попариться в бане , в городе , по ту сторону реки . Амма решила взять с собой Лаллу в баню под вечер , когда заходящее солнце п рипекало уже не так сильно и в небе начали сгущаться большие белые облака. Сегодня очередь женщин мыться в бане , и они тянутся сюда по узкой тропинке , идущей вдоль берега реки . В трех-четырех километрах вверх по течению перекинут мост , по которому ездят гр узовики , а не доходя моста — брод . Здесь женщины и переправляются через реку. Амма идет впереди с Зубидой и с ее двоюродной сестрой , по имени Зора , и другими женщинами , которых Лалла знает в лицо , но имени их не помнит . Они поднимают юбки , переходя реку вб род , громко переговариваются и смеются . Лалла немного отстает , на душе у нее радостно , ведь в такие дни нет работы по дому и не надо собирать хворост . И потом , ей очень нравятся большие , низко нависшие белые облака и зелень травы у берега реки . Вода в рек е ледяная , земляного цвета , она струится между ногами Лаллы , когда та переходит реку вброд . Там , где начинается отводной канал , есть ступенька . Лалла , поскользнувшись , оказывается вдруг по пояс в воде , она спешит выбраться на сушу , платье облепляет ей живо т и ноги . На другом берегу мальчишки подглядывают , как женщины , перебираясь через реку , задирают юбки , а те обстреливают мальчишек мелкими камешками. Баня — большое кирпичное строение на самом берегу реки . Сюда Амма и привела Лаллу , когда та приехала в Горо док . Лалла никогда прежде не видела ничего подобного . Это большое просторное помещение с чанами , наполненными горячей водой , и печками , где раскаляются камни . Один день здесь моются женщины , другой — мужчины . Лалле очень нравится баня , в ней так много свет а , он льется в окна под самой крышей из волнистого железа . Баня работает только летом , потому что вода здесь редкость . Вода поступает из громадной , построенной на возвышении цистерны , откуда она стекает по желобам , которые тянутся под открытым небом до са м ой бани , где низвергаются в большой цементный бассейн , похожий на место для стирки . Сюда Амма с Лаллой приходят ополоснуться после того , как вымоются в горячей воде , они обливаются холодной водой из больших ковшей , вскрикивая и вздрагивая от холода. И еще одно нравится здесь Лалле — пар , который белым туманом наполняет зал , затягивает его молочной пеленой до самого потолка и выходит через окна , а свет от этого мерцает . Войдя в баню , в первое мгновение ты задыхаешься от пара . Потом раздеваешься и складываешь одежду на стуле в глубине помещения . В первое время Лалла стеснялась — не хотела раздеваться догола перед другими женщинами , она не привыкла мыться в бане . Ей казалось , что все смотрят на нее и смеются , потому что у нее нет грудей и слишком белая кожа . Но Амма ворчала на нее , заставляла снимать одежду , подбирать кверху длинные волосы и , скрутив их узлом , повязывать полотняной повязкой . Но теперь Лалла раздевается без всякого смущения . И на других не обращает внимания . Вначале ей все казалось ужасным , ведь среди женщин были уродливые и старые , иссеченные морщинами , словно высохшее дерево , или , наоборот , толстые , с жирными складками , с грудями , свисавшими , точно бурдюки , или больные , с ногами , покрытыми язвами или вздувшимися венами . Но теперь Лалла смотрит н а них по-другому . Ей жалко уродливых и больных женщин , она их больше не боится . А потом , вода такая чудесная , такая чистая , она льется в громадную цистерну прямо с неба , она такая свежая , что должна вылечить тех , кто нуждается в исцелении. Когда после долг их месяцев засухи Лалла наконец погружается в воду , та сразу обволакивает ее тело , с такой силой обхватывает ноги , живот , грудь , что на мгновение у Лаллы пресекается дыхание. Вода очень горячая и жесткая , и к коже сразу приливает кровь , поры расширяются , в олны тепла проникают до самого нутра , словно вода наделена такой же властью , как небо и солнце . Лалла погружается все глубже , пока обжигающая вода не поднимается выше подбородка , касается губ и вот уже доходит до ноздрей . Тогда Лалла на некоторое время за м ирает , глядя на потолок из волнистого железа , который словно плывет в облаках пара. Потом подходит Амма , неся в горсти траву мыльнянку и пемзовый порошок , она трет Лаллу , чтобы смыть с ее тела пот и пыль , трет ей спину , плечи , бедра . Лалла отдает свое тело во власть тетки : Амма умеет так ловко намыливать и скоблить кожу ; потом Лалла идет к цементному бассейну и погружается в прохладную , почти холодную воду , и вода сжимает ей поры , разглаживает кожу , натягивает нервы и мышцы . Моясь вместе с другими женщинам и , Лалла прислушивается к шуму воды , которая низвергается из цистерны . Эта вода особенно нравится Лалле . Она прозрачная , как в горном ключе , она легкая , она скользит по чистой коже Лаллы , как по обкатанному камню , она плещется в солнечном свете , разлетаясь тысячами брызг . Под струей воды женщины моют свои длинные , отяжелевшие черные волосы . Даже самые безобразные тела кажутся прекрасными , если смотреть на них сквозь струи чистой воды , от холода голоса звучат громче , далеко разносится пронзительный смех . Амм а обеими руками плещет водой в лицо Лалле , и на ее загорелом лице ослепительно сверкают белые зубы . Блестящие капли медленно скользят по ее смуглым грудям , по животу , по бедрам . Вода полирует , разглаживает кожу , ладони делаются мягкими-мягкими . Становится х олодно , хотя все помещение наполнено паром. Амма обертывает Лаллу большим полотенцем , а сама закутывается в простыню , которую завязывает на груди . И они вместе идут в глубину зала , туда , где на стульях сложена их одежда . Тут они садятся , и Амма долго , пряд ь за прядью , расчесывает волосы Лаллы , пропуская их сквозь сжатые пальцы левой руки , чтобы проверить , не завелись ли насекомые. И это тоже приятно и навевает дремоту . Лалла смотрит прямо перед собой , ни о чем не думая , утомленная всей этой водой , одурманен ная густым паром , медленно , тяжелыми клубами поднимающимся к окнам , где трепещет солнечный свет , оглушенная шумом женских голосов и смехом , плеском воды и гуденьем печей , где нагреваются камни . Так она и сидит на металлическом стуле , поставив босые ноги н а прохладный цементный пол и дрожа в своем большом влажном полотенце , а ловкие руки Аммы тем временем неутомимо расчесывают , перебирают , гладят ее волосы , а последние капли воды стекают по ее щекам и спине. А потом , когда все уже кончено , когда они одеты , А мма и Лалла выходят на улицу и сидят там , греясь на вечернем солнышке , они пьют мятный чай в маленьких стаканчиках с золотым рисунком , почти не разговаривая друг с другом , точно совершили далекое путешествие и слишком переполнены увиденными чудесами . Путь до дощато-картонного Городка на другой стороне реки долог . Когда они возвращаются домой , все уже окутано иссиня-черной темнотою и в просветах между облаками сверкают звезды. — — — Бывают особенные дни , не похожие на другие , это дни праздников , и ты живешь как бы ради них , в ожидании и в надежде . Когда ждать уже недолго , на улицах Городка , в домах , у колонки только и разговору что о празднике . Всем не терпится , всем хочется , чтобы праздник поскорее наступил . Случается , Лалла проснется утром , сердце у нее ко л отится быстро-быстро , а по рукам и ногам бегают странные мурашки — это потому , что она решила : сегодня праздник . Она поспешно вскакивает и второпях , даже не успев пригладить волосы , вылетает на улицу — пробежаться по утреннему холодку , пока солнце еще не в зошло , все вокруг тонет в сероватой мгле и все молчит , кроме нескольких птиц . Но поскольку в Городке не заметно никакой суеты , Лалла понимает : праздник еще не настал , и ей не остается ничего другого , как вновь забраться под одеяло , если только не вздумает с я пойти в дюны посидеть на берегу , любуясь отблесками первых лучей солнца на гребнях волн. Время тянется так медленно и долго и вселяет трепет нетерпения в тела мужчин и женщин , потому что празднику предшествует пост . В предпраздничные дни полагается есть очень мало , только до восхода солнца и после заката , и совсем не пить . Вот почему с течением времени внутри тебя образуется какая-то пустота , и она все ширится , жжет , и в ушах начинает звенеть . И все-таки Лалла любит поститься — потому что , когда долго не ешь , когда много часов и дней не пьёшь , чувствуешь себя так , будто ты весь очистился изнутри . Время тянется дольше и кажется более наполненным , ибо ты замечаешь каждую мелочь . Дети во время поста не ходят в школу , женщины не работают в поле , парни не бега ю т в город . Все сидят в тени своих лачуг и деревьев , обмениваясь редкими словами и глядя , как вместе с солнцем то убывают , то растут тени. Когда попостишься несколько дней , небо тоже начинает казаться особенно чистым , особенно синим и гладким над ослепитель но белой землей . Каждый звук делается громче и протяжнее , точно сидишь внутри пещеры , и солнечный свет тоже мнится чище и прекраснее. Даже сами дни становятся длиннее — это трудно объяснить , но иногда чудится , что от утра до сумерек прошел целый месяц. Лал ла любит поститься , когда солнце нещадно палит и засуха . Серая пыль оставляет во рту привкус камня , и , чтобы отбить его , сосешь мелкие , пахнущие лимоном травинки или терпкие листья шибы , надо только не забывать сплевывать слюну. Во время поста Лалла каждый день ходит к каменистым холмам повидать Хартани . Он тоже целыми днями не ест и не пьет , но в остальном ведет себя как обычно , и лицо его такое же , как всегда , обожженно-смуглое . И , как всегда , на этом темном лице ярко горят глаза , сверкают в улыбке белые зубы . Разница лишь в том , что Хартани плотно закутывается в грубошерстный бурнус , чтобы тело не отдавало влагу . Так он и стоит на солнце , на одной ноге , стоит неподвижно , упершись ступней другой ноги в икру немного ниже колена , и смотрит вдаль , где играют отблески света и пасутся стада овец и коз. Лалла садится рядом с ним на плоский камень и вслушивается в звуки , со всех сторон обступающие их , идущие с гор : стрекотанье насекомых , пересвист пастухов , а еще потрескиванье расширяющихся от жары камней и шорох ветра . Времени у нее сколько угодно : в дни поста не надо ходить за водой или хворостом для стряпни. Хорошо , что в дни поста стоит такая сушь . Начинает казаться , что все вокруг исстрадалось до боли и глядит , глядит на тебя , не отводя глаз . Ночью над зубцами каменных холмов встает луна , круглая , расплывшаяся . Тогда Амма подает похлебку из нута и хлеб , и в с е торопливо едят ; даже муж Аммы , Селим по прозвищу Сусси , спешит приступить к еде и не поливает , как обычно , хлеб оливковым маслом . Все едят молча , никто ничего не рассказывает . Лалле хотелось бы заговорить , она могла бы говорить взахлеб о стольких вещах, но знает : нельзя , во время поста надо хранить безмолвие . Когда постишься , ты соблюдаешь пост и в словах , и даже в мыслях . И ходить надо медленно , слегка волоча ноги , и нельзя ни на кого и ни на что указывать пальцем , и свистеть тоже нельзя. Дети иногда заб ывают , что сейчас пост , им трудно все время сдерживаться . И они вдруг громко смеются или начинают бегать взапуски по улицам , поднимая тучи пыли , под громкий лай собак . Но старухи кричат им вслед и бросают в них камнями , и беготня прекращается , может , пото м у , что дети тоже обессилели от поста. Пост длится так долго , что Лалла начинает уже забывать , как было до поста . Но вот в один прекрасный день Амма отправляется к холмам покупать барашка , и все понимают : праздник близится . Амма уходит одна . Она говорит , чт о Селим по прозвищу Сусси ничего толком купить не умеет . Она идет по узкой извилистой тропинке к каменистым холмам , где живут пастухи . Лалла с другими ребятишками издали следуют за ней . Дойдя до холмов , Лалла озирается : не видно ли поблизости Хартани ; но о на знает , искать его бесполезно . Пастух не любит чужих , и , когда жители Городка приходят покупать баранов , он исчезает . Баранов продают приемные родители Хартани . Они соорудили загон из воткнутых в землю веток и теперь ждут , сидя в холодке. Баранов продают и другие люди , тоже пастухи . Над иссохшей землей плывет странный дух — запах сала и мочи , пронзительно кричат бараны в плену загонов из веток . К пастухам приходят многие жители Городка и даже самого настоящего города . Машины они оставили у въезда в Городо к , там , где кончается дорога , и остальной путь проделали пешком по тропинке . Это северяне — кожа у них желтая , они в костюмах — или крестьяне с юга : сусси , фасси , жители Могадора . Они знают , что здесь много пастухов , среди которых попадаются родственники и ли друзья , вот и надеются купить по дешевке хорошего барашка , совершить выгодную сделку . Они толпятся возле загонов , спорят , размахивают руками , наклоняются , чтобы получше рассмотреть животных. Амма проходит по торжищу не торопясь . Не останавливается , а пр осто обходит один загон за другим , быстро окидывая взглядом животных , ей этого достаточно , чтобы высмотреть хорошего барашка . Когда обход закончен , можно не сомневаться : она уже сделала свой выбор . Амма подходит к хозяину барашка и просит назвать цену , по с кольку она хочет купить этого барана , и никакого другого , то платит , почти не торгуясь . Она не забывает принести с собой веревку , которую пастух обвязывает вокруг шеи животного . Теперь остается только привести барашка домой . Эта честь выпадает на долю ста р шего сына Аммы , того , которого зовут Бареки . Баран большой и сильный , шерсть у него грязно-желтая , и от нее сильно несет мочой , но Лалле все-таки немного жаль его , когда он проходит мимо , низко наклонив голову , и во взгляде у него испуг , потому что Бареки изо всех сил тянет веревку и она душит барана . Потом барана привязывают позади дома Аммы в закутке , сколоченном из старых досок специально для этой цели , и вволю кормят и поят все те дни , что ему осталось прожить. И вот настает день , когда , проснувшись , Ла лла сразу чувствует : сегодня праздник . И не потому , что кто-то сказал ей об этом , просто так она чувствует , открыв глаза и увидев дневной свет . В мгновение ока она вскакивает и выбегает на улицу с другими ребятишками . В воздухе , словно птичий щебет , уже з в енит , поднимается над дощатыми и картонными домами разноголосье праздника. Лалла бежит во весь дух по еще холодной земле , бежит через поля , по узкой тропинке , к морю . На гребне дюны морской ветер налетает на нее с такой силой , что ноздри у нее слипаются , и она едва удерживается , чтобы не упасть навзничь . Море темное и грозное , но небо еще окрашено в такой нежный серый цвет , что страх Лаллы проходит . Она быстро сбрасывает с себя одежду и без колебаний бросается в воду . Налетевшая волна накрывает ее с голово й , бьет по векам , стучит в барабанные перепонки , врывается в ноздри . Соленая вода наполняет рот , попадает в горло . Но в этот день Лалла не боится моря , большими глотками пьет она соленую воду и , шатаясь как пьяная , ослепшая от соли , выбирается на сушу . А п о том снова бросается в волны и долго плывет вдоль берега , то проезжая коленями по песчаному дну , когда море отступает , то взмывая вверх на гребне набухающей волны. И вдруг над головой Лаллы , негромко вскрикивая , медленно пролетает ее любимая белоснежная чай ка. Лалла машет ей рукой , наугад выкрикивает имена , чтобы подозвать ее к себе : « Эй , Калла ! Илла ! Замзар ! Хория ! Хабиб ! Шерара ! Хаим !.. » При звуках последнего имени чайка вдруг наклоняет голову , смотрит на девочку и начинает кружить над ее головой. « Хаим ! Х аим ! » — снова кричит Лалла . Теперь она уверена , что так звали моряка , погибшего когда-то в море , ведь имя Хаим означает « странник ». « Хаим ! Хаим ! Ну прошу тебя , лети сюда ! » Но белая чайка , описав еще один круг , улетает в потоке ветра , она летит вдоль берега , туда , где каждое утро собираются другие чайки , прежде чем направиться к городской свалке. Лаллу немного знобит , ее пробирает холод от воды и ветра . Солнце вот-вот взойдет . Позади каменных холмов , там , где живет Хартани , нарождается розовато-желтая заря . На теле Лаллы , покрывшемся гусиной кожей , свет вспыхивает в капельках морской воды . Дует сильный ветер , синее платье Лаллы почти все засыпано песком . Еще не обсохнув , Лалла натягивает платье и то вприпрыжку , то шагом возвращается в Городок. Сидя на земле у дверей своего дома , Амма жарит лепешки в большой , полной кипящего масла кастрюле . В сумраке , еще не рассеявшемся вокруг домов , красным пятном горит жаровня. Пожалуй , этот час праздника Лалла любит больше всего . Еще дрожащая от морской прохлады , она садитс я у пылающей жаровни и ест хрустящие лепешки , смакуя нежное тесто , к вкусу которого примешивается терпкий дух морской воды , еще сохраняющийся у нее в горле . Заметив мокрые волосы Лаллы , Амма ворчит на нее , но недолго , ведь сегодня праздник . Тут к жаровне п одсаживаются сыновья Аммы , глаза у них еще совсем сонные , а за ними и Селим Сусси . Они молча едят янтарные лепешки , выбирая их из большой полной до краев глиняной миски . Муж Аммы ест медленно , сильно двигая челюстями , точно пережевывает жвачку , делая пере р ыв только для того , чтобы слизать с пальцев стекающие по ним капли масла . Изредка он все-таки произносит несколько незначащих слов , но его никто не слушает. Но все же праздничный день имеет привкус крови , ведь в этот день режут барана . Странное у Лаллы чув ство : словно что-то давит на нее , что-то ее гнетет , как воспоминание о дурном сне , от которого колотится сердце . И мужчины , и женщины вокруг радуются , радуются все , ведь пришел конец посту , можно есть вволю , есть до отвала . Но Лалла не может радоваться бе з оглядно , и все из-за барана . Объяснить это трудно , но ее словно что-то так и подстегивает , ей хочется убежать подальше отсюда . Может , она и вправду похожа на Хартани и праздники не для нее ? Резать барана приходит специальный человек . Иногда это Наман-рыбак — он еврей и может сделать это , не осквернив себя . А иногда приглашают человека из других мест — из племени эссауа , у него здоровенные , мускулистые ручищи и злое лицо . Лалла терпеть его не может . Наман — дело другое : он режет барана , когда его об этом про сят , чтобы оказать услугу , и денег не берет , его просто угощают куском жареного мяса . А мясник , тот злой : он убивает барана только за деньги . Он тянет барана за собой на веревке , и Лалла убегает к морю , чтобы не слышать душераздирающие вопли животного , ко т орого тащат к площадке неподалеку от колонки , и не видеть , как мясник перережет барану горло своим острым ножом и оттуда хлынет кровь , черная кровь , которая , дымясь , наполнит эмалированные тазы . Но Лалла все-таки скоро возвращается , потому что ее обуревае т нетерпение — голод . Подойдя к дому Аммы , она слышит веселый треск огня , вдыхает чудесный аромат поджариваемого мяса . Амма не любит , чтобы ей помогали , когда она поджаривает на вертеле самые лакомые куски баранины . Она любит одна сидеть у огня и поворачива ть вертелы , железные спицы , на которые нанизаны куски мяса . Когда задние ноги и ребра хорошо прожарятся , она снимает их с огня и складывает в большую глиняную миску , которая стоит прямо на угольях . И тут она подзывает Лаллу — настало время копчения . Вот эт а минута праздника тоже одна из самых любимых у Лаллы . Она садится у огня неподалеку от Аммы и сквозь пламя и дым смотрит на тетку . Время от времени Амма бросает в огонь пучок влажной травы или сырых дров , и тогда от огня черными клубами валит дым. Занимая сь стряпней , Амма изредка обронит словечко-другое , и Лалла прислушивается к ее голосу , в то же время слушая , как потрескивает огонь , как кричат играющие вокруг дети и разговаривают мужчины ; жаркий и сильный запах пропитывает ее лицо , волосы , одежду . Мален ь ким ножом Лалла режет мясо на тонкие полоски и кладет их на решетку из сырых поленьев , подвешенных над огнем там , где дым отделяется от пламени . В это время Амма обычно рассказывает о стародавних временах , о жизни в южных краях , по ту сторону гор , там , гд е начинаются пески пустыни , а колодцы синие , как само небо. — Расскажи мне о Хаве , Амма , пожалуйста , — просит Лалла. И поскольку день долог , а дело у них одно — следить за кусочками мяса , которые коптятся в клубах дыма , и время от времени слегка передвигать их прутиком или руками , предварительно облизав пальцы , чтобы не обжечься , Амма начинает рассказывать . Вначале она говорит медленно , с запинками , словно с трудом вспоминает , и такая неторопливость как-то подходит к палящему солнцу , которое медленно-медлен н о поднимается по синему небу , к потрескиванию пламени , к запаху мяса и дыма. — Лалла Хава , — так называет ее Амма , — была старше меня , но я хорошо помню , как она в первый раз вошла в наш дом , когда ее привез твой отец . Она была родом с юга , из великой пуст ыни , там твой отец и познакомился с ней , ее племя жило на юге , в долине Сегиет-эль-Хамра , возле священного города Смары , из ее племени вышла семья великого Ма аль-Айнина , того , что прозван был Влагой Очей . Но людям ее племени пришлось покинуть родные мест а , потому что их изгнали оттуда солдаты-христиане . Они изгнали мужчин , женщин и детей , и тем пришлось много дней и месяцев скитаться по пустыне . Это все твоя мать рассказала нам потом . В ту пору мы жили в Сусе и были очень бедны , но счастливы вместе , потом у что твой отец очень любил Лаллу Хаву . Она так хорошо смеялась и пела и даже умела играть на гитаре — сядет , бывало , на солнышке у дверей дома и поет песни... — А что она пела , Амма ? — Песни юга , иногда на языке шлехов , песни Ассаки , Гулимина , Тан-Тана , но я не умею их петь , как она. — Все равно , Амма , спой , я хочу послушать. И вот под треск пламени Амма начинает тихонько напевать . Лалла старается не дышать , чтобы лучше расслышать песню своей матери. — « Настанет день , о да , настанет день , когда ворон станет белым , и море пересохнет , и в цветке кактуса найдут мед , и застелют ложе ветками акаций , в этот день в жале змеи не окажется яда , и ружейные пули больше не будут сеять смерть , это будет в тот день , когда я покину тебя , моя любовь... » Лалла вслушивается в голос , шепчущий из пламени , она не видит лица Аммы , и ей кажется , будто до нее доносится голос матери. — « Настанет день , о да , настанет день , и в пустыне навеки умолкнет ветер , и песчинки станут слаще сахара , и под каждым белым камнем меня будет ждать свеж ая вода , в этот день пчелы споют мне песенку , это будет в тот день , когда я тебя разлюблю... » Но теперь голос Аммы стал другим , более сильным и легким , он звучит высоко , как голос флейты , и звенит , как медные колокольчики , это уже не ее голос , это голос незнакомой молодой женщины , которая поет сквозь пелену пламени и дыма , поет для Лаллы , для нее о дной. — « Настанет день , о да , настанет день , когда ночью засияет солнце , и луна прольет в пустыню лужицы лунной воды , и небо опустится так низко , что я смогу дотянуться рукой до звезд , в этот день я увижу , как пляшет передо мной моя тень , это будет в тот д ень , когда я покину тебя , моя любовь... » Далекий голос ознобом пробегает по телу Лаллы , обволакивает ее , затуманенным взглядом глядит она , как пляшут под лучами солнца языки пламени . Во время долгого молчания , прервавшего слова песни , до Лаллы доносятся из дали звуки музыки , ритм праздничных барабанов . Ей кажется , она осталась одна — Амма ушла , оставив с Лаллой незнакомый голос , поющий песню. — « Настанет день , о да , настанет день , когда я взгляну в зеркало и увижу в нем твое лицо , и услышу твой голос на дне колодца , и узнаю следы твоих ног на песке , в этот день я пойму , что пришел мой смертный час , потому что в этот день я потеряю тебя , моя любовь... » Голос стал более низким и глухим , похожим на вздох , он слегка дрожит в колеблющемся пламени , теряется в клуба х синего дыма. — « Настанет день , о да , настанет день , и солнце почернеет , и земля разверзнется до самых недр , и море затопит пустыню , в тот день в глазах моих померкнет свет , и уста мои не произнесут больше твоего имени , и сердце мое перестанет страдать , в этот день я забуду тебя , моя любовь... » Незнакомый голос угас в шепоте , растворился в пламени и синем дыме , но Лалла долго еще ждет , не шелохнувшись , пока до нее наконец доходит , что голос больше не вернется . Глаза ее полны слез , сердце сжимается от боли, но она молчит , а тем временем Амма снова начинает нарезать мясо тонкими ломтиками и укладывать их на деревянную решетку среди дыма. — Расскажи мне о ней еще что-нибудь , Амма. — Лалла Хава знала много песен , и голос у нее был красивый , как у тебя , и она ум ела играть на гитаре и на флейте и танцевать . Но когда с твоим отцом случилось несчастье , ее сразу будто подменили , с тех пор она никогда больше не пела , не играла на гитаре , даже когда ты родилась , она не захотела петь , и пела только для тебя , когда ты п л акала по ночам , чтобы убаюкать тебя , укачать... А вот и осы прилетели . Их привлек запах жареного мяса , осы роятся сотнями . Они с жужжаньем кружат возле очага , пытаясь усесться на ломтики мяса . Но дым отгоняет их , они задыхаются и , одурманенные , пробиваются сквозь пламя . Некоторые падают прямо в огонь и сгорают в короткой желтой вспышке , другие , оглушенные , обожженные , падают на землю . Бедные осы ! Они прилетели получить свою долю мяса , но не знают , как к нему подступиться . Они пьянеют и неистовствуют от едк о го дыма , из-за которого не могут добраться до деревянной решетки . Но они все равно лезут напролом , ослепленные , глупые , как ночные бабочки , и гибнут . Лалла бросает им кусочек мяса , чтобы они насытились и улетели подальше от огня . Но одна из них жалит Лалл у , впивается ей в шею . « Ай ! » — вскрикивает Лалла и , оторвав от себя осу , бросает подальше , ей больно , но все равно жалко , в глубине души она все-таки любит ос. А вот Амма не обращает на ос никакого внимания . Она просто отгоняет их тряпкой , а сама продолжает рассказывать , переворачивая ломтики мяса на решетке. — Она не любила сидеть дома ... — говорит Амма , немного приглушая голос , точно рассказывает какой-то старый-старый сон . — Привяжет , бывало , тебя платком у себя за спиной и уходит далеко-далеко ... Никто н е знал , куда она ходит . Она садилась в автобус и ехала к берегу , а иногда в соседние деревни . Она ходила по рынкам или к колодцам , туда , где собирались незнакомые ей люди , там она садилась на камень и смотрела на них . Быть может , они принимали ее за нищен к у ... Домашнюю работу она выполнять не хотела , потому что мои родные плохо с ней обращались , но я ее любила , как родную сестру. — Расскажи мне еще , как она умерла , Амма. — Нехорошо говорить об этом в праздник , — отвечает Амма. — Ничего , Амма , расскажи мне в се-таки про тот день , когда она умерла. Разделенные пламенем , Амма и Лалла плохо различают лица друг друга . Но кажется , будто еще чей-то взгляд проникает в них до самых глубин — туда , где таится боль. Клубы серого и голубого дыма танцуют , то делаясь реже , то сгущаясь , точно облака ; на деревянной решетке ломтики мяса стали темно-коричневыми , точно старая кожа . Где-то там далеко неторопливо заходит солнце , ветер гонит к берегу морские волны , поют цикады , кричат ребятишки , носясь по улочкам Городка , переговар и ваются мужчины , звучит музыка . Но Лалла ничего этого не слышит . Она вся отдалась шепчущему голосу , который рассказывает ей о смерти матери , умершей давным-давно. — Мы не думали , что это случится , никто не думал . Однажды Лалла Хава слегла , она чувствовала с ебя такой усталой и все время мерзла . Так она пролежала несколько дней , не ела , не двигалась , но ни на что не жаловалась . Когда ее спрашивали , что с ней , она отвечала только : « Ничего-ничего , просто я устала , вот и всё » . Мне пришлось заниматься с тобой , кор мить тебя , потому что у Лаллы Хавы уже не было сил подняться с постели ... Врача в деревне не было , больница далеко , никто не знал , что делать . А потом однажды — помнится , это было на шестой день — Лалла Хава позвала меня , голос у нее совсем ослаб , она пома нила меня рукой и сказала только : « Я умираю , вот и всё » . Странный у нее был голос , и лицо совсем серое , а глаза горели . Тут я испугалась , бросилась опрометью из дома , унесла тебя далеко-далеко через поля к подножию холма и провела там целый день , сидя под деревом , а ты играла рядом . Когда я возвратилась домой , ты спала у меня на руках , но я услышала , как в доме плачут моя мать и сестры , а отец встретил меня у порога и сказал , что Лалла Хава умерла... Не сводя глаз с пляшущего и потрескивающего пламени , с за витков поднимающегося к синему небу дыма , Лалла вся превратилась в слух . Осы продолжают свой хмельной полет , пулями пронзая пламя , и падают на землю с опаленными крылышками . Лалла вслушивается в их музыку — единственную настоящую музыку , которая звучит в Г ородке из досок и картона. — Никто не ждал , что это случится , — рассказывает Амма . — Но когда это случилось , все плакали , а меня сковал такой холод , словно я сама была при смерти , и все горевали из-за тебя , ведь ты была еще слишком мала , чтобы понять . А по том , когда отец мой умер и мне пришлось перебраться сюда , в Городок , и выйти за Сусси , я взяла тебя к себе... Ждать , пока прокоптятся кусочки мяса , надо еще долго , поэтому Амма продолжает свои рассказы , но она больше ничего не говорит о Лалле Хаве . Теперь она рассказывает об Аль-Азраке , о том , кого звали Синим Человеком , о том , кто умел повелевать ветром и дождем и кому повиновалось все — даже камни и кустарники . Она рассказывает о его одинокой хижине в пустыне , сплетенной из веток и пальмовых листьев . Гово рит , что там , где появлялся Синий Человек , в небе всегда кружили самые разные птицы , которые пели райские песни , присоединяя свой голос к его молитве . Но путь к дому Синего Человека находили только чистые сердцем . Другие же люди теряли след в пустыне. — Ас осами он тоже умел разговаривать ? — спрашивает Лалла. — И с осами , и с дикими пчелами , потому что он был их повелителем , он знал , какими словами их приручить . Но он знал также песню , которой можно было наслать тучи ос , пчел и мух на врагов . Захоти он , мог бы разрушить целый город . Но он был справедлив и пользовался своей властью , чтобы творить одно только добро. Рассказывает Амма также о пустыне , о великой пустыне , которая начинается к югу от Гулимина , к востоку от Таруданта , за долиной Дра . Там , в пустыне , у подножия дерева , и родилась Лалла , по рассказам Аммы . Там , в краю великой пустыни , небо огромно и горизонту нет конца , потому что взгляду не на чем задержаться . Пустыня как море : там ветер гонит волнами жесткий песок , вынося пену — перекати-поле ; там о бкатанные камни , пятна лишайника , лужицы соли и , когда солнце клонится к земле , черные впадины теней . Долго рассказывает Амма о пустыне , и , пока она говорит , огонь мало-помалу догорает , дымок становится легким , прозрачным и угли подергиваются серебристой, подрагивающей пылью. — ...Там , в пустыне , люди иной раз идут целыми днями , не встречая ни жилья , ни колодца , потому что пустыня так огромна , что никому не дано узнать ее всю . Люди уходят в пустыню , как лодки в море — никто не знает , когда они вернутся . Быв ают там и бури , но они не похожи на здешние , это страшные ураганы , ветер срывает песок с места и подбрасывает до самого неба , и тогда людям конец . Они тонут в песках , гибнут , как лодки в пучине , погребенные в песках . В тех краях всё не как у нас , и солнце там другое : оно обжигает сильнее , иной раз люди возвращаются ослепшие , с опаленным лицом . А ночью там такой холод , что заблудившиеся путники кричат от боли , от холода , ломающего кости . Да и люди там другие ... Они жестоки , они , как лисы , подстерегают свою д обычу , они подкрадываются в тишине . Кожа у них черная , как у Хартани , а одежда синяя , и на лице покрывало . Да это и не люди , а джинны , дети дьявола , они водятся с дьяволом , они вроде колдунов... А Лалла снова думает об Аль-Азраке , Синем Человеке , повелител е пустыни , о том , по чьему слову из-под камней пустыни начинали бить родники . Амма тоже вспоминает о нем и говорит : — Синий Человек сначала был таким , как и другие жители пустыни , но потом на него сошла благодать , и он покинул свое племя , свою семью и стал жить в одиночестве ... Но он знал все , что знают жители пустыни . Он был наделен даром исцелять больных наложением рук , и Лалла Хава тоже имела эту власть , и она умела толковать сны , и предсказывать будущее , и находить потерянное . Когда люди узнавали , что о на ведет свой род от Аль-Азрака , они приходили к ней за советом — иногда она отвечала на их вопросы , а иногда не хотела отвечать... Лалла смотрит на свои руки , ей хочется понять , что в них скрывается . Кисти у нее большие и сильные , как у парня , но кожа мяг кая , и пальцы тонкие. — А у меня есть этот дар , Амма ? Амма смеется . Она встает , потягивается. — Не думай об этом , — говорит она . — Ну вот , мясо готово , надо выложить его на блюдо. Амма уходит , а Лалла снимает с углей решетку и выкладывает ломтики мяса на большое глиняное блюдо , время от времени не отказывая себе в удовольствии полакомиться кусочком . Едва огонь погас , к жаровне снова слетелись тучи ос , они громко жужжат , вьются вокр у г Лаллиных рук , запутываются в ее волосах . Но Лалла их не боится . Она ласково отстраняет их и бросает им еще один кусок копченого мяса , ведь и для ос сегодня особый день. А потом она идет к морю , бредет узкой тропинкой , ведущей в дюны . Но она не подходит к воде . Остается по ту сторону дюн , чтобы укрыться от ветра , ища ложбинку в песке , где можно полежать . Найдя ямку , где нет засилья чертополоха и муравьев , она ложится на спину , вытянув вдоль тела руки , и глядит в небо . По небу плывут большие белые облака . Л ениво рокочет море , лижущее прибрежный песок . Лалле нравится слушать его , не видя . Кричат чайки , скользящие в воздушных потоках , от их мельканья мерцает солнечный свет . Шелестит сухой кустарник , лепечут листочки акаций , шуршат колючки , и все это словно шу м воды . Несколько ос , чующих запах мяса , вьются над руками Лаллы. Лалла пытается еще раз услышать незнакомый голос , который поет где-то далеко-далеко , словно в другой стране , гибкий , чистый голос , то высокий , то низкий , подобный журчанию родника , подобный с олнечному лучу . Небо над головой Лаллы постепенно темнеет , но ночь медлит , ведь зима кончается , приходит царство света . Сумрак сначала становится серым , потом красным , большие облака похожи на огненные гривы . Лалла все лежит в дюнах , не сводя глаз с неба и облаков . И вдруг за шумом моря и ветра , сквозь пронзительные крики чаек , ищущих приюта на ночном берегу , она и впрямь слышит нежный голос , повторяющий грустный напев , звонкий голос , который слегка дрожит , словно предчувствует уже , что смерть скоро его за г лушит , голос чистый , как вода , которую все пьешь-пьешь и никак не можешь напиться после долгих дней палящего зноя . Эта музыка рождается в небе , в облаках , она отдается в песчаных дюнах , она разлита повсюду в воздухе , она трепещет даже в сухих листьях черт о полоха . Она звучит для Лаллы , для нее одной , она обволакивает ее , омывает своим ласковым потоком , нежно проводит рукой по ее волосам , по лбу , по губам , рассказывает ей о своей любви , нисходит на нее и дарует благословение . Лалла ложится ничком , зарывшись л ицом в песок , что-то вдруг обрывается в ней , ломается , слезы беззвучно текут по ее щекам . Никто не кладет ей руку на плечо , никто не спрашивает : « О чем ты плачешь , малышка Лалла ? » Но незнакомый голос вызывает на ее глаза эти тихие слезы , пробуждает в глуби не ее души образы , которые многие годы были скованы неподвижностью . Слезы капают на песок , под подбородком Лаллы расплывается маленькое мокрое пятно , на влажные щеки и губы налипают песчинки . И вдруг все исчезает . Голос с небесных высот умолк . Наступает н о чь , прекрасная темно-синяя бархатная ночь , когда звезды блестят в просветах между фосфоресцирующими облаками . Лаллу пробирает дрожь , как в приступе лихорадки . Она бредет наугад вдоль дюн , среди мерцающих светлячков . Но она боится змей и потому возвращаетс я на узкую тропинку , еще хранящую следы ее ног , и медленно идет по ней к Городку , где продолжается праздник. — — — Лалла чего-то ждет . Сама в точности не знает чего , но ждет . Дни в Городке тянутся долго , ветреные , дождливые летние дни . Порой Лалле кажется , что она просто ждет наступления очередного дня , но день настает , и она понимает : нет , это не то . Она ждет , ждет , и всё тут . Люди долготерпеливы , может , они всю свою жизнь чего-то ждут , да так никогда и не дождутся. Мужчины часто подолгу сидят на камнях на самом солнцепеке , прикрыв голову полой бурнуса или махровым полотенцем . Глаза их устремлены вдаль . На что они смотрят ? На пыльный горизонт , на дороги , по которым катят грузовики , похожие на огромных разноцветных скарабеев , на неровную линию каменистых хол м ов , на белые облака , плывущие по небу . Вот на что они смотрят . И ничего другого им не надо . Женщины тоже ждут , безмолвно сидят у колонки , прикрыв лицо черным покрывалом и упираясь в землю босыми ступнями. Даже дети умеют ждать . Садятся возле бакалейной лав ки и ждут , не кричат , не шалят . Время от времени один из них встает , заходит в лавку и взамен своих монеток получает там бутылку фанты или пригоршню мятных конфет . А другие только молча на него смотрят. Бывают дни , когда ты сам не знаешь , куда идешь , сам н е знаешь , что случится . Все выжидают чего-то , толпясь на улице или на обочине дороги ; оборванные ребятишки ждут , когда пройдут большие голубые туристские автобусы или грузовики , которые развозят дизельное топливо , доски , цемент . Лалле хорошо знаком рев гр у зовиков . Иногда и она усаживается на выложенный недавно откос при въезде в Городок . Когда подъезжает грузовик , ребята все как один поворачивают голову в ту сторону , откуда тянется дорога. Там далеко-далеко в дрожащем над асфальтом воздухе зыблются холмы . Ш ум мотора слышен задолго до того , как грузовик появится на дороге . Это пронзительный вой , почти переходящий в свист , время от времени прерываемый сигналом клаксона , который эхом раскатывается между стенами домов . Потом появляется облако пыли , желтое облак о , к которому примешивается синий дым от мотора . И по гудронированной дороге на большой скорости мчится красный грузовик . Над кабинкой шофера труба , выбрасывающая синий дым , яркие солнечные блики играют на ветровом стекле и хромированных частях . Шины пожир а ют гудронированную дорогу , из-за ветра грузовик немного вихляет , и каждый раз , когда колеса прицепа вгрызаются в обочину дороги , к небу взлетает облако пыли . Пролетая мимо ребятишек , грузовик сигналит во всю мочь , земля содрогается под четырнадцатью черны м и шинами , машина обдает их своим жарким дыханием , смесью пыльного ветра и выхлопных газов. А дети долго еще говорят о красном грузовике и рассказывают разные случаи про грузовики : красные грузовики , белые грузовики-цистерны и желтые грузовики-экскаваторы. Так тянется время , когда люди чего-то ждут . Они часто ходят на дорогу к мосту и к морю взглянуть , как исчезают вдали те , кто не остается в этих краях , те , кто уезжает. Некоторые дни кажутся особенно долгими , они длиннее других , потому что мучает голод . Лал ле хорошо знакомы такие дни , когда в доме совсем нет денег , а Амме все еще не удалось найти работу в городе . Даже Селим Сусси , муж Аммы , не знает , где раздобыть денег , все вокруг мрачные , грустные , даже злые . Тогда Лалла по целым дням не возвращается домо й , она уходит как можно дальше , на каменистую равнину , туда , где живут пастухи , и ищет Хартани. Так бывает всегда : когда ей очень хочется его видеть , он вдруг обнаруживается в каком-нибудь укромном месте — сидит в своей белой чалме на камне . Стережет коз и овец . Лицо у него черное , руки худые и сильные , как у старика . Он делится с Лаллой черным хлебом и финиками , а иногда еще уделяет немного подошедшим пастухам . Делает он это просто , без всякого высокомерия , словно сделанное им сущая безделица. Лалла внимате льно вглядывается в пастуха , ей нравятся его невозмутимое лицо , орлиный профиль и свет , горящий в глубине темных глаз . Хартани тоже чего-то ждет , но , наверное , только он один из всех и знает чего . Он не говорит об этом , ведь ему незнаком язык людей . Но по взгляду его можно угадать , чего он ждет , чего ищет . Словно какая-то частица его самого осталась в том краю , где он родился , за каменными холмами и заснеженными горами , в необъятности пустыни , и настанет день , когда он наконец обретет эту частицу и станет п олностью самим собой. Целый день проводит Лалла с пастухом , однако не подходит к нему слишком близко . Она садится неподалеку от него на камень и смотрит прямо перед собой , смотрит на танцующий , мерцающий над иссушенной долиной воздух , на искрящиеся лучи бе лого солнца , на медленно бродящих среди белых камней овец и коз. В такие печальные , тревожные дни с одним только Хартани и можно быть рядом , обходясь без слов . Довольно одного взгляда , и он поделится с тобой хлебом и финиками , ничего не требуя взамен . Он д аже предпочитает , чтобы от него держались поодаль , в этом он похож на коз и овец , которые никогда никому не принадлежат вполне. Целый день слушает Лалла перекличку пастухов на холмах , их свист , разрывающий белое безмолвие . И , когда потом она возвращается в Городок из досок и картона , ей дышится вольнее , пусть даже Амма ворчит , что она не принесла чего-нибудь поесть. В один из таких дней Амма отвела Лаллу к хозяйке ковровой мастерской . Они отправились в город за реку , в квартал , населенный городской беднотой , к большому белому дому с узкими , забранными решеткой окнами . Войдя в комнату , служащую мастерской , Лалла слышит жужжание ткацких станков . Их здесь двадцать , а может , и больше , они стоят рядами в молочном сумраке большой комнаты , освещенной тремя мигающи м и неоновыми трубками . У станков на коленях или на табуретках сидят девочки . Они работают быстро , пропускают челнок между нитями основы , маленькими стальными ножницами состригают концы нитей , уплотняют шерстяные нити утка . Самой старшей , должно быть , лет ч е тырнадцать , младшей на вид нет и восьми . Они не разговаривают между собой , даже не смотрят на Лаллу , которая входит в мастерскую вместе с Аммой и хозяйкой . Хозяйку зовут Зора , это крупная женщина в черном ; в пухлых руках она всегда сжимает гибкий прут , ко т орым бьет девочек по ногам и плечам , едва они замешкаются у станка или вздумают поболтать с соседкой. — Ей уже приходилось ткать ? — спрашивает хозяйка , даже не взглянув на Лаллу. Амма отвечает , что когда-то показывала Лалле , как ткут ковры . Зора покачивает головой . Она кажется очень бледной , быть может , из-за черной одежды , а может , потому , что никогда не отлучается из своей мастерской . Она медленно подходит к свободному станку , где лежит большой темно-красный ковер , затканный белыми точками. — Пусть кончит этот ковер , — объявляет хозяйка. Лалла садится у станка и начинает ткать . Много часов подряд работает она в большой темной комнате , руки ее движутся как у автомата . Вначале она то и дело останавливается : у нее устают пальцы , но она все время чувствует на себе взгляд бледной толстухи и тотчас снова берется за работу . Она знает , что эта бледная женщина не станет ее бить , потому что Лалла старше других работниц . Когда взгляды их встречаются , у Лаллы словно что-то обрывается внутри и в глазах вспыхивает гнев. Но толстуха в черном вымещает злость на самых маленьких , худых и бледных , боязливых , как собачонки , дочерях нищих , девочках , брошенных родителями на произвол судьбы : они круглый год живут в доме Зоры , и денег им не платят . Стоит им замешкаться или шепотом перемолвиться словом , бледная толстуха с неожиданным проворством бросается к ним и стегает их по спине своим прутом . Но девочки никогда не плачут . Слышен только свист прута , рассекающего воздух , да глухой удар по спине . Лалла стискивает зубы , ниже наклоня е т голову , чтобы не видеть и не слышать , ей хочется кричать и самой ударить Зору . Но она молчит , она ведь должна принести домой Амме деньги . Но , чтобы отомстить , она нарочно путает узор на красном ковре. Однако на следующий день Лалла не выдерживает . Когда бледная толстуха начинает избивать Мину , худенькую и щупленькую девочку , которой едва минуло десять лет , за то , что у той сломался челнок , Лалла встает и спокойно заявляет : — Перестаньте ее бить ! С минуту Зора , не понимая , смотрит на Лаллу . На ее жирном и бледном лице застыло такое ошеломленное выражение , что Лалла повторяет : — Перестаньте ее бить ! Но внезапно лицо Зоры искажается гневом . Она изо всей силы хлещет прутом , целясь в лицо Лалле , но уда р приходится по левому плечу , потому что Лалла сумела увернуться. — Я тебе покажу , я еще и тебя исполосую ! — кричит Зора , и лицо ее даже слегка розовеет. — Брось ! Ведьма ! — Лалла выхватывает у Зоры прут и ломает его о колено. Теперь лицо толстухи искажаетс я страхом . Она отшатывается назад. — Прочь ! Убирайся ! Сейчас же убирайся ! — запинаясь , бормочет она. А Лалла уже опрометью мчится через большую комнату , она выскакивает на улицу , на солнечный свет , и бежит не останавливаясь до самого дома Аммы . Как прекрас на свобода ! Можно снова любоваться облаками , беспорядочно плывущими по небу , осами , вьющимися вокруг кучек отбросов , ящерицами , хамелеонами , травой , трепещущей на ветру . Лалла садится перед домом в тени дощатой стены и жадно ловит все , даже едва слышные з в уки . К вечеру возвращается Амма. — Я никогда больше не пойду к Зоре , — только и говорит Лалла. Амма несколько мгновений глядит на нее , но не произносит ни слова. Именно с этого дня и произошла настоящая перемена в жизни Лаллы . Словно она вдруг сразу повзр ослела и люди стали ее замечать . Даже сыновья Аммы теперь держат себя иначе — не так грубо и презрительно , как прежде . Иногда Лалла даже немножко жалеет о том времени , когда она была совсем маленькой и приехала в Городок , когда никто не знал ее имени , когд а она могла спрятаться за кустиком , в какой-нибудь бочке или картонной коробке . Ей нравилось быть подобием тени , приходить и уходить так , чтобы никто ее не видел , не говорил с ней. Только старый Наман и Хартани не переменились . Наман-рыбак , как и прежде , р ассказывает невероятные истории , когда чинит сети на берегу или когда приходит к Амме поесть маисовых лепешек . Рыба у него почти не ловится , но в поселке его любят и по-прежнему приглашают в гости . Его светлые глаза прозрачны , как вода , а лицо исчерчено г л убокими морщинами , похожими на рубцы от старых ран. Амма слушает его рассказы об Испании , о Марселе , о Париже и обо всех других городах , которые он повидал на своем веку , которые исходил . Он знает названия тамошних улиц , имена живущих там людей . Амма рассп рашивает его , интересуется , может ли его брат помочь ей найти в тех краях работу. « Почему бы и нет ? » — покачивает головой Наман. Так он отвечает на все вопросы и все же обещает написать брату . Но уехать не так-то просто : надо иметь деньги , выправить бумаги . Амма задумывается ; глядя вдаль , она мечтает о белых городах , где так много улиц , домов , автомобилей . Быть может , как раз этого-то она и ждет. А вот Лалла об этом не слишком задумывается . Ей это безразлично . Она смотрит в глаза Наману , а это все равно как если бы она сама побывала в тех морях , в тех краях , в тех домах. И Хартани об этом не думает . Он по-прежнему остается ребенком , хотя ростом и силой не уступает взрослым . Он тонкий , высокий , лицо чистое и гладкое , словно выточено из черного дерева . Может , все потому , что он не знает языка людей. В грубошерстном бурнусе , низко надвинув на лоб чалму , он обычно сидит на скалистом выступе , устремив глаза вдаль . Его по-прежнему окружают чернолицые , как и он сам , пастухи , диковатые и оборванные , со свистом перепр ыгивающие с уступа на уступ . Лалла любит приходить к ним на равнину , залитую белым солнечным светом , туда , где время не движется , туда , где не надо становиться взрослой. — — — Человек этот появился в доме Аммы как-то утром в самом начале лета . Это был горо жанин в сером с зеленоватым отливом костюме и в черных кожаных ботинках , блестевших как зеркало . Он принес подарки Амме и ее сыновьям — зеркало в белой пластиковой рамке с электрической подсветкой , транзисторный приемник размером со спичечный коробок , само писки с золотыми колпачками и сумку , набитую сахаром и консервными банками . Войдя в дом , он в дверях столкнулся с Лаллой , но даже не взглянул на нее , разложил свои подарки на полу . Амма предложила ему сесть , он поискал глазами стул , но в доме были только п одушки и деревянный сундучок Лаллы Хавы , который Амма привезла с юга , когда ездила за Лаллой . На этот сундучок и сел гость , обтерев его сначала ладонью . Он ждал , пока принесут чай и сласти. Когда позже Лалла узнала , что человек приходил свататься к ней , он а очень испугалась . Ее словно вдруг оглушили , и сердце у нее заколотилось сильно-сильно . Узнала она об этом не от Аммы , а от ее старшего сына Бареки : — Мать решила выдать тебя за него , потому что он богач. — Но я не хочу замуж ! — крикнула Лалла. — Тебя не спросят , ты должна слушаться тетку , — заявил Бареки. — Ни за что ! Ни за что ! — Лалла выбежала с этим криком , глаза ее наполнились слезами ярости. Потом она вернулась в дом тетки . Мужчина в серо-зеленом костюме ушел , но подарки остались . Али , младший сын Аммы , слушал музыку , прижав к уху крошечный транзистор . Он хмуро поглядел на вошедшую Лаллу. — Зачем ты приняла подарки от этого человека ? Я не выйд у за него замуж , — резко сказала Лалла тетке. — Она небось хочет выйти за Хартани ! — захихикал Али. — Выйди вон ! — приказала ему Амма. И мальчишка вышел с транзистором. — Ты не можешь заставить меня выйти за него ! — сказала Лалла. — Это будет хороший муж д ля тебя , — сказала Амма . — Он , правда , не очень молод , но зато богат , у него большой дом в городе , и он знаком со многими могущественными людьми . Ты должна за него выйти. — Я никогда не выйду замуж , никогда ! Амма с минуту молчит . Потом снова начинает говор ить — уже ласковей , но Лалла держится настороже. — Я воспитала тебя как дочь , я люблю тебя , а ты хочешь нанести мне такую обиду. Лалла с гневом глядит на Амму . Она впервые обнаружила в ней лживость. — Мне все равно , — говорит она . — Я не выйду за этого чел овека . И не хочу его дурацких подарков ! — Она тычет пальцем в зеркало с электрической подсветкой , которое стоит на подставке прямо на глинобитном полу . — У тебя и электричества-то нет ! И вдруг ей становится нестерпимо . Она выходит из теткиного дома и идет к морю . Только на этот раз она не бежит , а медленно бредет по тропинке . Сегодня все по-другому . Точно все завяло , выцвело под взглядами людей. « Надо уехать » , — громко говорит Лалла самой себе . Но тут же думает , что не знает даже , куда ей ехать . Тогда она с пускается вниз по склону дюны и идет вдоль широкого берега , ищет старого Намана . Ей так хотелось бы , чтобы он оказался здесь — сидел бы , как всегда , на корнях старого фигового дерева и чинил свои сети . Она бы подробно расспросила его обо всех этих испански х городах с волшебными названиями : Альхесирас , Малага , Гранада , Теруэль , Сарагоса , обо всех портах , от которых отчаливают пароходы , большие , словно города , об автострадах , по которым катят на север машины , об уходящих поездах , о самолетах . Часами слушала б ы она его рассказы о заснеженных горах , о туннелях , о реках , безбрежных , как море , о полях , засеянных пшеницей , о бескрайних лесах и в особенности о тех благоухающих городах , где высятся белоснежные дворцы , соборы , фонтаны и залиты светом витрины магазино в . О Париже , Марселе , обо всех этих улицах и домах , таких высоких , что за ними почти не видно неба , о садах , кафе , отелях и перекрестках дорог , на которых можно встретить людей со всех концов земли. Но старого рыбака нигде не видно . Только белая чайка сколь зит навстречу ветру , кружа над ее головой. « Эй ! Принц ! Принц ! » — кричит Лалла. Белая птица описывает еще несколько кругов над головой Лаллы , а потом быстро исчезает , уносимая ветром в сторону реки. А Лалла долго еще сидит на берегу одна , только ветер звени т у нее в ушах и рокочет море. В последующие дни никто ни о чем не заговаривал с Лаллой , и мужчина в серо-зеленом костюме больше не появлялся . Маленький транзистор успел сломаться , а консервы были съедены . Одно только зеркало с электрической подсветкой в п ластиковой рамке продолжало стоять на том самом месте , где его поставили , — на глинобитном полу у двери. Все эти ночи Лалла плохо спала , вздрагивала от малейшего шороха . Ей вспоминались рассказы о девушках , которых ночью похищали силой , потому что они не х отели выходить замуж . Каждое утро Лалла вставала раньше всех , едва забрезжит рассвет , умывалась и шла за водой к колонке . Так она могла наблюдать за всеми , кто приходил в Городок. А потом на их край обрушился ветер злосчастья , он дул много дней подряд . Стр анный это был ветер , ветер злосчастья , он прилетал сюда всего раз или два в году , на исходе зимы или осенью . И самое странное , что , когда он поднимался , люди не сразу его замечали . Дул он вначале не очень сильно , а порой и вовсе утихал , и о нем забывали . О н не похож был на ледяной , штормовой ветер , когда в самый разгар зимы море вздымает разъяренные волны . Не походил он и на жгучий , иссушающий ветер , прилетающий из пустыни , от которого вспыхивают отблески в глубине домов , который шуршит песком по железным и картонным крышам . Нет , ветер злосчастья был тихий ветерок — покружит , налетит порывом разок-другой , а потом наваливается всей тяжестью на крыши домов , на плечи и грудь людей . Когда дует этот ветер , воздух становится жарче и тяжелее , и кажется , будто все о кутано серой мглой. Когда поднимается этот мягкий , ленивый ветер , почти повсюду люди , в особенности старики и дети , начинают болеть и многие умирают . Вот отчего этот ветер прозвали ветром злосчастья. Когда в этом году он задул над Городком , Лалла сразу его узнала . Она увидела серые тучи пыли , движущиеся по равнине , застлавшие пеленой море и устье реки . Несмотря на жару , люди выходили теперь из домов только в бурнусах . Исчезли осы , попрятались собаки , забившись в укромные уголки у стены и уткнувшись мордой в песок . На душе у Лаллы стало грустно , она думала о тех , кого ветер унесет с собой . А когда она услышала , что старый Наман заболел , сердце ее сжалось , ей вдруг стало нечем дышать . Никогда прежде с ней такого не бывало , ей пришлось опуститься на землю , что б ы не упасть. А потом она пошла , побежала бегом к дому рыбака . Она была уверена , что увидит там много людей , которые пришли , чтобы помочь старику , ухаживать за ним , но Наман был совсем один , он лежал на соломенной циновке , подложив под голову руку . Его била такая дрожь , что у него стучали зубы , и ему даже не хватило сил приподняться на локте , когда Лалла вошла в его дом . Наман только слабо улыбнулся , и глаза его блеснули ярче , когда он узнал девочку . Глаза рыбака по-прежнему были цвета морской волны , но худ о е лицо стало серовато-белым , и ей было страшно. Лалла садится рядом с ним и начинает говорить почти шепотом . Обыкновенно это он рассказывает ей разные истории , а она слушает , но сегодня все переменилось . Лалла рассказывает ему что на ум взбредет , чтобы ути шить свою тревогу и обогреть душу старика . Она рассказывает ему то , что когда-то рассказывал ей он сам , о его путешествиях в города Испании и Франции . Говорит о них так , точно сама видела все эти города , сама совершила все эти долгие путешествия . Она расс к азывает ему об улицах Альхесираса , узких и кривых улочках близ порта , куда налетает морской ветер и где стоит запах рыбы , потом о вокзале и платформах , выложенных голубыми плитками , об огромных виадуках , переброшенных через овраги и реки . Рассказывает об у лицах Кадиса , о садах , пестреющих яркими цветами , о высоких пальмах , выстроившихся перед белыми дворцами , об улицах , где мельтешат толпы людей , где мимо огромных зданий , похожих на мраморные горы , мимо зеркальных витрин снуют черные машины и автобусы . Она рассказывает так , как если бы прогуливалась там сама , об улицах всех этих городов : Севильи , Кордовы , Гранады , Альмадена , Толедо , Аранхуэса — и о Мадриде , таком громадном , что в нем можно заблудиться и проплутать несколько дней , о городе , куда стекаются люд и со всех концов земли. Старый Наман слушает Лаллу , не произнося ни слова , не шевелясь , но его светлые глаза лихорадочно блестят , и Лалла чувствует , что ему приятно слушать ее рассказы . Когда она на минуту умолкает , ей становится слышно , как дрожит старик и какое у него свистящее дыхание , и она торопливо продолжает свой рассказ , чтобы не слышать больше этих зловещих звуков. Теперь она рассказывает о большом французском городе Марселе , о его порте , о громадных причалах , где бросают якорь корабли из всех стра н мира ; о громадных , похожих на крепости грузовых судах , с высокими палубными надстройками и мачтами раскидистей деревьев , о белоснежных теплоходах с тысячами окон , странными названиями и таинственными флагами , о кораблях , названных именами городов : Одесс а , Рига , Берген , Лимасол . На улицах Марселя теснится , движется многолюдная толпа , люди без конца снуют взад и вперед сквозь двери огромных магазинов , толпятся перед кафе , ресторанами , кинотеатрами , а черные машины катят по проспектам , уходящим в бесконечну ю даль , поезда пролетают по мостам , взмывшим выше крыш , а самолеты отрываются от земли и медленно кружат в сером небе над домами и пустырями . В полдень в церквах начинают звонить колокола , и перезвон их разливается по улицам , эспланадам и под сводами подзе м ных туннелей . Ночью город озаряют огни , прожектора обшаривают море своими лучами , вспыхивают автомобильные фары . Узкие улочки безмолвны , вооруженные американскими ножами бандиты , притаившись в темных подворотнях , подстерегают запоздалых прохожих . Иногда н а пустырях или на набережных , в тени уснувших грузовых судов , происходят кровавые побоища. Лалла рассказывает так долго и голос у нее такой тихий , что старый Наман засыпает . Во сне он перестал дрожать , и дыхание его стало более ровным . Теперь Лалла может на конец выйти из дома рыбака на свет , от которого режет глаза. Многие люди страдают от ветра злосчастья — бедняки и совсем маленькие дети . Проходя мимо их домов , Лалла слышит стоны , жалобные причитания женщин , плач детей и понимает : наверное , и там кто-то пр и смерти . Лалла печальна , ей хотелось бы унестись далеко-далеко отсюда , за море , в города , которые ее воображение подарило старому Наману. Но человек в серо-зеленом костюме пришел снова . Он , конечно , и слыхом не слыхал , что над лачугами из досок и картона носится ветер злосчастья , а если и знал бы , что ему до того : таких как он ветер злосчастья не берет . Несчастья , беды обходят их стороной. О н снова пришел в дом Аммы и у дверей столкнулся с Лаллой . Увидев его , она испугалась и вскрикнула : уверена была , что он придет , и со страхом ожидала этой минуты . Человек в серо-зеленом костюме бросил на нее странный взгляд , пристальный и жесткий , как у лю д ей , привыкших повелевать . Кожа на лице у него белая и сухая , с синеватой тенью бороды на щеках и подбородке . Он принес с собой новые свертки с подарками . Лалла отстраняется , когда он проходит мимо нее , и глядит на свертки . Гость по-своему истолковал ее вз г ляд — шагнул к ней , протягивая подарки . Но Лалла отскакивает в сторону проворно , как только может , и бросается бежать без оглядки , пока не чувствует под ногами песчаную тропинку , ведущую к каменистым холмам. Лалла не замечает , как кончается тропинка . Со сл езами на глазах , со сжимающимся сердцем спешит она изо всех сил . Здесь солнце всегда палит сильнее , точно ты оказался ближе к небу . Но зато тяжелый , давящий ветер не дует на этих холмах цвета кирпича и мела . Жесткие камни щетинятся на разломах острыми гра н ями , черные кусты покрыты колючками , на которых кое-где повисли клочья овечьей шести , даже трава здесь режет как нож . Лалла долго идет по холмам . Одни взгорки высокие , крутые и скалистые , склоны их напоминают стены , другие совсем низкие , словно куча гальк и , которую набросали ребятишки. Каждый раз как Лалла приходит сюда , ей чудится , будто она попадает совсем в другой мир , словно время и пространство растягиваются , а пылающий свет небес , проникая в легкие , расширяет их , и тело у нее как у великанши , которая будет жить долго-долго и тихо-тихо. И вот , теперь уже неторопливо , Лалла поднимается по высохшему руслу реки к большому каменному плато , где обитает тот , кого она зовет Ас-Сир. Она сама хорошенько не понимает , почему идет туда ; похоже , она раздвоилась : одн а Лалла , ослепленная страхом и гневом , бежит от ветра злосчастья , сама не зная куда ; другая знает , куда держит путь , и направляет свои шаги к обиталищу Ас-Сира . И Лалла поднимается к каменистому плато , чувствуя какую-то пустоту в голове , ничего не понимая. Босые ноги ступают по старым следам , которых не смогли стереть ни ветер , ни солнце. Медленно взбирается она на плато . Солнце обжигает ей лицо и плечи , печет ноги и руки. Но она почти не чувствует ожогов . Солнечный свет приносит освобождение , стирает воспо минания , и память становится чистой , как белый камень . Солнечный свет смывает следы ветра злосчастья , испепеляет болезни , проклятия. Лалла идет вперед , зажмурившись от слепящих переливов света , платье липнет к ее вспотевшему телу на животе , на груди , на сп ине . Наверное , никогда еще не заливало землю такое море света , и никогда еще Лалла не жаждала его так , как сейчас , словно она явилась из сумрачной долины , где всегда царят смерть и мгла . Воздух здесь неподвижен , он дрожит и трепещет , и кажется , будто слыш и шь , как рокочут волны света , странная музыка , похожая на песню пчел. Когда Лалла оказывается на огромной пустынной равнине , ветер снова налетает на нее , едва не сбивает с ног . Это холодный , резкий , ни на минуту не стихающий ветер , он набрасывается на нее , и она дрожит в своей промокшей от пота одежде . Ослепительный свет кажется еще ярче под ветром , вспыхивает звездами на вершинах каменных глыб . Здесь нет ни травы , ни деревьев , ни родников — испокон века только солнце и ветер . Здесь нет дорог , не видно следо в человека . Лалла бредет наугад к середине плато , туда , где живут одни скорпионы и сколопендры . Сюда не ступала ничья нога , сюда не заходят даже пастухи из пустыни , и , если коза или овца забредет сюда ненароком , они бегут следом за ней со свистом и , осыпа я ее камнями , заставляют вернуться назад. Лалла медленно бредет , почти совсем зажмурившись , ступая на цыпочках босыми ногами по раскаленным камням . Она словно очутилась в другом мире , совсем близко от солнца , и с трудом удерживает равновесие , вот-вот упадет . Она движется вперед , но душа ее как бы отделилась от нее , вернее , все ее существо опережает тело в его движении — она вся живет в прищуренном взгляде , в своих пяти настороженных чувствах , и только тело ее отстает , еще медлит на острых камнях. Она нетерпе ливо ждет того , кто должен явиться ей , она знает : он придет , это неотвратимо . Едва она пустилась бежать , спасаясь от человека в серо-зеленом костюме , спасаясь от смерти старого Намана , она уже знала , что кто-то ждет ее на безлюдном каменном плато . Это вои н пустыни , лицо которого скрыто синим покрывалом. Лалле знаком только его взгляд , острый как клинок . Он взглянул на нее с вершины пустынных холмов , и взгляд его достиг ее , проник в душу и неодолимо повлек сюда. Теперь она неподвижно замирает посреди громадн ой каменистой равнины . Вокруг нее нет ничего — только нагромождения камней , пылинки света и яркое , безоблачное , оголенное небо. Лалла стоит не шевелясь на большой каменной чуть наклонной плите , жесткой , сухой плите , которую никогда не обтачивал никакой руч еек . Лучи солнца опаляют ее , трепещут на лбу , на груди , внутри нее , эти лучи и есть взгляд. Вот-вот появится Синий Воин . Ему уже пора быть здесь . Лалле кажется , она слышит скрип его шагов по песку , ее сердце колотится часто-часто . Вихри белого солнечного с вета обволакивают ее , вспышками пламени вьются вокруг ног , запутываются в волосах , шершавый его язык обжигает губы и веки . Соленые слезы струятся по ее щекам , попадая в рот , соленый пот каплями стекает из-под мышек , щекоча бока , ручейками сбегая по шее , м е жду лопатками . Синий Воин пустыни , чей взгляд опаляет , как солнечные лучи , вот-вот явится. Но Лалла по-прежнему стоит одна посреди пустынной равнины , на чуть наклоненной плите . Ее обжигает холодный ветер , жестокий ветер , которому ненавистны люди , он бушует здесь , он хочет смести ее с лица земли , превратить в пыль . Здешний ветер жалует только скорпионов и сколопендр , ящериц и змей , на крайний случай — лисиц огненной масти . Но Лалла его не боится , она знает : откуда-то из нагромождения скал , а может , с неба на нее устремлен взгляд Синего Человека , того , которого она зовет Ас-Сир , Тайна , потому что он скрывается от всех . Он должен , должен прийти , его взгляд проникнет в самую глубь ее существа и даст ей силы бороться с человеком в серо-зеленом костюме и со смерт ь ю , подстерегающей Намана ; он превратит ее в птицу , и она взмоет в поднебесье и , быть может , тогда наконец догонит принца , большую белую чайку , которая неутомимо кружит над морем. И когда этот взгляд вдруг настигает ее , в голове Лаллы поднимается вихрь , сло вно на нее обрушился мощный световой вал . Взгляд Ас-Сира полыхает ярче огня , голубым опаляющим светом , светом далеких звезд. На несколько мгновений Лалла перестает дышать . Ее глаза расширены . Она опускается на землю , смежив веки , запрокинув голову от невын осимой тяжести проникающего в нее потока света , который и ее самоё делает тяжелой как камень. Он пришел . Снова явился , бесшумно скользя над острыми камнями , в одежде древних воинов пустыни , в белом шерстяном бурнусе , а на лице покрывало , синее , как ночная мгла . Лалла смотрит во все глаза на того , кто возникает в ее грезе . Она видит его руки цвета индиго , видит свет , излучаемый его взглядом . Он молчит . Он всегда молчит . Он умеет говорить взглядом , ведь он живет в мире , где нет нужды в человеческих словах . В о круг его белого бурнуса клубятся исполинские вихри золотого света , словно ветер взметнул тучи песка . Но слышит Лалла лишь стук собственного сердца , которое бьется очень медленно и где-то очень далеко. Лалле не нужны слова . Ей не надо задавать никаких вопро сов , не надо даже думать . Закрыв глаза , съежившись в пыли , она чувствует на себе взгляд Синего Человека , жар его пронизывает все ее тело , трепещет в каждой клеточке . Вот это и есть самое непостижимое . Жар его взгляда проникает в самые потаенные уголки ее с ущества , изгоняя горе , лихорадочную тревогу , растворяя сгустки , затрудняющие ток крови и причиняющие боль. Ас-Сир недвижим . Теперь он стоит прямо перед ней , а волны света обтекают его , скользят вокруг его бурнуса . Что он делает ? Страх Лаллы рассеивается , о на чувствует , как жар охватывает ее все сильнее , словно лучи пронзили ее лицо , осветили все ее тело изнутри. Она читает во взгляде Синего Человека . И вот вокруг нее в бесконечности простерлась пустыня , она сверкает и волнится , вспыхивают снопы искр , ленивы е волны барханов уходят куда-то в неизведанное . Лалла видит селения , большие белые города с башнями , стройными , как стволы пальм , красные дворцы , утопающие в зелени , окруженные лианами и гигантскими цветами . Она видит большие озера , в которых вода синяя , к ак небо , такая прекрасная , такая чистая вода , что подобной ей не сыскать на всей земле . Лалла грезит , закрыв глаза , запрокинув голову навстречу солнечным лучам , обхватив руками колени . Но греза эта родилась вне ее самой , она жила здесь , на этом каменном п л ато , задолго до появления Лаллы , а теперь Лалла вошла в эту грезу словно во сне , и та распахнула перед ней свой простор. Куда ведет эта дорога ? Лалла не знает куда , но идет по ней , уносимая течением , увлекаемая ветром пустыни , то обжигающим ее губы и веки, ослепляющим и свирепым , то вдруг холодным и ленивым , этот ветер губит людей и низвергает вниз обломки скал . Этот ветер устремляется в бесконечность , за черту горизонта , в глубину небес , туда , где застыли созвездия , к Млечному Пути , к Солнцу. Ветер несет е е по бесконечной дороге , по огромному каменному плато , где кружат , зыбятся вихри света . Пустыня расстилает перед ней свои обнаженные , песчаного цвета равнины , испещренные трещинами , морщинами , подобные увядшей старческой коже . Взгляд Синего Человека рассе я н повсюду , до самой отдаленной дали , и как бы его глазами видит теперь Лалла солнечный свет . Кожей чувствует она ожог его взгляда , ветер , сушь , на губах у нее привкус соли . Она видит очертания барханов , громадных уснувших животных , и высокие черные скалы Х амады , и огромную пересохшую долину с красной землей . В этом краю нет людей , нет городов , ничто не задерживается здесь , ничто не тревожит безмолвия пустыни . Здесь только камень , песок и ветер . Но Лалла счастлива : она узнаёт каждую мелочь , каждую подробнос т ь представшей перед ней картины , каждый иссушенный , иссохший кустик на огромной долине . Словно когда-то , устремив глаза на далекий в зыбящемся мареве горизонт , она исходила ее всю босыми ногами , которые жгла раскаленная земля . Сердце ее бьется быстрее и г р омче , вот она видит впереди знаки , затерянные следы , сломанные веточки , кустарник , колеблемый ветром . Она ждет , она знает : она почти у цели , она вот-вот дойдет . Взгляд Синего Человека ведет ее через пропасти и обвалы , вдоль пересохших рек . И вдруг внезапн о она слышит странную , невнятную , гортанную песню , которая звучит где-то вдали , рождаясь словно бы в недрах самого песка , сливается с неумолчным шорохом ветра среди камня , со звенящей мелодией лучей . Песня отзывается трепетом в груди Лаллы , она узнала : это песня Лаллы Хавы , которую пела Амма , это ее слова : « Настанет день , о да , настанет день , когда ворон станет белым , и море пересохнет , и в цветке кактуса найдут мед , и застелют ложе ветками акаций... » Но теперь Лалла не понимает слов , потому что поет их дале кий-далекий голос , и поет он на языке шлехов . И однако песня идет к самому ее сердцу , и глаза Лаллы наполняются слезами , хотя она изо всех сил сжимает веки. Музыка длится долго , она так долго баюкает Лаллу , что тени камней на песке пустыни становятся длинн ыми . И тут Лалла замечает в глубине безбрежной долины красный город . Совсем не похожий на те города , которые она знает , в нем нет ни улиц , ни домов . Этот город , слепленный из глины , разрушенный временем и ветром , похож на жилища термитов или ос . Над красн ы м городом разлит изумительный свет , как бы образующий в освещенном неугасимой зарей небе нежный купол , чистый и ясный . Дома сгрудились вокруг колодца , высится несколько неподвижных деревьев и кусты белых акаций , похожих на статуи . Но явственней всего пред с тает перед Лаллой белая гробница на красной земле , простая , как яичная скорлупа . Кажется , именно отсюда и струится тот светоносный взгляд , и Лалла понимает : это и есть обитель Синего Человека. Лалле в одно и то же время и жутко , и сладко . Словно что-то в е е душе вдруг сломалось , рухнуло и в нее проникла смерть , неизвестность . Все больнее жжет огонь пустыни , он разливается по жилам , опаляет внутренности . Взгляд Ас-Сира грозен , мучителен , потому что пустыня несет с собой еще и страдание , она порождает и обру ш ивает на все вокруг голод , страх , смерть . Прекрасный золотистый свет , красный город , белая невесомая гробница , откуда исходит сверхъестественное сияние , таят в себе также беды , несчастье , запустение . Долгий взгляд , устремленный на Лаллу , исполнен скорби , п отому что земля беспощадна и небо отринуло людей . Лалла неподвижна , она вся поникла , колени ее упираются в землю . Солнце опаляет ей плечи и шею . Она не открывает глаз . На ее щеках , облепленных красной пылью , слезы оставили две бороздки. Когда наконец она п однимает голову и открывает глаза , взгляд ее затуманен . Она делает над собой усилие , чтобы вернуться к окружающему . Сначала перед ней возникают заостренные линии холмов , потом — пустынное пространство равнины , где нет ни травы , ни деревьев — только солнце и ветер. Нетвердо ступая , пускается она в обратный путь , медленно сходит по тропинке в долину , к морю , к Городку из досок и картона . Тени становятся длиннее , солнце близится к горизонту . Лалла чувствует , что ее обожженное пустыней лицо опухло ; никто теперь не узнает меня , думает она , я стала такой , как Хартани. Когда она спускается вниз , к устью реки , в Городке уже совсем темно . Электрические лампочки желтыми точками прорезывают тьму . По дороге движутся грузовики , с тупой неумолимостью выбр асывая перед собой снопы белых лучей от фар. Лалла то бежит бегом , то еле-еле плетется , словно сейчас остановится , повернется и умчится назад . В темноте тут и там звучит механическая музыка радиоприемников . Догорают огни покинутых жаровен , в домиках из пло хо пригнанных досок женщины и дети , прячась от ночной сырости , уже закутались в одеяла . Изредка слабый порыв ветерка подхватит пустую консервную банку или погромыхает железной крышей . Собаки попрятались кто куда . Темное небо над Городком усеяно звездами. Л алла бесшумно скользит между домами , она думает о том , что никому здесь не нужна , без нее все идет своим чередом , словно она уехала отсюда много лет назад , словно вообще никогда не существовала. Вместо того чтобы повернуть к дому Аммы , Лалла идет на другой конец Городка , к лачуге старого Намана . Ее знобит от ночной сырости , и колени у нее дрожат , потому что она ничего не ела со вчерашнего дня . Там , наверху , на каменистом плато , день длился так долго , что Лалле кажется : она уехала отсюда много дней , а может, и месяцев назад . Она словно бы с трудом узнаёт улицы Городка , дощатые бараки , голос радиоприемников , плач детей , запах мочи и пыли . И вдруг к ней приходит мысль : а может , она и впрямь провела на каменном плато много месяцев , которые показались ей одним б е сконечным днем ? Тут она вспоминает о старом Намане , и сердце ее сжимается . Несмотря на усталость , она пускается бегом по безлюдным улочкам Городка . Услышав , как она бежит , собаки глухо ворчат и тявкают разок-другой . Но вот и дом Намана , сердце ее сильно к о лотится , она с трудом переводит дыхание . Дверь в лачугу приоткрыта , света там нет. Старый Наман все так же лежит на циновке , как и тогда , когда она уходила . Он еще дышит , очень медленно , со свистом , большие , широко открытые глаза устремлены во тьму . Лалла склоняется над ним , но он не узнает ее . Открытый рот дышит с таким усилием , что губы уже не могут сложиться в улыбку. « Наман ... Наман... » — шепчет Лалла. У старого Намана нет больше сил . Ветер злосчастья вселил в него лихорадку , ту , что свинцом наливает те ло и голову и лишает аппетита . Быть может , ветер унесет его с собой навсегда . Лалла в тоске склонилась к лицу рыбака. « Ты ведь не умрешь сейчас ? Не умирай , поживи еще » , — просит она. Ей так хочется услышать голос Намана , хочется , чтобы он еще раз рассказал ей про белую птицу , заколдованного морского принца , или про камень , дарованный людям архангелом Гавриилом и почерневший от их грехов . Но Наман ничего больше не может рассказать , его сил едва хватает , чтобы дышать , чтобы вздымалась грудная клетка , его сло в но придавило невидимое бремя . И кажется , что его худое тело , влажное от болезненного пота и мочи , упало на землю и разбилось. Лалла слишком устала , чтобы рассказать ему еще что-нибудь , чтобы снова описывать то , что находится за морем , эти испанские и франц узские города. Поэтому она просто садится возле старика и смотрит в полуоткрытую дверь на звездную ночь . Она вслушивается в его свистящее дыхание , слышит злобные завывания ветра , перекатывающего консервные банки и громыхающего железными крышами . И вдруг ср азу засыпает , сидя прямо на полу , уткнувшись головой в колени . Хриплое дыхание старого Намана будит ее по временам , и тогда она спрашивает : « Ты еще не умер ? Ты еще жив ? » Он не отвечает , но он не спит , его посеревшее лицо обращено к двери , а блестящие глаза кажутся незрячими , точно они видят что-то за пределами здешнего мира. Лалла пытается бороться со сном : она боится того , что может случиться , если она заснет . Она как рыбаки , которых в бурю в непроглядной тьме унесло далеко от берега , их подкидывают волны, их крутят смерчи . Им нельзя спать : если они заснут , морская пучина затянет , поглотит их . Лалла противится сну , но глаза ее сами собой закрываются , она чувствует , что падает навзничь . И долго плывет , не зная куда , уносимая прерывистым дыханием старого Нам а на. Внезапно , еще до рассвета , она просыпается как от толчка . Она смотрит на старика , который вытянулся на земляном полу , склонив к плечу успокоившееся лицо . Теперь он лежит совсем бесшумно , он перестал дышать. Ветер за дверью стих . Он больше не угрожает л юдям . Все дышит покоем , будто на свете не было и нет смерти. — — — Когда Лалла решила уйти из дому , она никому не сказала об этом ни слова . А уйти она решила потому , что человек в серо-зеленом костюме еще не раз приходил к Амме , и каждый раз он смотрел на Лаллу блестящими , жесткими , как черные камешки , глазами , садился на сундучок Лаллы Хавы и пил мятный чай . Лалла не боялась его , но знала : если она не уйдет , в один прекрасный день он силой уведет ее в свой дом , чтобы сделать женой , потому что у него богат с тво и власть и он не любит встречать непокорство. В то утро она вышла из дому до рассвета . Даже не взглянула на спящую под одеялом в глубине дома Амму . С собой взяла только кусочек синего полотна , в который завернула ломоть черствого хлеба и немного сухих фиников , да золотой браслет , принадлежавший ее матери. Она вышла бесшумно , не разбудив даже собаку . Ступала босыми ногами по холодной земле , пробираясь между рядами спящих домов . Небо стало уже белесоватым — близится рассвет . С моря наползает туман , его бо льшое мягкое облако поднимается вдоль реки , распростерши две изогнутые руки , точно огромная птица с серыми крыльями. На мгновение Лалле захотелось подойти к лачуге Намана-рыбака , чтобы взглянуть на нее в последний раз . Наман единственный , с кем Лалле было бы жаль расстаться . Но она боится опоздать и идет прочь от Городка по козьей тропе к каменистым холмам . Когда она начинает карабкаться по уступам , холодный ветер пробирает ее до костей . Здесь так же безлюдно . Пастухи еще спят в своих сплетенных из веток ш а лашах возле загонов , в первый раз Лалла всходит на холмы , не слыша их пронзительного свиста . Ее это немного пугает , словно бы ветер преобразил землю в пустыню . Но вот мало-помалу из-за холмов появляется солнце , красно-желтое пятно , к которому еще примешив а ется серый сумрак ночи . Лалла радуется солнцу , она решает , что когда-нибудь потом доберется туда , в то место , откуда небо и землю затопляет свет ранней зари. Она взбирается по уступам , а мысли ее стремительно наскакивают друг на друга . Она ведь знает , что навсегда покинула Городок и больше не увидит всего , что так любила : ни огромной безводной равнины , ни широкого белого берега , на который чередой набегают волны ; ей грустно , когда она думает о неподвижных дюнах , где так хорошо было сидеть , глядя , как по не б у плывут облака . Больше она не увидит ни белой птицы , морского принца , ни старого Намана , сидящего в тени фигового дерева возле перевернутой кверху днищем лодки . Она замедляет шаг , на мгновение ей захотелось оглянуться . Но перед глазами у нее безмолвные х о лмы , острые камни , на которых начинают играть солнечные лучи , низкорослый колючий кустарник , на котором подрагивают капельки павшей с неба росы , и легкая мошкара , подхваченная струей ветра. И она идет дальше , не оборачиваясь , прижимая к груди узелок с хлеб ом и финиками . Но вот тропинка обрывается , дальше уже не встретишь людей . Из земли торчат острые камни , и , чтобы добраться до самого высокого холма , приходится перепрыгивать с уступа на уступ . Там , наверху , ее ждет Хартани , но его еще не видно . Быть может, он спрятался в пещере с той стороны , где отвесная скала и откуда видна вся долина до самого моря . А может , он где-нибудь совсем рядом , укрывается за выжженным кустиком , вполз , точно ящерица , по самую шею в каменную расщелину. Хартани всегда настороже , как дикие собаки , готовый отскочить в сторону , готовый умчаться . Быть может , сегодня он передумал и не захочет пуститься в дальний путь ? А между тем вчера Лалла сказала ему , что придет , и показала на бескрайний простор , на громадную меловую стену , которая ка к бы подпирает небо там , где начинается пустыня . Его глаза блеснули ярче , ведь он всегда мечтал о пустыне , с самого раннего детства , ни на минуту не оставляя мысли о ней . Это видно по тому , как он смотрит на горизонт : взгляд пристальный , лицо напряжено . Он никогда не садится , всегда стоит , точно готовится к прыжку . Это он показал Лалле дорогу в пустыню , дорогу , где теряются все следы , откуда никто еще не возвратился , и небо над нею — такое чистое и такое прекрасное. Солнце уже встало , огненным ослепительным диском появляется оно перед Лаллой и , медленно разрастаясь , ползет над хаосом камней . Никогда еще оно не казалось ей таким прекрасным . Невзирая на боль , на то , что на глазах выступают слезы и катятся по щекам , Лалла глядит на него в упор , не мигая , как , п о рассказам старого Намана , глядят морские принцы . И солнечный свет проникает в нее , достигает самых сокровенных глубин ее существа , и прежде всего — ее сердца. Но вот уже исчезают малейшие следы тропинки . Лалле приходится искать свой путь среди скалистых у ступов . Она перепрыгивает с камня на камень через пересохшие ручьи , прижимается к отвесным склонам . Огромное яркое пятно взошедшего солнца слепит ей глаза , и она бредет почти наугад , чуть подавшись вперед , чтобы не упасть . Один за другим минует она холмы и наконец ступает на широкое каменистое нагорье . Но и здесь никого нет . Впереди насколько хватает глаз тянутся всё такие же иссохшие камни с редкими пучками молочая да кактусов . Это солнце опустошило землю , выжгло и высушило ее настолько , что остались одни только белые камни да кустарники . Больше Лалла не глядит на солнце в упор : оно уже слишком высоко в небе и в одно мгновение выжгло бы ей глаза . Небо пылает . Оно все синее , полыхающее пламенем . Лалла жмурится изо всех сил и смотрит прямо перед собой . Чем в ы ше поднимается солнце , тем сильнее разбухают , вбирая его свет , все предметы на земле . Здесь не раздается ни звука , но временами кажется , будто слышишь , как трещат , расширяясь , камни. Лалла идет долго . Как долго ? Наверное , несколько часов . Идет , не зная куд а — просто в сторону , противоположную той , где ее тень , за черту горизонта . Там высятся красные горы , они словно парят в небе , там деревни и , быть может , река , там озера , наполненные синей , как небо , водой. И вдруг откуда ни возьмись перед ней вырос Хартани . Он стоит неподвижно , в обычном своем грубошерстном бурнусе и белой чалме . Когда Лалла подходит к нему , его черное лицо озаряется улыбкой. « О Хартани ! Хартани ! » Лалла прижимается к нему , вдыхая знакомый за пах пота , который идет от его пропыленной одежды . Он тоже прихватил с собой немного хлеба и фиников во влажной тряпице , привязанной к поясу. Лалла развязывает свой узелок и делится с ним хлебом . Они едят , не присаживаясь , второпях , потому что давно уже про голодались . Пастух оглядывается по сторонам . Глаза его ощупывают каждую точку в окрестном пейзаже , он похож на хищную птицу с немигающим взглядом . Вдали на горизонте , в той стороне , где высятся красные горы , он указывает Лалле на какое-то пятнышко . Потом п односит к губам сложенную пригоршней ладонь : там вода. Они снова пускаются в путь . Первым идет Хартани , легко перепрыгивая с камня на камень . Лалла старается шагать за ним след в след . Она все время видит впереди легкий и хрупкий силуэт пастуха , кажется , о н не идет , а танцует на белых глыбах . Лалла смотрит на него , как глядят на язычок пламени , на солнечный зайчик , и ноги ее сами следуют ритму его шагов. Солнце палит теперь немилосердно , оно давит на голову и плечи Лаллы , терзает ей внутренности . Кажется , ч то свет , проникший в нее утром , теперь начал обжигать , растекаться по всему телу , его длинные мучительные волны захлестывают ноги и руки , затопляют черепную коробку . Жар иссушающий , пыльный . Ни одной капельки пота не выступило на теле Лаллы , ее синее плат ь е , касаясь живота и ног , трещит и высекает искры . В глазах высохли слезы , корочка соли образовала острые , похожие на песчинки кристаллики в уголках век . Губы стали сухими и жесткими . Она проводит по ним кончиками пальцев и думает , что рот у нее стал как у верблюда , скоро она сможет , не ощущая боли , есть кактусы и чертополох А Хартани продолжает , не оглядываясь , перепрыгивать с уступа на уступ . Его легкий белый силуэт все удаляется и удаляется , он похож на бегущую без остановки , без оглядки молодую антилопу. Лалла хочет его догнать , но у нее больше нет сил . Шатаясь и неотрывно глядя вперед , она бредет наугад среди хаоса камней . Ее исцарапанные ступни кровоточат . Она то и дело падает , колени у нее разбиты . Но боли она почти не ощущает . Она ощущает только бесп о щадный , льющийся со всех сторон свет . В этом сверканье ей чудится , что вокруг нее по камням скачут сотни животных : дикие собаки , козы , крысы , лошади , они совершают головокружительные прыжки . И еще здесь белые птицы , ибисы , птица-секретарь , лебеди , которые хлопают огромными пылающими крыльями , точно собираются взлететь , и кружатся в бесконечном хороводе . Лалла чувствует , как от веяния их крыльев шевелятся волосы у нее на голове , в густом воздухе она улавливает шелест их оперения . И она оборачивается , смотри т назад , надеясь увидеть всех этих птиц , зверей , даже льва , которого приметила краешком глаза . Однако стоит ей взглянуть на них в упор , как они тают , исчезая , но вновь появляются за ее спиной. Она почти потеряла из виду Хартани . Его легкий силуэт танцует на белых камнях , словно оторвавшаяся от земли тень . Лалла больше не пытается идти по его следам . Она даже не различает уже неподвижную массу красных гор в небе за равниной , Да и движется ли она вперед ? Ее босые ноги натыкаются на камни , кровоточат , она пров а ливается в ямы . Кажется , что бесконечная дорога , которую она уже прошла , куда-то исчезает , словно речная вода , скользящая между ног . Это все солнечный свет , он изливается на огромную пустынную равнину , струится вместе с ветром , очищая пространство . Свет ж у рчит , как вода . Лалла слышит его напев , но не может утолить им жажду . Свет струится из самой середины неба , он вспыхивает на земле в глыбах гипса , в пластах слюды . Время от времени среди охристой пыли , среди белых камней мелькнет вдруг огненный камень , цв е та раскаленного угля , острый , как клык . Лалла идет как завороженная , глядя на этот сверкающий камень , он придает ей силы , словно это тайный знак , оставленный Ас-Сиром , чтобы указать ей путь . А то вдруг вспыхнет пластинка ослепительной , как золото , слюды , б лестки которой напоминают соты , и Лалле чудится , будто она слышит , как жужжит пчелиный рой . Но иногда на пыльной земле попадается простой кругляш — серый , матовый камень , обыкновенный морской голыш , и Лалла не может оторвать от него взгляд , поднимает его , сжимает в руке , словно ищет в нем спасения . Горячий камень весь испещрен белыми жилками , образующими в центре дорожку , от которой отходят другие дорожки , тонкие , как детские волоски . Сжимая камень в кулаке , Лалла идет вперед . Солнце уже начинает клониться к другому краю белой равнины . Время от времени порывы вечернего ветра взметают столбы пыли , скрывая от глаз высокую красную гору у подножия неба. « Хартани ! Харта-а-ни ! » — кричит Лалла . Она рухнула на колени среди камней : ноги отказываются ей служить . Раски нувшееся над ней пустынное небо еще неогляднее , чем прежде , еще пустыннее . И эхо молчит. Все контуры вокруг такие чистые и четкие . Лалла различает каждый камешек , каждый кустик почти до самого горизонта . Нигде ни души . Ей хочется увидеть ос , хорошо бы , дум ает она , посмотреть , как они плетут невидимые узоры над головой ребятишек . Ей хочется увидеть какую-нибудь птицу , пусть даже ворона , пусть грифа . Но вокруг ничего , никого . Только за спиной ее собственная длинная черная тень , похожая на ров , прорытый в сли ш ком белой земле. И тогда Лалла ложится на землю и думает : я скоро умру , потому что тело ее обессилело , а солнечный огонь выжег ее легкие и сердце . Мало-помалу свет начинает слабеть , небо затягивается дымкой . Но , может , это ей от слабости кажется , что солнц е меркнет ? И вдруг перед ней снова возник Хартани . Он стоит как птица , сохраняя равновесие , на одной ноге . Потом подходит ближе , наклоняется над ней . Лалла цепляется за его бурнус , изо всех сил сжимает грубошерстную ткань , только бы не выпустить ее , так чт о пастух едва не падает . Он присаживается возле нее на корточки . На смуглом лице ярко блестят выразительные глаза . Хартани дотрагивается до лица Лаллы , до ее лба , глаз , проводит пальцем по растрескавшимся губам . Потом указывает на какую-то точку на камени с той равнине в той стороне , где садится солнце , там , где у скалы стоит дерево . Это вода . Близко ? Далеко ли ? Воздух так прозрачен , что не угадаешь . Лалла делает усилие , чтобы подняться , но тело ее не слушается. « Хартани , я больше не могу ... — шепчет Лалла , п оказывая на свои израненные ноги , которые она поджала под себя . — Уходи ! Брось меня , уходи ! » Пастух по-прежнему сидит на корточках возле нее , он в нерешительности . Может , и вправду уйдет ? Лалла молча глядит на него , ей хочется уснуть , исчезнуть . Но Хартани обхватывает руками тело Лаллы и медленно отрывает ее от земли . Лалла чувствует , как дрожат от напряжения мускулы его ног , она обвивает руками его шею , стараясь слить тяжесть своего тела с телом пастуха. Хартани продолжает свой путь по камням , прыгая по ни м так быстро , словно не обременен никакой ношей . Он бежит на своих длинных подрагивающих ногах , карабкаясь по склонам оврагов , перемахивая через расселины . Вихри света и пыльный ветер улеглись на каменистой равнине , но с красного горизонта еще льются тихи е струйки , высекающие искры из кремния . Впереди , там , где солнце пало на землю , образовалась огромная световая воронка . Лалле слышно , как в жилке на шее Хартани бьется его сердце , слышно , как тяжело он дышит. Еще дотемна успели они добраться до той скалы и того дерева , где была вода . Это обыкновенная выбоина в камне , заполненная серой водой . Хартани осторожно опускает Лаллу на землю у самой воды и дает ей напиться из своей пригоршни . Вода холодная , чуть терпкая . Потом пастух и сам наклоняется над водой и до л го пьет , уткнув в нее лицо. Они ждут темноты . Здесь она наступает сразу , словно опускается занавес — ни облаков , ни дымки , никакого красочного зрелища . Словно бы не осталось уже ни воздуха , ни воды — одно только солнце , которое гасят горы. Лалла лежит на з емле , прижавшись к Хартани . Она не шевелится . Израненные ноги ноют , кровь на ступнях запеклась коркой , как черная подошва . Временами от ступней по всей ноге , по костям и мышцам до самого паха , растекается боль . Лалла тихонько стонет , стиснув зубы , чтобы н е кричать , и впивается пальцами в тело пастуха . Он не глядит на нее , он смотрит на горизонт , туда , где чернеют горы , а может , он смотрит на огромное ночное небо . Лицо его в сумраке стало совсем темным . О чем он думает ? Лалле так хотелось бы проникнуть в ег о душу , узнать , чего он хочет , куда идет ... Не столько для него , сколько для себя самой она начинает говорить . Хартани слушает , как слушают собаки , сторожко подняв голову , ловя созвучия слогов. Лалла рассказывает ему о человеке в серо-зеленом костюме , о жес тких черных глазах , похожих на металлические буравчики , рассказывает о том , как сидела ночью возле Намана , когда на поселок дохнул ветер злосчастья. « Теперь , — говорит она , — я выбрала в мужья тебя , никто больше не может похитить меня или силой привести к судье , чтобы на мне жениться ... Теперь мы будем жить вместе , и у нас будет ребенок , и никто тогда не захочет взять меня в жены . Понимаешь , Хартани ? Даже если они нас схватят , я скажу , что ты мой муж и у нас будет ребенок , и тут они уже ничего не смогут по д елать . Им придется нас отпустить , и мы сможем уехать далеко-далеко на юг , в пустыню... » Она не чувствует больше ни усталости , ни боли , а только опьянение свободой , среди этой каменистой равнины в ночной тиши . Она крепко сжимает в объятиях тело юноши , пока не сливается воедино запах их тел и не смешивается их дыхание . Юноша бережно овладевает ею , она слышит , как учащенно бьется у ее груди его сердце. Обратив лицо к небу , Лалла глядит пристально , не отрываясь . Ночь , холодная и прекрасная , окутывает беглецов , окружает густой синевой . Никогда еще не видела Лалла такой прекрасной ночи . Там , в Городке , и даже на берегу моря между тобой и ночью всегда что-то стоит — пелена тумана или пыли . И ночь тускнеет от этой дымки , ведь рядом люди , они разводят огонь , готовят пищу , дышат . А здесь все чисто . Хартани вытянулся теперь рядом с ней , и оба закружились в бесконечном круговороте , вбирая мир расширившимися зрачками. Кожа на лице Хартани такая гладкая , словно лоб и щеки его изваяны из отполированного камня . Небесный свод над ними медленно наполняется звездами , мириадами звезд . Они вспыхивают белыми бликами , мерцают , чертят в небе таинственные письмена . Два беглеца смотрят на них широко открытыми глазами , почти не дыша . Они чувствуют , как на лица их ложится узор созвездий, и кажется , вся их жизнь сосредоточилась теперь только в глазах , и они пьют сладостный свет ночи . Они ни о чем больше не думают , ни о пути в пустыню , ни о страданиях , которые ждут их завтра , ни о том , что будет после ; они не ощущают ни ран , ни жажды , ни г о лода — ничего земного ; они забыли даже о жгучем солнце , от которого почернели их лица и тела и которое опалило им глаза. Звездный свет струится тихо , словно дождь . Он не шумит , не взбивает пыли , не поднимает ветра . Он заливает теперь всю каменистую равнину , и высохшее дерево возле источника становится легким и призрачным , как дымка . Земля уже не плоская , как прежде , она вытянулась чуть вверх , словно нос лодки , и теперь , покачиваясь и колыхаясь , медленно плывет среди прекрасных звезд , а двое детей , чьи тела стали совсем невесомыми , прильнув друг к другу , отдаются любви. Каждое мгновение рождается новая крошечная звезда , едва различимая в темноте , и невидимые нити ее света сливаются с другими . Целые чащи света , серого , красного , белого , прорезают густую синеву ночи , пузырьками застывают в ней. Потом , когда Хартани спокойно засыпает , прижавшись к ней лицом , Лалла долго еще глядит на небесные знаки , на вспышки света , на все , что там бьется , трепещет или остается недвижным , точно взгляд . Высоко в небе , прямо над е е головой , простирается огромный Млечный Путь — путь , который , по рассказам Намана , начертан кровью агнца архангела Гавриила. Лалла впитывает в себя бледный свет , струящийся из звездных скоплений , и ей вдруг кажется , что она совсем близко от него , как в то й песне , которую пел голос Лаллы Хавы , стоит ей протянуть руку , и она зачерпнет целую пригоршню прекрасного сверкающего света . Но она не шевелится . Ее ладонь лежит на шее Хартани , и она чувствует , как под пальцами пульсирует его кровь и тихо струится дыха н ие . Ночь успокоила лихорадку , порожденную зноем и сушью . Свет Галактики утишил голод , жажду , тревогу ; на коже Лаллы , точно капельки росы , запечатлелся след каждой небесной звезды. Земля исчезла из их глаз . Двое детей , прильнувших друг к другу , плывут в про сторе Вселенной. — — — Каждый день пройденной земли становилось немного больше . Караван разделился на три отряда , они шли в двух-трех часах перехода друг от друга . Отряд Лархдафа держался левее , ближе к отрогам Хоа , в направлении Сиди-эль-Хаш . На крайнем правом крыле отряд Саад б у , младшего сына великого шейха , шел вдоль высохшего русла Янг-Саккума , по долине Сегиет-эль-Хамра . В центре и чуть позади двигался Ма аль-Айнин со своими воинами верхом на верблюдах . А за ними , гоня впереди себя стада , тянулась толпа мужчин , женщин и дет е й , следовавших за огромным облаком красной пыли , которое клубилось впереди. День за днем шли они в глубине огромной долины , а солнце над их головой совершало свой путь в обратном направлении . Был конец зимы , дожди еще не напоили землю . Почва в долине растр ескалась и задубела , словно старая кожа . Даже сама ее краснота обжигала глаза и лица. Утром , еще затемно , раздавался призыв к первой молитве . Потом начинал возиться проснувшийся скот . Долина наполнялась дымом жаровен . Издалека доносились громкие песнопения воинов Лархдафа , которые подхватывали люди Саадбу . Но Синие Воины великого шейха молились молча . А когда в воздухе начинали куриться первые тучи красной пыли , люди со своими стадами снимались с места . Каждый взваливал на плечи ношу и пускался в путь по е щ е серой и холодной земле. На горизонте , над Хамадой , медленно нарождался свет . Люди глядели на сверкающий диск , освещавший долину , жмурились и наклонялись чуть вперед , словно заранее вступали в борьбу с тяжестью и болью , какие обрушит на их головы и плечи солнечный свет. Иногда Лархдаф и Саадбу со своими людьми оказывались так близко , что Синие Воины слышали стук лошадиных копыт и ворчание верблюдов в их отрядах . И тогда все три песчаных облака сливались в небе в одно , почти скрывая солнце. Когда солнце дос тигало зенита , поднимался ветер , он кружил по пустыне и гнал перед собой вздымавшиеся стеной красную пыль и песок . Поставив стада полукругом , люди хоронились за спиной ложившихся на землю верблюдов или за колючим кустарником . Земля казалась такой же безбр е жной , как небо , такой же пустынной и ослепительной. За воинами великого шейха , неся запас съестного в большом полотняном узле , привязанном к груди , шел Hyp. День за днем с рассвета до заката шел он по следу лошадей и людей , не зная , куда идет , не видя ни о тца , ни матери , ни сестер . Только вечером , когда путники разжигали костер из сухих веток , чтобы приготовить чай и кашу , он иногда отыскивал своих . Но ни с кем не заговаривал , и никто не заговаривал с ним . Усталость и сушь словно бы выжгли слова в его горт а ни. Когда начинало темнеть и животные засыпали , вырыв углубление для ночлега , Hyp оглядывал огромную пустынную долину . Отойдя немного от палаток и стоя в одиночестве на иссохшей равнине , Hyp начинал казаться самому себе огромным , как дерево . Долина словно бы не имела границ — необозримое пространство , покрытое камнями и красным песком , неизменное от начала времен . Там , где влага метила долину расплывчатыми темными пятнами , видны были маленькие , выжженные зноем деревца акации , кустарник , кактусы , карликовые пальмы . В сумерках земля приобретала какой-то неживой , тусклый цвет . Hyp стоял совершенно неподвижно , ожидая , пока упадет ночной мрак и словно бы неосязаемой водой зальет долину. Позднее еще и другие группы кочевников присоединились к отряду Ма аль-Айнина. Переговорив с вождями племен , они узнали , куда те держат путь , и двинулись той же дорогой . Теперь караван , который шел к колодцам Хосы , эль-Фоната и Йорфа , насчитывал много тысяч человек. Hyp уже не знал , сколько дней прошло с тех пор , как началось их стр анствие . Быть может , то тянулся один-единственный бесконечный день , когда солнце всходило и заходило на пылающем небосклоне и клубилась , накатывая волною , туча пыли . Воины , сопровождавшие сыновей Ма аль-Айнина , ушли далеко вперед , должно быть , они уже угл у бились в самое сердце долины Сегиет-эль-Хамра , миновали гробницу Райема Мухаммеда Эмбарака , ушли туда , где на каменистой Хамаде открывается лунная долина Месуар . Быть может , лошади их уже взбирались по скалистым кручам , и , обернувшись , они видели простерш у юся позади необъятную долину Сегиет-эль-Хамра , где клубились охристо-красные тучи — люди и стада Ма аль-Айнина. Старики и женщины задерживали теперь движение последней колонны . Время от времени Hyp останавливался и поджидал толпу , в которой шли его мать и сестры . Он садился на раскаленные камни , прикрыв голову полой бурнуса , и смотрел , как медленно движется по дороге стадо . Пешие воины шли , чуть подавшись вперед и сгибаясь под тяжестью вскинутой на спину ноши . Иные опирались на длинные ружья и копья . Лица и х были черными , и сквозь скрип песка под ногами Hyp слышал их натруженное дыхание. Позади шли дети и пастухи , сопровождавшие и подгонявшие стада овец и коз . Тучи пыли окутывали их красным туманом , и Нуру казалось , что эти причудливые , растрепанные фигуры т анцуют в пыли . Женщины , медленно ступая босыми ногами по раскаленной земле , держались возле вьючных верблюдов , некоторые несли детей , закутав их в свои бурнусы . Hyp слышал звяканье золотых и медных монист и браслетов на их щиколотках . Они шли , напевая нес к ончаемую грустную песню , которая то набирала силу , то замирала , подобная шуму ветра. А позади всех плелись те , кто уже выбился из сил : старики , дети , раненые , молодые женщины , у которых в семье все мужчины погибли и некому было помочь им раздобыть пищу и в оду . Их было много , растянувшихся по всей долине Сегиет-эль-Хамра , и час за часом они всё прибывали и прибывали , следуя за ушедшими вперед воинами шейха . На них-то с особым состраданием и глядел Hyp. Стоя на обочине дороги , он смотрел , как они ковыляют , с трудом передвигая налитые усталостью ноги . Лица у них были серые , осунувшиеся , глаза лихорадочно блестели . Губы растрескались и кровоточили , а кровь , спекшаяся в ранах на руках и груди , смешалась с золотистой пылью . Лучи солнца обрушивались прямо на них , к ак и на красные камни у них под ногами , наносили им воистину безжалостные удары . Женщины шли босиком , ступни их были обожжены раскаленным песком , изъедены солью . Но мучительней всего действовало их молчание , оно рождало в душе смятение и жалость . Никто не говорил , не пел . Никто не стонал , не плакал . Мужчины , женщины , дети с окровавленными ногами — все шли совершенно безмолвно , как идут побежденные , не произнося ни слова . Слышен был только шорох их шагов по песку и короткое , прерывистое дыхание . Так они медл енно удалялись , влача свой груз на согбенной спине , похожие на диковинных насекомых , над которыми пронеслась буря. Hyp стоял на обочине караванной дороги , сложив к ногам свою ношу . Изредка , когда к нему приближалась какая-нибудь старуха или раненый воин , о н пытался завести с ними разговор , подходил к ним , говорил : « Привет тебе ! Мне кажется , ты очень устал . Дай я помогу тебе , понесу твою ношу ». Но они по-прежнему молчали и даже не глядели в его сторону , лица их , отвердевшие , как камни в долине , посуровели от боли и солнца. Подошла группа кочевников пустыни , воинов Шингетти . Их широкие голубые бурнусы превратились в лохмотья , икры и ступни перевязаны окровавленными тряпками . У них не было никакой ноши — даже мешка с рисом , даже бурдюка с водой . Остались только ружья и копья . Они еле-еле волочили ноги , точно старики и дети. Один из них был слеп , он шел , держась за полу чужого бурнуса , оступаясь на камнях , спотыкаясь о корни колючих кустарников. Поравнявшись с Нуром и услышав приветствие мальчика , он выпустил бур нус своего товарища и остановился . « Мы пришли ? » — спросил он. Другие продолжали идти вперед , даже не обернувшись . У воина пустыни лицо было совсем еще молодое , но изнуренное усталостью , выжженные глаза повязаны грязной тряпицей. Hyp напоил его водой из сво его бурдюка , вновь взвалил на спину ношу и вложил в руки воину полу своего бурнуса : « Идем , теперь я стану твоим поводырем ». И они побрели дальше , навстречу громадному облаку красной пыли , туда , где кончалась долина. Воин молчал . Пальцы его с такой силой в цепились в плечо поводыря , что Нуру было больно . К вечеру , когда они сделали привал у колодца Йорфа , мальчик совсем выбился из сил . Караван достиг теперь подножия красных скал , откуда начиналось вулканическое плато Хоа и уходящая на север долина. Здесь сое динились все три отряда : люди Лархдафа и Саадбу и Синие Воины великого шейха . В слабом свете сумерек Hyp различал тысячи людей , сидящих на иссохшей земле вокруг темного пятна колодца . Красная пыль мало-помалу оседала , и к небу уже потянулся дым жаровен. От дохнув , Hyp опять взвалил на спину свою ношу , но уже не стал завязывать концы узла на груди . Он взял за руку слепого воина и повел его к колодцу. Все уже напились воды : мужчины и женщины — с восточной стороны колодца , животные — с западного его края . Вода была мутной от красной земли . Но измученным людям казалось , что нет на свете вкуснее ее . Безоблачное небо сверкало на черной глади колодца , как на полированном металле. Hyp наклонился к воде и стал пить большими глотками , не пер еводя дыхания . Слепой воин тоже жадно пил , стоя на коленях у колодца и почти не зачерпывая воду ладонями . Утолив жажду , он сел у источника , по его смуглому лицу и бороде струилась вода. Потом они вернулись назад — туда , где стояли стада . Так приказал шейх : никто не должен оставаться у колодца , чтобы не загрязнять воду. Близ Хамады ночь наступает быстро . Тьма затопила всю долину , только красные каменные вершины еще пламенели в лучах солнца. Hyp поискал отца и мать , но так и не нашел их . Быть может , они уже у шли вперед с воинами Лархдафа по северной дороге . Hyp выбрал место для ночлега вблизи стада . Он положил свою ношу на землю и поделился со слепым ломтем ячменного хлеба и финиками . Воин быстро съел свою долю и вытянулся на земле , подложив под голову руки . И тут Hyp спросил его , кто он и откуда . И воин медленно , охрипшим от долгого молчания голосом стал рассказывать , что произошло в далеких краях , в Шингетти , возле большого соленого озера Чинган , о том , как христианские солдаты нападали на караваны , жгли дер е вни , уводили в свои лагеря детей . Когда эти солдаты приходили с запада , с морского побережья , или с юга , жителям пустыни , воинам в белой одежде , восседавшим на верблюдах , и чернокожим обитателям Нигера приходилось бежать на север . В одной такой битве воин а ранили из ружья , и он ослеп . Вот товарищи и повели его с собой к священному городу Смара . Говорили , что великий шейх исцеляет раны , нанесенные христианами , и может возвратить ему зрение . Во время рассказа слезы текли из-под закрытых век воина : он думал о б о всем , что утратил. — Скажи , где мы теперь ? — то и дело спрашивал он у Нура , словно боялся , что его бросят здесь , посреди пустыни . — Скажи , где мы ? Далеко ли еще до места , где мы сможем остаться ? — Нет , — отвечал Hyp, — скоро мы придем в ту землю , которую обещал нам шейх . Там у нас ни в чем не будет нужды , мы будем словно в раю. На самом деле он ничего не знал и в глубине души думал , что , быть может , им никогда не добраться до этой земли , даже если они пройдут всю пустыню и перевалят через горы , даже если переплывут моря и окажутся там , где на горизонте рождается солнце. А слепой воин продолжал говорить , но теперь уже не о войне . Почти шепотом рассказывал он о своем детстве в Шингетти , о дороге среди солончаков , которую прошел вместе с отцом и братьями . Рас сказывал о том , как учился в мечети и потом с многолюдными караванами отправился в путь через пустыню к Адрару и еще дальше на восток , к горам Ханк и чудотворным гробницам у колодцев Абд-эль-Малик . Распростертый на земле , он говорил об этом тихим голосом, нараспев , и ночь прохладной тенью ложилась на его лицо , на выжженные глаза. Hyp вытянулся рядом с ним , завернувшись в шерстяной бурнус и подложив под голову узел со съестным , да так и заснул , устремив в небо взгляд открытых глаз , под звуки голоса слепого в оина , который говорил для себя одного. Ночи в пустыне холодные , но язык и губы Нура продолжали гореть , и ему казалось , будто на его веки кто-то положил раскаленные монеты . Ветер проносился над скалами , кружил среди песчаных холмов , и людей , одетых в лохмот ья , пробирал озноб . А где-то поодаль , окруженный спящими воинами , бодрствовал , глядя в ночную тьму , старый шейх в белом бурнусе , не смыкавший глаз уже много месяцев подряд . Он устремлял взгляд к мириадам звезд , омывавших землю рассеянным светом . Иногда он прохаживался среди спящих людей . А потом возвращался , садился на свое место и медленными глотками пил чай , слушая , как потрескивают угли в жаровне. Так проходили дни , страшные дни иссушающего зноя , а стадо людей и животных все брело по долине на север . Ка раван шел теперь дорогой на Тиндуф , через безводную каменистую Хамаду . Сыновья Ма аль-Айнина , отобрав самых выносливых мужчин , поскакали на разведку через тесные ущелья Варкзизских гор , но этот путь был слишком труден для женщин и детей , и шейх повел их в о сточной дорогой. В хвосте каравана шел Hyp, плечо его судорожно сжимала рука слепого воина . С каждым днем узел с едой становился легче . Hyp понимал , что до конца их странствий еды им не хватит. Теперь они шли по громадной каменистой равнине , протянувшейся под самым небосводом . Иногда они перебирались через расщелины , глубокие черные раны , зияющие в белой скале , по обломкам острых как кинжал камней . Тогда слепой воин крепче стискивал плечо Нура , чтобы не упасть. Мужчины до дыр протерли свои сандалии из козье й кожи , некоторые перевязывали окровавленные ноги обрывками своей одежды . Женщины шли босиком , они привыкли так ходить с детства , но иногда , напоровшись на особенно острый камень и поранив ступню , брели дальше со стонами. Днем слепой воин обыкновенно молча л . Его смуглое лицо было упрятано под полой синего бурнуса и повязкой , которая закрывала ему глаза , тончно колпачок у сокола . Он шел , ни на что не жалуясь . С тех пор как его поводырем стал Hyp, он не боялся отстать . Но когда наступал вечер и воины Лархдаф а и Саадбу , далеко опередившие их в долине , кричали нараспев , подавая сигнал к привалу , слепой воин спрашивал с неизменной тревогой : — Это здесь ? Мы пришли ? Скажи , мы уже пришли туда , где останемся навсегда ? Hyp оглядывался вокруг и видел все ту же бескрайн юю , покрытую камнями и пылью равнину , все ту же однообразную землю , раскинувшуюся под небом . Он отвязывал свой узел и отвечал только : — Нет , мы еще не пришли. И тогда , как и каждый вечер , слепой воин отпивал несколько глотков из бурдюка , съедал несколько ф иников , кусок хлеба , а потом вытягивался на земле и начинал рассказывать о своем родном крае , о великом священном городе Шингетти у озера Чинган . Он вспоминал оазисы с зеленой влагой , где высятся огромные пальмы , дающие сладкие как мед плоды , и тень их зв е нит щебетом птиц и смехом девушек , приходящих за водой . Голос его звучал напевно , словно он убаюкивал сам себя , чтобы облегчить свои страдания . Иногда подходили его товарищи , они рассаживались рядом с ним , делились с Hypoм хлебом и финиками или заваривали чай из травы шиба . Они слушали речи слепого воина , а потом и сами заводили разговор о родных местах — о южных оазисах Атар , Уджефт , Тамшакет и о большом городе Валата . Они говорили на странном , мягком наречии , похожем на язык молитвенных песнопений , и кожа на их изможденных лицах отливала металлом . Когда солнце опускалось к самому горизонту и пустынное плато начинало искриться светом , они становились на колени и творили молитву , касаясь лбом пыльной земли . Hyp помогал слепому воину простереться ниц на камн я х лицом к востоку , а потом ложился , завернувшись в бурнус , и прислушивался к разговору мужчин , пока не засыпал. Так они перевалили Варкзизские горы , пробираясь мимо обвалов и пересохших рек . Караван растянулся по всему нагорью от одного края горизонта до д ругого . Каждый день вздымалось к небу огромное , колеблемое ветром облако красной пыли . Стада коз и овец , вьючные верблюды шли посреди толпы , ослепляя людей пылью . Далеко позади , палимые зноем , плелись старики , больные женщины , осиротевшие дети , раненые во и ны ; головы их были опущены , ноги подгибались , и часто за ними тянулся кровавый след. Когда Hyp в первый раз увидел , как кто-то из спутников упал на обочину , даже не вскрикнув , он хотел остановиться , но Синие Воины и те , кто шел с ним рядом , подтолкнули его вперед , не говоря ни слова : помочь упавшему было уже нельзя . Теперь Hyp больше не останавливался . Иногда он замечал в пыли очертания тела со сложенными руками и подогнутыми ногами , так что казалось , человек спит . То это был старик , то женщина , которых ус т алость и боль свалили здесь , у самой обочины , словно хватив обухом по голове , и тело их уже иссохло . Вскоре ветер забросает их пригоршнями песка , занесет так , что нет даже надобности рыть могилу. Hyp вспомнил о старухе , которая напоила его чаем в становье у Смары . Быть может , она тоже вот так упала , сраженная солнцем , и ее замело песком пустыни . Но долго думать о ней он не мог , каждый его шаг словно бы нес с собой чью-то смерть , и это стирало прежние воспоминания ; словно бы это странствие через пустыню дол ж но было все разрушить , сжечь в его памяти , сделать другим и его самого . Когда он устало замедлял шаги , рука слепого воина подталкивала его вперед , и может статься , если бы не эта рука на плече , он и сам рухнул бы , подогнув колени и сложив руки , на обочину дороги. На горизонте вырастали всё новые горы , покрытое камнями и песком плато казалось безбрежным , как море . Каждый вечер , заслышав сигнал к привалу , слепой воин спрашивал Нура : — Это здесь ? Мы уже пришли ? — А потом просил : — Скажи , что ты видишь. Но Hyp отвечал только : — Нет , это еще не здесь . Вокруг все та же пустыня , нам надо идти дальше. Людей стало охватывать отчаяние . Устали даже воины пустыни , непобедимые Синие Воины Ма аль-Айнина , они глядели смущенно , как люди , потерявшие веру. Они сидели маленькими группами , положив на колени ружья , и молчали . Когда Hyp приходил к отцу и матери , чтобы попросить у них воды , его больше всего как раз и пугало их молчание . Казалось , страх смерти объял людей , и у них уже не было сил любить друг друг а. Большая часть тех , кто шел в караване — женщины , дети , — простершись на земле , ждали , пока зайдет солнце . Они не в силах были даже молиться , несмотря на оглашавшие равнину призывы мулл Ма аль-Айнина . Hyp вытягивался на земле , подложив под голову почти пу стой мешок , и смотрел в бездонное , менявшее свой цвет небо , слушая напевный голос слепого. Иногда ему казалось , что он просто спит с открытыми глазами и видит сон , бесконечный , страшный сон , который гонит его по звездным дорогам , по гладкой и твердой как к амень земле . Тогда мука пронзала его острыми копьями , и он шел вперед , не понимая , что причиняет ему такую боль . Он словно бы расстался с собственным телом , оставил его на выжженной почве пустыни — пятно неподвижной плоти на камнях и песке походило на кучу старого тряпья , брошенного на землю среди другого такого же тряпья , — а душа его устремлялась в стылое небо , к звездам , и в мгновение ока облетала пространство , изведать которое он не успел бы за всю жизнь . И тогда перед ним возникали миражи : удивительные города с дворцами из белого камня , башни , купола , огромные сады , где журчала прозрачная вода , гнулись под тяжестью плодов фруктовые деревья , пестрели ковры цветов , плескались фонтаны , у которых звонко смеялись прекрасные девушки . Он видел все это как ная в у , он погружался в прохладную воду , припадал к чистой струе , пробовал на вкус каждый плод , вдыхал аромат каждого цветка . Но самое удивительное было то , что , когда душа его покидала телесную оболочку , он слышал музыку . Никогда прежде не слышал он подобной м узыки . То был голос молодой женщины , которая пела на языке шлехов тихую песню , напев переливался в воздухе , и в нем повторялись одни и те же слова : « Настанет день , о да , настанет день , когда ворон станет белым , и море пересохнет , и в цветке кактуса найдут мед , и застелют ложе ветками акаций , в этот день в жале змеи не окажется яда , и ружейные пули больше не будут сеять смерть , это будет в тот день , когда я покину тебя , моя любовь... » Откуда взялся этот голос , такой чистый , такой нежный ? Hyp чувствовал , что душа его уносится все дальше и дальше , прочь от этой земли , от этого неба , в край , где плывут черные дождевые тучи и , не иссякая , катят свои воды глубокие и широкие реки. « Настанет день , о да , настанет день , и на земле навеки утихнет ветер , и песчинки стан ут слаще сахара , и под каждым придорожным камнем меня будет ждать свежая вода , в этот день пчелы споют мне песенку , это будет в тот день , когда я забуду тебя , моя любовь... » Там таинственно рокочет буря , там царят холод и смерть. « Настанет день , о да , наст анет день , когда ночью засияет солнце , и луна прольет на землю лужицы лунной воды , и небо одарит ее золотом своих звезд , в этот день я увижу , как для меня пляшет моя тень , это будет в тот день , когда я покину тебя , моя любовь... » Это оттуда надвигается нов ый порядок , что гонит Синих Людей из пустыни и повсюду сеет страх. « Настанет день , о да , настанет день , и солнце почернеет , и земля разверзнется до самых своих недр , и море затопит пески , в этот день померкнет свет в моих глазах , и уста мои не произнесут б ольше твоего имени , и сердце мое перестанет биться , в этот день я забуду тебя , моя любовь... » Незнакомый голос затихал , удаляясь , а Hyp снова слышал тягучую заунывную и печальную повесть слепого воина , который говорил сам с собой , обратив лицо к незримому для него небу. Однажды вечером , перевалив через горы , караван Ма аль-Айнина вышел к берегам Дра . Повернув на запад , путники увидели дым костров , разведенных в становье воинов Лархдафа и Саадбу . Когда все три отряда соединились , люди почувствовали новый при лив надежды . Отец Нура подошел к сыну и помог ему нести его ношу. « Где мы ? Мы уже пришли ? » — спрашивал слепой воин . Hyp объяснил ему , что пустыня осталась позади и теперь уже недалеко до цели. Эта ночь напоминала праздничную . В первый раз за долгое время п ослышались звуки гитар , барабанов и чистый голос флейты. Здесь , в долине , ночь была не такой холодной , здесь росла трава , которую могли щипать стада , Hyp поужинал ячменным хлебом и финиками , слепой воин также получил свою долю . Он рассказал отцу и сыну о п ути , который прошел от Сегиет-эль-Хамры до гробницы Сиди Мухаммеда аль-Квенти . Потом они вдвоем повели слепого воина через заросли кустарника к высохшему руслу реки Дра. Здесь оказалось множество людей и животных , ибо к каравану великого шейха пристали коч евые племена из долины Дра и оазисов Тассуфа , жители Мессейеда , Ткарта , Эль-Габы , Сиди-Брахим-эль-Атами — все , кого нищета и страх перед приходом французов изгнали с побережья и кто прослышал , что великий шейх Ма аль-Айнин вышел в поход , чтобы начать свяще нную войну и изгнать чужеземцев с земли правоверных. Теперь никто больше не замечал , какие бреши пробила смерть в их рядах . Никто не замечал , что среди мужчин много раненых и больных , что младенцы умирают медленной смертью на руках у матерей , сгорают от ли хорадки , иссушенные безводьем. Все видели только , как вдоль чернеющего русла высохшей реки медленно движутся стекающиеся отовсюду путники , стада овец и коз , всадники на верблюдах и лошадях , как они идут куда-то , навстречу своей судьбе. Много дней шли они по склону великой долины Дра , по растрескавшейся песчаной почве , затвердевшей , как обожженная в печи глина , по черному руслу реки под солнцем в зените , сжигавшим , как огонь . На противоположном склоне долины воины Лархдафа и Саадбу пустили своих лошадей вд о ль узкого потока , мужчины , женщины и стада следовали за ними . Теперь шествие замыкали воины Ма аль-Айнина на верблюдах . Hyp шел вместе с ними , ведя за собой слепца . Большинство солдат Ма аль-Айнина были пешими и опирались на ружья и копья , когда надо было перебираться через овраги. В тот же вечер караван добрался до глубокого колодца Айн-Ратра , неподалеку от Торкоза , у подножия гор . Как и каждый вечер , Hyp отправился за водой для слепца , и они совершили омовение и помолились . А потом Hyp расположился на ноч лег неподалеку от воинов шейха . Ма аль-Айнин не раскидывал палатки . Он спал под открытым небом , как кочевники пустыни , закутавшись в свой белый бурнус и сидя на ковровой попоне . Темнота сгущалась быстро — поблизости высились громады гор . Люди дрожали от хо лода . Устроившийся возле Нура слепец больше не пел — то ли не осмеливался в присутствии шейха , то ли просто лишился сил. Когда Ма аль-Айнин и его воины закончили вечернюю трапезу , шейх приказал отнести немного еды и чаю Нуру с товарищем . В особенности их п одкрепил чай . Нуру казалось , он никогда не пил ничего вкуснее . Пища и свежая колодезная вода словно даровали им свет , вернув былые силы . Hyp ел свой хлеб и смотрел на сидящего старца , закутанного в белый бурнус. Время от времени к шейху подходили люди , что бы получить благословение . Он приветливо встречал их , усаживал рядом с собой , делился хлебом и беседовал с ними . Потом они удалялись , поцеловав полу его бурнуса . Это были кочевники Дра , пастухи в лохмотьях или Синие Женщины , которые несли младенцев , кутая их в бурнусы . Они хотели видеть шейха , чтобы обрести хоть немного сил , немного надежды , чтобы он уврачевал их телесные раны. Ночью Hyp внезапно проснулся . Над ним склонился слепой воин . В звездном свете смутно светилось его страдальческое лицо . Hyp отшатну лся почти в испуге , но слепец тихо спросил : — Как ты думаешь , он вернет мне зрение ? Я буду видеть ? — Не знаю , — ответил Hyp. Слепец застонал и снова рухнул на землю , головой в пыль. Hyp огляделся вокруг : в глубине долины у подножия гор не было ни движения, ни звука . Люди спали , завернувшись в бурнусы , чтобы спастись от холода . Только один Ма аль-Айнин , словно не ведавший усталости , сидел недвижно на ковровой попоне , устремив глаза в ночь. Тогда Hyp лег на бок , подперев щеку рукой , и долго смотрел на моливше гося старца ; ему казалось , он вновь уносится к нескончаемым сновидениям , сновидениям , которые он не в силах объять и которые уводят его в другой мир. Каждое утро с восходом солнца люди были уже на ногах . Мо лча брали они свою поклажу , женщины привязывали за спину детей . Поднимались и животные , переступали с ноги на ногу , били копытами о землю , взметая первую пыль ; они чуяли волю старца , которая вливалась в них вместе с солнечным теплом и дурманом ветра. Люди продолжали свой путь на север через разломы гор Тайсса , по ущельям , раскаленным , точно склоны вулкана. Иногда по вечерам , когда они подходили к какому-нибудь колодцу , Синие Люди , женщины и мужчины , пришедшие из пустыни , подбегали к ним с приношениями : фини ками , кислым молоком , ячменным хлебом . Великий шейх благословлял их , они приводили к нему детей , у которых болели животы или гноились глаза . Смочив слюной горсть земли , Ма аль-Айнин помазывал их , возлагал руки на их лоб , и женщины уходили , возвращались в к расную пустыню , откуда явились . Иногда оттуда приходили мужчины с ружьями и копьями и оставались в отряде . То были крестьяне с грубыми лицами , с русыми или рыжими волосами и непривычно зелеными глазами. Перевалив через горы , караван добрался до пальмовой р ощи Тайдальта , где брала свое начало река Нун и откуда дорога вела на Гулимин . Hyp подумал было , что здесь они смогут передохнуть и утолить жажду , но рощица оказалась маленькой , истерзанной засухой и ветрами пустыни . Огромные серые барханы поглотили оазис, вода в колодце была грязной . В пальмовой роще почти не сыскалось жителей — всего несколько истощенных голодом стариков . И караван Ма аль-Айнина на другое же утро пустился в путь по высохшему руслу реки в сторону Гулимина. Но еще до того , как стал виден го род , вперед были высланы отряды сыновей Ма аль-Айнина . Они вернулись через два дня с плохими новостями : христианские солдаты высадились в Сиди-Ифни и тоже направляются на север . Лархдаф все же хотел идти в Гулимин , чтобы сразиться с французами и испанцами, но шейх указал ему на людей , разбивавших палатки на равнине , и спросил только : « Это и есть твои воины ? » И Лархдаф понурил голову , а старый шейх дал приказ сниматься с места и идти в сторону от Гулимина , к пальмовой роще Айт-Буха , а потом , перевалив через горы , двигаться на восток и выйти на дорогу к Бу-Изакарну. Много недель подряд , преодолевая усталость , шли мужчины и женщины через красные горы вдоль обезвоженных рек . Синие Воины , женщины , пастухи со своими стадами , вьючные верблюды , всадники — все должны были протискиваться между каменными глыбами , искать , куда поставить ногу среди обвалов . Так пришли они к священному городу Сиди Ахмеда у-Муссы , покровителя акробатов и жонглеров . Караван разбил палатки во всю ширину иссохшей от зноя долины . Только шейх с сыновьями и его ученики из Гудфиа остались в ограде усыпальницы , а знатные жители города явились присягнуть им на верность. В этот вечер под звездным небом совершено было еще моление , мужчины и женщины сошлись к гробнице святого . Вокруг зажженных костров ц арило молчание , нарушаемое лишь потрескиванием сухих веток . Hyp смотрел на хрупкую фигуру коленопреклоненного шейха , тихим голосом читавшего зикр . Но в этот вечер молитву не сопровождали ни восклицания , ни музыка : слишком близко стояла смерть , и горло молящихся сдавила усталость . Только тихий-тихий , чуть напевный , легкий , как дымок , голос звучал в тишине . Hyp огляделся : тысячи людей , кое-где осве щ енные пламенем костра , сидели на земле , завернувшись в шерстяные бурнусы . Они были безмолвны и неподвижны . Никто никогда еще не слышал такой жаркой , такой скорбной молитвы . Все сидели не шелохнувшись , лишь по временам одна из женщин давала грудь младенцу, чтобы успокоить его , или покашливал какой-нибудь старик . В долине , огражденной крутыми скалами , не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка и яркое пламя костров взмывало высоко вверх . Ночь была прекрасная , холодная и звездная . Потом на горизонте над черн ы ми кручами забрезжил лунный свет , совершенно круглый серебряный диск с каждым часом поднимался все выше к зениту. Шейх молился всю ночь , меж тем огни костров гасли один за другим . Сморенные усталостью люди ложились на том самом месте , где сидели , и засыпал и . Hyp вставал раза два , чтобы помочиться за кустами в глубине долины . Он не мог уснуть , словно горел в лихорадке . Рядом с ним , завернувшись в бурнусы , спали отец , мать и сестры , уснул и слепой воин , положив голову на холодную землю. А Hyp все смотрел на с тарца , который сидел возле белой гробницы и в молчании ночи тихо напевал слова молитвы , словно укачивал ребенка. С рассветом караван снова тронулся в путь , к нему присоединились люди племени айт-у-мусса и горцы , пришедшие из Илирха , Тафермита , люди племени ида-гугмар , ифран , тирхми — все , кто хотел сопровождать Ма аль-Айнина в его священной войне. Еще много дней шел караван через безлесные горы , вдоль оврагов и пересохших рек . Каждый день беспощадно палило солнце , мучила жажда , ослепляло слишком белое небо и слишком красные горы , люди и животные задыхались от пыли . Hyp уже и не помнил , какой бывает земля , когда люди живут оседло . Он уже не помнил колодцев , куда женщины сходятся за водой с кувшинами и щебечут как птички . Он не помнил ни как поют пастухи , при г лядывая за разбредшимся стадом , ни как играют дети в песчаных барханах . Казалось , он всегда только шел и шел с самого дня своего рождения и перед ним неизменно маячили всё те же однообразные холмы , овраги , красные скалы . Иногда ему так хотелось просто сес т ь на камень , на первый попавшийся придорожный камень , и глядеть вслед длинному каравану , на силуэты людей и верблюдов , чернеющие в знойном мареве , словно это мираж , который вот-вот рассеется . Но рука слепца не выпускала его плеча , она толкала его вперед , з аставляла продолжать путь. Завидев вдали какую-нибудь деревню , люди останавливались . Название ее передавалось из уст в уста , шелестом проходило по каравану : « Тирхми , Анези , Ассака , Ассерсиф... » Теперь они шли вдоль русла настоящей реки , по ложу которой тян улась струйка воды . Ее берега заросли белой акацией и арганским деревом . А потом они вступили на громадную , белую , как соль , песчаную равнину , где свет солнца слепил глаза. Однажды вечером , когда караван расположился на ночлег , с севера к становью прискака л отряд воинов , сопровождавших всадника в широком белом бурнусе. Это был великий шейх Лахуссин , который предложил помощь своих воинов и привез пищу для скитальцев . И тогда люди поняли , что странствие их близится к концу , потому что они пришли в долину вели кой реки Сус , где есть и вода , и пастбища для скота , и земля , которой хватит на всех. Когда новость эта распространилась среди каравана , на Нура словно бы вновь дохнуло опустошением и смертью , как тогда , когда они покидали Смару . Люди бегали взад и вперед в пыли , кричали , окликая друг друга : « Пришли ! Мы пришли ! » Слепой воин крепко сжимал плечо Нура , он тоже кричал : « Мы пришли ! » Но только через день они и в самом деле пришли в долину большой реки у города Тарудант . Много часов поднимались они вверх по течени ю реки , ступая прямо по жиденьким струйкам , сочившимся в красной гальке . Хотя в речке была вода , берега ее были сухими и голыми , а земля — жесткой , спекшейся от солнца и ветра. Hyp ступал по речной гальке , увлекая за собой слепца . Несмотря на жаркое солнце , вода была ледяной . Местами на галечных островках посреди реки росли чахлые кустики . И еще лежали на дне большие белые стволы , принесенные с гор паводком. Hyp уже забыл то свое предчувствие смерти . Он радовался , как и все остальные , думал , что настал коне ц пути , что это и есть земля , обещанная им Ма аль-Айнином , когда они уходили из Смары. Жаркий воздух был напоен ароматами , стояла ранняя весна . Hyp вдыхал эти запахи впервые в жизни . Над водой кружили насекомые : осы , мошкара . Hyp так давно не видел никакой живности , что был рад и этой мошкаре , и осам . И даже когда слепень ужалил его вдруг сквозь одежду , он не рассердился , а только отмахнулся от него. На противоположном берегу реки Сус , прилепившись к красной горе , перед ними , подобно небесному видению , возн ик большой город с глинобитными домами . Неправдоподобный , словно парящий в солнечных лучах город , казалось , ждал странников пустыни , чтобы дать им убежище . Никогда в своей жизни Hyp не видел такого прекрасного города . Высокие стены без окон , сложенные из к расного камня и глины , сверкали в закатных лучах . Ореол пыли , словно цветочная пыльца , витал над городом , окружая его волшебным облаком. Путники остановились в долине ниже города по течению реки и долго смотрели на него с любовью и в то же время со страхом . Впервые за все время пути они почувствовали , как устали , их одежда обратилась в лохмотья , ноги обвязаны окровавленными тряпками , губы и веки обожжены солнцем пустыни . Они расположились на прибрежной гальке , некоторые разбили палатки или соорудили шалаши из веток и листьев . Словно разделяя с толпою ее страх , Ма аль-Айнин также сделал привал на берегу реки вместе с сыновьями и воинами. Теперь путники начали ставить большие палатки вождей , разгружать вьючных верблюдов . Стены города окутала ночь , небо погасло , красная земля потемнела . Одни только высокие вершины Атласских гор — покрытые инеем Тихка и Тинергуэт — еще сверкали в закатных лучах , когда долина уже оделась мглою . Из города донесся призыв к вечерней молитве , странно и жалобно отдававшийся в долине . П ростершись на прибрежной гальке , странники тоже молились тихими голосам под нежное журчанье струящейся воды. Проснувшись утром , Hyp был ослеплен . Ночь напролет он спал без просыпу , не ощущая ни острых камней , впивавшихся в его бока , ни холода и сырости , к оторыми тянуло от реки . Открыв глаза , он увидел , как по склонам долины медленно сползает туман , словно солнечные лучи гонят его прочь . По берегу реки среди спящих мужчин уже ходили женщины , черпая воду и собирая ветки . Дети искали креветок под плоскими ка м нями. Но Hyp был зачарован представшим перед ним городом . В чистом утреннем воздухе у подножия гор высилась крепость Тарудант . Очертания ее сложенных из красного камня стен , ее террас и башен были строги и четки , казалось , она высечена в самой скале . По вр еменам белое облако тумана проплывало между рекой и городом , наполовину заволакивая его , и тогда чудилось , будто крепость плывет над долиной , словно корабль из глины и камня , медленно скользящий мимо островов заснеженных гор. Hyp глядел на город , не в сила х отвести глаз . Высокие , без окон стены приковали к себе его взгляд . Было в этих стенах что-то таинственное и грозное , словно не люди жили там , а какие-то сверхъестественные существа . Медленно всходило солнце , и розовое небо сделалось янтарным , а потом по нему разлилась ослепительная синева . Свет искрился на глинобитных стенах , на террасах , в апельсиновых садах и в кронах высоких пальм . А внизу сухая красная земля , прорезанная бороздками оросительных канавок , казалась почти фиолетовой. Неподвижно застыв на берегу реки среди пришельцев из пустыни , Hyp молча смотрел на пробуждающийся от сна сказочный город . Там и сям вверх поднимался легкий дымок , слышались почти неправдоподобные звуки будничной жизни : голоса , детский смех , песня молодой женщины. Для пришельце в из пустыни , замерших на берегу реки , этот дымок , эти звуки казались миражем , словно им пригрезился этот укрепленный город на склоне горы , эти поля , пальмы , апельсиновые деревья. Теперь солнце стояло уже высоко в небе , накаляя речные камни . Непривычный за пах доносился до становья кочевников , Hyp с трудом узнал его . Это не был терпкий , ледяной запах бегства и страха , тот запах , что он вдыхал столько дней в странствии через пустыню . Это был мощный , пьянящий аромат мускуса и масла , аромат жаровни , где горят к едровые угли , аромат кориандра , перца , лука. Hyp вдыхал этот аромат , боясь пошевельнуться , чтобы не упустить его , и слепой воин вкушал то же блаженство . Все странники замерли , расширив глаза , не мигая , так , что начинало резать веки , и всё глядели на высокие красные стены города . Они глядели на этот г ород , такой близкий и такой далекий , на город , который , может статься , откроет им свои ворота , и сердца их бились чаще . Вокруг них берега , покрытые галькой , поплыли в знойном мареве . А они всё смотрели не шевелясь на волшебный город . И только когда солнце еще выше поднялось в синем небе , накрыли головы полами своих бурнусов. Среди рабов Опершись о поручни , Лалла разглядывает узкую , похожую на островок полоску земли , возникшую на горизонте . Несмотря на усталость , она , не отрываясь , всматривается в эту зем лю , пытаясь различить дома , дороги и , как знать , быть может , даже фигурки людей . Рядом с ней у поручней сгрудились пассажиры . Они кричат , размахивают руками , возбужденно переговариваются , перекликаются на разных языках от одного конца палубы до другого . К а к давно ждали они этой минуты ! Среди них много детей и подростков . У всех к одежде приколот одинаковый ярлычок , на нем имя и год рождения , а также имя и адрес лица , ожидающего их в Марселе . Внизу на ярлычке подпись , печать и маленький красный крест в черн о м кружке . Лалле не нравится маленький красный крест : ей кажется , что он прожигает насквозь ее блузку , отпечатываясь у нее на груди. Порывистый холодный ветер обрушивается на палубу , удары тяжелых волн сотрясают корпус корабля . Лаллу мутит , ночью дети не сп али и объелись сгущенным молоком из тюбиков , которые уполномоченные Красного Креста раздали им перед посадкой на судно . И вдобавок коек всем не хватило , и Лалле пришлось спать на полу в спертом и жарком воздухе трюма , где воняло мазутом и смазочным маслом и все содрогалось от грохота мотора . Теперь над кормой кружатся первые чайки , они пронзительно кричат , словно их злит появление судна . Грязновато-серые , с желтым клювом и злобно поблескивающими глазами , они совсем не походят на морских принцев. Восход солн ца Лалла пропустила . Она уснула , сраженная усталостью , на брезенте , разостланном в трюме , подложив под голову кусок картона . Когда она проснулась , все уже высыпали на палубу и впились глазами в полоску земли . В трюме осталась только бледная молодая женщин а с крошечным грудным ребенком на руках . Малыш был болен , его рвало , и он тихонько хныкал . Лалла подошла спросить , чем болен малыш , но женщина не ответила и только посмотрела на нее пустым взглядом. Теперь земля уже совсем близко , она плавает в зеленой морс кой воде среди нечистот . Пошел дождь , но люди не уходят с палубы . Холодная вода струится на курчавые головки детей , каплями повисает у них на кончике носа . Все они одеты так , как одеваются бедняки : в легкие рубашонки , синие холщовые брюки или серые юбки , а некоторые — в длинные грубошерстные бурнусы . Обуты в большие , не по размеру , черные кожаные ботинки на босу ногу . Взрослые мужчины — в старых потертых куртках , слишком коротких брюках и шерстяных лыжных шапочках . Лалла оглядывает стоящих вокруг детей , жен щин , мужчин : вид у них печальный и испуганный , лица желтые , отекшие от усталости , на руках и ногах гусиная кожа . Дыхание моря смешивается с запахом усталости и тревоги , и сама полоска земли , возникшая вдали пятном на зеленой глади моря , тоже кажется печал ь ной и усталой . Небо нависает совсем низко , вершины холмов скрыты за облаками . Лалла тщетно вглядывается в даль , она не видит того белого города , какой описывал Наман-рыбак , нет ни дворцов , ни церковных башен . Одни лишь бесконечные набережные , цвета камня и цемента , набережные , переходящие в другие набережные . Судно с пассажирами медленно скользит по черной воде доков . На берегу стоят какие-то люди , равнодушным взглядом провожающие корабль . И все же дети громко кричат , машут руками , но никто не отзывается н а их приветствия . Дождь продолжает моросить , мелкий и холодный . Лалла смотрит на воду доков , черную , жирную воду , где плавают всякие отбросы , на которые не зарятся даже чайки. Может , никакого города вообще нет ? Лалла смотрит на мокрые набережные , на силуэты замерших в доках грузовых кораблей , на подъемные краны . А там дальше — длинные белые здания , стеной высящиеся в глубине порта . Мало-помалу радостное возбуждение детей на палубе корабля , принадлежащего Международному Красному Кресту , угасает . Время от врем ени еще раздаются какие-то восклицания , но тут же смолкают . А по палубе , выкрикивая приказания , которых никто не понимает , уже шествуют представители Красного Креста со своими помощницами . Им удается собрать детей в группу и начать перекличку , но голоса и х заглушает грохот мотора и шум толпы. — ...Макель... — ...Сефар... — ...Ко-ди-ки... — ...Хамаль... — ...Лагор... Эти обрывки имен никому ничего не говорят , и на них никто не откликается . И вдруг над головой пассажиров залаял репродуктор — в толпе сразу всп ыхивает паника . Одни кидаются в носовую часть корабля , другие бегут к лестницам , ведущим на верхнюю палубу , но оттуда их оттесняют офицеры . Наконец все успокаиваются , потому что судно причаливает к берегу и моторы глохнут . На набережной стоит уродливый бе т онный барак с освещенными окнами . Дети , женщины , мужчины , перегнувшись через поручни , высматривают знакомые лица среди тех , кто расхаживает взад и вперед за бараком , люди на берегу кажутся не больше козявок. Начинается высадка . Пассажиры несколько часов ст оят на палубе судна Международного Красного Креста , ожидая , когда им разрешат сойти на землю . Время идет , дети , сгрудившиеся на палубе , всё больше нервничают . Самые маленькие плачут , уныло хнычут , надрывая душу , и легче от этого не становится . Женщины , а п орой и мужчины , кричат . Поставив рядом чемодан , Лалла присаживается на такелаж у перегородки , отделяющей офицерскую палубу , и ждет , наблюдая , как в сером небе кружат серые чайки. Наконец-то можно сойти на берег . Но путешественники так устали от ожидания , ч то не сразу потянулись к трапу . Вместе с толпой Лалла доходит до серого барака . Там их поджидают трое полицейских и переводчики , которые задают прибывшим разные вопросы . С детьми дело идет быстрее : полицейский просто читает то , что указано на ярлыке , и пе р еписывает в регистрационный листок . Переписав ярлычок Лаллы , полицейский спрашивает ее : — Собираешься работать во Франции ? — Да , — отвечает Лалла. — Где ? — Не знаю. — Прислуга , — объявляет полицейский и записывает это в регистрационном листке. Лалла берет свой чемодан и идет вместе с остальными в зал ожидания , большую комнату с серыми стенами , где горит свет . Сидеть здесь не на чем , и , хотя на улице холодно и дождливо , в комнате удушливая жара . Самые маленькие дети засыпают на руках у матерей или на полу , н а груде одежды . Теперь уже хнычут дети постарше . Лаллу мучит жажда , в горле пересохло , глаза лихорадочно горят . Она слишком устала , чтобы о чем-нибудь думать . Она ждет , прислонившись к стене и поджимая то одну , то другую ногу . В дальней части комнаты , пер е д барьером , за которым сидят полицейские , стоит очень бледная молодая женщина с пустым взглядом , держа на руках младенца . С затравленным видом стоит она перед столом полицейского инспектора и молчит . Полицейский долго втолковывает ей что-то , потом показыв а ет бумаги переводчику Красного Креста . Вышла какая-то неувязка . Полицейский задает вопросы , переводчик повторяет их женщине , но она глядит на него с непонимающим видом . Ее не хотят пропускать . Лалла смотрит на бледную молодую женщину с ребенком . Мать с та к ой силой прижимает к себе малыша , что тот просыпается и начинает кричать , но сразу успокаивается , когда она быстрым движением высвобождает грудь и дает ему . У полицейского растерянный вид . Он оглядывается , озирается вокруг . И встречается взглядом с Лаллой, которая подошла ближе . Полицейский манит ее к себе. — Ты говоришь на ее языке ? — Не знаю. Лалла произносит несколько слов на языке шлехов , молодая женщина , поглядев на нее , начинает отвечать. — Скажи ей , что у нее бумаги не в порядке . Нет пропуска на ребенка. Лалла пытается перевести эту фразу . Ей кажется , что женщина ее не понимает , но та вдруг рухнула на пол и заплакала . Полицейский еще что-то говорит , переводчик не без труда поднимает женщину и ведет ее в глубину зала , где стоит несколько кресел , обтянутых искусственной кожей. Лалле становится грустно , она догадывается , что женщине придется плыть обратно с больным ребенком . Но сама Лалла так устала , что не в силах сосредоточиться на этой мысли ; возвратившись на прежнее место к своему чемодану , она снова прислоняется к перегородке . В другом конце зала на стене под самым потолком висят часы , у которых цифры написаны на створках . Каждую минуту раздается хлопок , и створка переворачивается . Теперь п утешественники уже не разговаривают между собой . Они ждут , сидя на полу или прислонившись к стене , с застывшим взглядом , напряженным лицом , словно надеются , что при очередном хлопке дверь в глубине зала откроется и их выпустят на улицу. Наконец , когда прош ло так много времени , что люди уже потеряли всякую надежду , появляются представители Международного Красного Креста . Они открывают дверь в глубине зала и опять начинают выкликать детей . Гул голосов возобновляется , люди теснятся у выхода . Лалла подхватывае т свой картонный чемодан , вытягивает шею , стараясь хоть что-нибудь разглядеть поверх чужих голов , и с таким нетерпением ждет , чтобы ее вызвали , что у нее даже ноги дрожат . Когда представитель Красного Креста пролаял ее имя , Лалла его не узнала . Тогда он вы к рикивает еще раз : « Хава ! Хава бен Хава ! » Лалла устремляется вперед сквозь толпу , размахивая чемоданом . У двери она останавливается , пока проверяют ее ярлык , потом , рванувшись , выбегает на улицу , словно кто-то подтолкнул ее в спину . На улице , после долгих ч асов , проведенных в серой комнате , оказалось так светло , что у Лаллы закружилась голова и она пошатнулась . Она идет сквозь строй мужчин и женщин , никого не видя , всё вперед , наугад , пока не чувствует , как кто-то хватает ее за руку , обнимает , целует . Амма т ащит Лаллу за собой по набережной к выходу в город. Амма живет одна в старой части города , возле порта , в квартирке на верхнем этаже полуразрушенного дома . Квартира состоит из одной комнаты с диваном , темной каморки с раскладушкой и кухни . Окна выходят во двор , но все же над черепичными крышами виднеется клочок неба . С восхода до полудня в два окна комнаты с диваном даже заглядывает солнце . Амма сказала Лалле , что ей , Амме , очень повезло : она нашла эту квартиру , да вдобавок подыскала работу — устроилась по варихой в столовой при больнице . Когда несколько месяцев назад она приехала в Марсель , ей пришлось сначала жить в меблированных комнатах в пригороде , там женщины ютились впятером в одной комнате , каждое утро приходила полиция и на улицах не раз случались д раки . Однажды двое парней даже пустили в ход ножи , и Амма сбежала оттуда , бросив свой чемодан : испугалась , что ее потащат в полицию , а потом вышлют на родину. После долгой разлуки Амма , похоже , очень обрадовалась Лалле . Она не расспрашивает о прошлом , о то м , как Лалла убежала в пустыню с Хартани и как ее доставили в городскую больницу , умирающую от жажды и лихорадки . Хартани в одиночку продолжал свой путь на юг , в край , где кочуют караваны , он всегда стремился туда . Амма сильно постарела за последние месяц ы . Ее усталое лицо осунулось и поблекло , кожа посерела , под глазами залегли темные круги . Вечером , вернувшись с работы , она пьет мятный чай с печеньем и рассказывает Лалле о том , как вместе с другими женщинами и мужчинами , искавшими работу , ехала автобусом через всю Испанию . Много дней подряд колесили они по дорогам , минуя города , перебираясь через горы и реки . Наконец однажды водитель автобуса привез их в город , где было много каменных домов с черными крышами , похожих друг на друга как две капли воды . « Ну в от и приехали » , — сказал он . Амма сошла вместе со всеми . Дорогу они оплатили заранее , поэтому , подхватив свой скарб , просто пошли по улицам города . Но когда Амма показала прохожим конверт , на котором были написаны имя и адрес брата Намана , люди стали смеят ься и сказали , что она не в Марселе , а в Париже . Пришлось ей сесть в поезд и ехать до Марселя еще целую ночь. Слушая эту историю , Лалла смеется до упаду : представляет себе , как пассажиры автобуса идут по улицам Парижа , воображая , что это Марсель. А Марсель и впрямь громадный город . Лалла и вообразить не могла , что в одном месте живет столько людей . С тех пор как она приехала , все дни бродит по городу , исходила его с севера на юг и с запада на восток . Названий улиц она не знает и идет куда глаза глядят . То б родит вдоль набережных , разглядывая грузовые пароходы , шагает по широким проспектам к центру города , то пробирается лабиринтом узких улочек старого города , поднимается по лестницам , от площади к площади , от одной церкви к другой , до широкой эспланады , отк у да видна вырастающая из моря крепость . А порой она садится на скамью в каком-нибудь саду и смотрит на голубей , расхаживающих по пыльным аллеям . Сколько здесь улиц , домов , магазинов , окон , машин , прямо голова идет кругом , а от шума и запаха выхлопных газов словно угораешь и ломит виски . Лалла ни с кем не заговаривает . Иногда она присаживается на церковной паперти , плотнее закутавшись в коричневое шерстяное пальто , и смотрит на прохожих . Случается , какой-нибудь мужчина бросает на нее взгляд , потом останавлив а ется на углу и делает вид , что курит , а сам наблюдает за ней . Но Лалла умеет мгновенно исчезать — этому она выучилась у Хартани ; проскальзывает по двум-трем улицам , мимо какого-нибудь магазина , протискивается между стоящими машинами — и поминай как звали. Амма хотела бы , чтобы Лалла работала вместе с нею в больнице , но та слишком молода , еще не достигла совершеннолетия . К тому же получить работу совсем не легко. Через несколько дней после приезда Лалла пошла к брату старого Намана , Асафу , здесь его называют Жозефом . Он держит бакалейную лавку на улице Шапелье неподалеку от жандармерии . Он как будто обрадовался Лалле и , расспрашивая о брате , поцеловал ее , но Лалла сразу почувствовала к нему недоверие . Он ничуть не похож на брата . Маленький , почти лысый , с пр о тивными зеленовато-серыми глазками навыкате и улыбкой , не сулящей ничего доброго . Когда он узнал , что Лалла ищет работу , глазки у него заблестели и он страшно засуетился . Объявил Лалле , что ему как раз нужна помощница в лавке — раскладывать товар , прибират ь , а может , даже сидеть за кассой . Но , говоря это , он не спускал своих мерзких , сальных глазок с живота и груди Лаллы , а потому она сказала , что зайдет завтра , и тут же распрощалась с ним . Но так как она к нему больше не пришла , он сам как-то вечером явил с я к Амме . Однако Лалла , едва завидев его , ушла и , стараясь быть невидимой как тень , долго бродила по улицам старого города , пока не уверилась , что бакалейщик вернулся к себе. Странный мир этот город со всеми его жителями . Они совсем не замечают тебя , если ты не стараешься привлечь к себе внимания . Лалла научилась бесшумно скользить вдоль стен , по лестницам . Она знает все закоулки , откуда можно наблюдать , оставаясь невидимкой , знает , как спрятаться за деревьями или на больших стоянках , где много автомобилей, в подворотнях и на пустырях . Даже посреди прямых как стрела проспектов , где непрерывным потоком движутся люди и машины , Лалла умеет стать невидимой . Вначале на всем ее облике еще лежал отпечаток жаркого солнца пустыни , ее длинные черные кудри так и искри л ись солнцем . И люди с удивлением оглядывались на нее , как на пришельца с другой планеты . Но прошли месяцы , и Лалла изменилась . Волосы она коротко остригла , они потускнели , стали какими-то серыми . В темных улицах , в холодной сырости теткиной квартирки поту с кнела и кожа Лаллы , сделалась бледной и серой . А тут еще коричневое пальто , которое Амма купила у еврея-старьевщика возле собора . Оно доходит Лалле почти до щиколоток , рукава у него слишком длинные , плечи висят , а главное , оно сшито из какой-то шерстяной т кани вроде обивочной , потертой и лоснящейся от времени , цвета облезлых стен и старой бумаги . Надев это пальто , Лалла и впрямь чувствует себя невидимкой. Прислушиваясь к разговорам прохожих , она понемногу узнала названия улиц . Странные это названия , такие с транные , что иногда , бродя вдоль домов , Лалла вполголоса повторяет их : « Ла-Мажор , Ла-Туретт , площадь Ланш , улица Пти-Пюи , площадь Виво , площадь Сади-Карно , Ла-Тараск , тупик Мюэт , улица Шваль , бульвар Бельсенс » . Сколько здесь улиц , сколько названий ! Каждое утро , еще до того как проснется тетка , Лалла , сунув в карман коричневого пальто кусок черствого хлеба , выходит из дому и бродит , бродит , сначала кружит по кварталу Панье , а потом улицей Ла-Призон направляется к морю , когда солнце уже золотит стены ратуши. Лалла присаживается здесь , чтобы поглядеть на поток машин , но ненадолго , а то полицейские , пожалуй , спросят , что она тут делает. Потом она снова направляется в северную часть города , идет по шумным большим проспектам : Канебьер , бульвару Дюгомье , Афинскому бульвару . Тут можно встретить людей со всех концов земли , говорящих на самых разных языках . Людей с совершенно черной кожей и узкими глазами , в длинных белых балахонах и туфлях из искусственной кожи без задников . Тут и светловолосые , светлоглазые северяне, и солдаты , и матросы , и , кроме того , дельцы — дородные люди с торопливой походкой и маленькими смешными черными чемоданчиками. Лалла любит посидеть здесь в уголке у какой-нибудь двери и понаблюдать , как все эти люди приходят , уходят , спешат , бегут . В мног олюдной толпе никто не обращает на нее внимания . Быть может , прохожие думают , что она такая же , как они все , что она кого-то или чего-то ждет , а может , принимают ее за нищенку. В многолюдных кварталах много бедняков , за ними-то чаще всего и наблюдает Лалла . Она видит женщин в лохмотьях , очень бледных , хотя солнце тут яркое , они тащат за руку совсем еще маленьких детей . Видит стариков в длинных залатанных пальто , пьяниц с мутными глазами , бродяг , голодных чужестранцев с картонными чемоданами и пустыми хозяй с твенными сумками . Видит беспризорных детей , чумазых , со всклокоченными волосами , в ветхой одежонке , которая болтается на их тощем теле , они идут торопливой походкой , словно спешат по делу , а взгляд у них блуждающий и угрюмый , как у бродячих собак . Из свое г о укрытия позади стоящих машин или из подворотни Лалла смотрит на всех этих людей . Вид у них потерянный , и движутся они точно в полусне . Ее темные глаза горят странным блеском , когда она смотрит на них ; быть может , в это мгновение на них ложится отблеск о с лепительного солнца пустыни , но они вряд ли чувствуют его , да и не знают , откуда он . Быть может , их охватывает мгновенная дрожь , но они быстро исчезают в безымянной толпе. Порой Лалла уходит так далеко и так долго бродит по улицам , что у нее начинают болет ь ноги , и тогда она присаживается отдохнуть на краю тротуара . Она идет в восточную часть города широким проспектом , обсаженным деревьями , по которому катит множество легковых машин и грузовиков , потом направляется через холмы к долинам . В этих кварталах м н ого пустырей и , точно скалы , высятся многоэтажные дома , снежно-белые , с тысячами одинаковых окон ; а дальше начинаются виллы , утопающие в лавровых и апельсиновых деревьях , где за решеткой бегают злые собаки и облаивают каждого проходящего мимо . И еще здесь много бездомных кошек , тощих , взъерошенных , они живут на чердаках или прячутся под машинами на стоянках. Лалла идет дальше наугад , куда ведет дорога . Минует отдаленные кварталы , где тянется извилистая линия каналов с тучами мошкары , и выходит на кладбище , огромное , словно город , с рядами серых камней и ржавых крестов . Она поднимается на вершины холмов так высоко , что море отсюда едва различимо — просто грязновато-синее пятно меж прямоугольников домов . Над городом плавает странная дымка , большое серо-розово- желтое облако , через которое с трудом пробиваются лучи . Солнце уже садится там , на западе . Лалла чувствует , как тело ее сковывает усталость , ее клонит в сон . Она смотрит на далекий мерцающий город , слышит , как гудят моторы , как грохочут поезда , пожираемые темными дырами туннелей . Ей не страшно , и однако ее охватывает смятение , что-то кружит ее , словно вихрь . Уж не шерги Шерги (шарки , от араб. шарк — восток ) — в Марокко восточный или юго-восточный ветер , дующий из Сахары , чаще всего в июле-августе ; очен ь сухой , несущий много пыли. ли это , ветер пустыни , явился сюда — пересек море , горы , города и дороги и явился в Марсель ? Разве узнаешь ? Здесь переплетается столько разных сил , здесь столько шума , движения . Может быть , ветер заблудился среди улиц , лестни ц и эспланад ? Лалла смотрит на самолет , который медленно , со страшным грохотом поднимается в блеклое небо . Развернувшись над городом , он пролетает мимо солнца , на какую-то долю секунды закрывает его своей тенью и устремляется к морю , уменьшаясь на глазах . Лалла смотрит на него , не отводя глаз , пока он не превращается в малюсенькую , едва различимую точку . Быть может , он пролетит над пустыней , над песчаными и каменными просторами , где бродит Хартани ? И тогда Лалла тоже уходит . Спускается в город на чуть дрожа щих от усталости ногах. И еще Лалла любит ходить к вокзалу . Садится там на ступеньки большой лестницы и смотрит на пассажиров , снующих по ступенькам вверх и вниз . Вот приезжие — они идут , отдуваясь , глаза у них сонные , волосы растрепаны , они спускаются по лестнице , пошатываясь от ослепившего их яркого света . А вот эти уезжают — они спешат , боятся опоздать на поезд , взбегают по лестнице через две ступеньки , чемоданы и сумки бьют их по ногам , глаза устремлены на входную дверь вокзала . На верхней ступеньке они спотыкаются , окликают друг друга , боясь потеряться. Лалла любит вокзал . Ей начинает казаться , будто большой город еще не достроен до конца , остался вот этот проем , и через него продолжают проходить люди , они прибывают и убывают . Лалла часто думает о том , что с удовольствием уехала бы отсюда , села бы в поезд , который идет на север , в ту сторону , где находятся города , чьи названия манят и страшат ее : Мрун , Бордо , Амстердам , Лион , Дижон , Париж , Кале . Когда у Лаллы заводится какая-нибудь мелочь , она входит в з дание вокзала , покупает в буфете кока-колу и еще перронный билет . Она идет в большой зал ожидания , а через него — на платформы и бродит мимо поездов , которые прибывают или вот-вот отойдут . Иногда она даже проскальзывает в вагон и на несколько минут присажи вается на скамейку , обтянутую зеленым молескином . Один за другим появляются пассажиры , они рассаживаются в купе , даже спрашивают у нее : « Это место свободно ? » , и Лалла коротко кивает в ответ . А когда репродуктор объявляет , что поезд отходит , Лалла проворно выскакивает из вагона на платформу. На вокзале тоже можно наблюдать за людьми , оставаясь невидимкой : здесь всегда царит такая суматоха и спешка , что людям не до тебя . Кого только не встретишь на вокзале : тут и злые грубияны с багровыми лицами , и крикуны с лужеными глотками , и люди очень грустные , и еще очень бедные , какие-то растерянные старики , в тревоге ищущие платформу , от которой отходит их поезд , и женщины с целым выводком детишек , ковыляющие с багажом вдоль вагонов со слишком высокими ступеньками . Зд е сь много таких , кого привела сюда бедность : сошедшие с корабля негры , что направляются в холодные страны , на них пестрые рубашки , а весь багаж умещается в пляжной сумке ; жители Северной Африки , смуглые , в поношенных куртках , в шапочках , какие носят горцы, или в кепках с наушниками ; турки , испанцы , греки — у всех на лицах тревога и усталость , они бродят по платформе , подгоняемые ветром , наталкиваясь друг на друга , среди толпы равнодушных пассажиров и зубоскалов военных. Лалла следит за ними из своего убежища между телефонной будкой и рекламным щитом , почти не прячась . Густая тень скрывает ее , а смуглое лицо защищено воротником пальто . Но иногда сердце ее начинает биться сильнее , а в глазах вспыхивает свет , словно отблеск солнца скользнул по камням пустыни . Э т о она глядит на тех , кто уезжает в другие города , навстречу голоду , холоду , горю , на тех , кого ждут унижения и одиночество . Они идут чуть сгорбившись , с пустым взглядом , в одежде , уже обтрепавшейся за то время , что им пришлось ночевать на земле , похожие н а побежденных солдат. Их ждут закопченные города , низкое небо , дым , холод , болезнь , разрывающая грудь . Их ждут поселки на грязных пустырях под автострадой , землянки , похожие на могилы , обнесенные высокими заборами и решетками . Быть может , им не суждено возв ратиться , этим похожим на призраков мужчинам и женщинам , которые тащат на себе свои пожитки и слишком тяжелых для них детей ; быть может , им суждено умереть в незнакомых странах , вдали от родной деревни , вдали от семьи ? Их ждут чужие страны , которые отниму т у них жизнь , уничтожат их , сожрут . Лалла застыла в своем темном уголке , и взгляд ее застилают слезы , она думает о судьбе всех этих людей . Ей так хотелось бы убежать отсюда и шагать , шагать по улицам города , пока не кончатся дома , сады и не будет уже ни д о рог , ни берегов , а только узкая тропинка , которая , как некогда , сужаясь мало-помалу , приведет ее в пустыню. В городе темнеет . На улицах вокруг вокзала зажигаются фонари на железных столбах , а над кинотеатрами и кафе вспыхивают большие красные , белые и зеле ные трубки . Лалла бесшумно крадется по сумрачным улицам , прижимаясь к стенам домов . С наступлением темноты лица мужчин в тусклом свете фонарей становятся зловещими . В их глазах появляется жесткий блеск , шаги глухо отдаются в проходах и подворотнях . Теперь Лалла ускоряет шаг , словно хочет убежать . Иногда какой-нибудь мужчина увязывается за ней , пытается догнать ее , взять под руку ; тогда Лалла прячется позади стоящей машины и исчезает . И снова она скользит как тень , кружит по улицам старого города , пока не д о берется до Панье , где живет Амма . Она поднимается по лестнице , не зажигая света , чтобы никто не видел , куда она вошла . Тихонько скребется в дверь и , услышав голос тетки , с облегчением называет свое имя. Так проводит Лалла свои дни здесь , в большом городе Марселе , на его улицах , среди мужчин и женщин , которых ей не дано узнать. — — — В городе много нищих . В первое время после приезда Лаллу это очень удивляло . Теперь она привыкла . Но не перестала замечать и х , как большинство жителей города , которые обходят попрошаек , чтобы на них не наступить , а когда спешат , просто перешагивают через сидящих. Радич тоже нищий . Лалла познакомилась с ним , когда бродила по широким улицам у вокзала . В то зимнее утро она рано вы шла из дому , еще не рассвело . На улочках и лестницах старого города прохожих почти не было , безлюдна была и большая улица ниже городской больницы , катили только грузовики с зажженными фарами да изредка какие-то люди на мопедах , закутанные в пальто. Тут она и увидела Радича . Он забился в уголок у двери , стараясь укрыться от ветра и моросящего дождя . Вид у него был совсем замерзший , и , когда Лалла поравнялась с ним , он посмотрел на нее странным взглядом , совсем не так , как мальчишки обыкновенно смотрят на де в ушку . Он посмотрел на нее , не опуская глаз , но взгляд его было так же трудно разгадать , как взгляд какого-нибудь зверька. Лалла остановилась перед ним и спросила : — Ты что здесь делаешь ? Тебе не холодно ? Паренек без улыбки покачал головой . Потом протянул р уку : — Дай мне что-нибудь. У Лаллы был с собой только кусок хлеба и апельсин , ее завтрак . Она протянула их парню . Он жадно выхватил у нее апельсин и , даже не поблагодарив , сразу стал его есть. Так они познакомились . Потом Лалла часто видела его на улицах у вокзала , а в хорошую погоду — на большой лестнице . Он часами сидел там , никого не замечая и глядя прямо перед собой . Но к Лалле относился дружелюбно , быть может из-за апельсина . Он сказал ей , что его зовут Радич , даже написал свое имя прутиком на земле и очень удивился , когда Лалла призналась , что не умеет читать. У него красивые , очень черные и жесткие волосы и смуглая кожа . Глаза зеленые , а верхнюю губу затеняют маленькие усики . Но особенно хороша улыбка , в которой вдруг сверкнут ослепительно белые зубы. В левом ухе Радич носит маленькое колечко — уверяет , что оно золотое . Но одет он бедно : старые , все в пятнах , рваные брюки , множество старых фуфаек , напяленных одна поверх другой , пиджак , который ему велик . На босых ногах черные кожаные ботинки. Лалла рад уется , встречая его случайно на улице , потому что всякий раз он немного другой . В иные дни глаза у него печальные , затуманенные , словно он замечтался о чем-то и его ничем не отвлечь от мечтаний . А порой он весел , глаза его блестят , он рассказывает тьму ра з ных небылиц , которые тут же и придумывает , и сам долго беззвучно смеется , тогда и Лалла не может удержаться от смеха. Лалла с удовольствием зазвала бы его в гости в дом тетки , но не решается , ведь Радич — цыган , а это наверняка придется не по вкусу Амме . Р адич живет не в районе Панье и даже не по соседству , а где-то далеко , на западной окраине города , у железной дороги , там , где тянутся громадные пустыри , резервуары с бензином и день и ночь дымят заводские трубы . Это он сам рассказал Лалле , но вообще он не любит распространяться о своем доме и семье . Сказал просто , что живет слишком далеко , чтобы каждый день приходить в город , а уж если приходит , ему проще ночевать на улице , чем возвращаться домой . Говорит , ему все равно , где ночевать , он знает такие укромн ы е места , где не пробирает ни холод , ни ветер и где никто , ни одна живая душа , его не найдет. Вот , к примеру , в старом здании таможни под лестницей . Там есть дыра , в нее как раз может пролезть подросток — проберешься туда , а отверстие заткнешь куском картон а . А еще можно спрятаться на строительной площадке в сарае , где свалены инструменты , или под брезентом на небольших грузовиках . Радичу хорошо знакомы все такие убежища. Чаще всего его можно встретить возле вокзала . В хорошую погоду , когда припекает солнце, он сидит на ступенях большой лестницы , и Лалла подсаживается к нему . Вместе они наблюдают за проходящими мимо людьми . Иногда Радич , приметив какого-нибудь пассажира , говорит Лалле : « Гляди , что будет ». Он подходит прямо к пассажиру , только что вышедшему из здания вокзала и слегка ошалевшему от яркого солнечного света , и просит милостыню . И поскольку улыбка у него обаятельная и грустные глаза , пассажир останавливается и начинает рыться в карманах . Чаще всего Радичу подают мужчины лет тридцати , хорошо одетые и приехавшие налегке . С женщинами труднее : они начинают задавать вопросы , а Радич не любит , когда его расспрашивают . Приметив молодую , приличного вида женщину , он подталкивает Лаллу и говорит : « Пойди попроси у нее ». Но Лалла не решается просить подаяния . Е й немного стыдно . Хотя минутами ей очень хочется иметь немного денег , чтобы купить пирожное или сходить в кино. — Я последний год промышляю этим делом , — говорит Радич . — На будущий год уеду , буду работать в Париже. Лалла интересуется почему. — Потому что на будущий год я стану слишком взрослым , а люди взрослым не подают , говорят : « Иди работай ». Он глядит на Лаллу , потом спрашивает , работает ли она . Лалла качает головой. Радич показывает ей на парня , который проходит внизу , возле автобусов. — Он работает вм есте со мной , у нас общий хозяин. Это молодой негр , очень худой , кожа да кости ; он подходит к пассажирам , предлагая поднести багаж , но , похоже , дела у него идут плохо . Радич пожимает плечами : — Не умеет он взяться за дело . Зовут его Баки , не знаю , что это значит , но другие негры смеются , когда он называет свое имя . Он всегда приносит хозяину одни гроши. Заметив удивление во взгляде Лаллы , Радич поясняет : — Ну да , ты ведь не знаешь , наш хозяин — цыган , как и я . Зовут его Лино . А то место , где мы все живем , зовется ночлежкой . Большой такой дом . Там полно детей , и все работают на Лино. Радич знает по имени всех городских нищих . Знает , где они живут , с кем работают , знает даже простых бродяг , которы е обретаются в одиночку , сами по себе . Некоторые ребятишки промышляют целой семьей , с братьями и сестрами , и еще подворовывают в больших магазинах и универсамах . Самые маленькие стоят на стреме или отвлекают продавцов , а иногда передают краденое . В особен н ости много нищенок-цыганок в длинных цветастых платьях , с лицами , закрытыми черным покрывалом , сквозь которое видны одни глаза , черные и блестящие , как у птиц . Есть еще старики и старухи , несчастные , голодные , которые хватают за куртки и юбки хорошо одеты х людей и , бормоча заклинания , не отпускают их , пока те не подадут какую-нибудь мелочь. У Лаллы сжимается сердце , когда она их видит или когда ей попадается на глаза молодая уродливая женщина с сосущим ее грудь младенцем , которая просит милостыню на углу ши рокого проспекта . Прежде Лалла не вполне понимала , что такое страх , потому что там , у Хартани , бояться можно было только змей да скорпионов , ну еще злых духов , зыбкими тенями притаившихся в ночи ; но здесь царит страх перед пустотой , нуждой , голодом , безым я нный страх ; он словно сочится из зловещих , вонючих подвалов , из их приоткрытых форточек , поднимается из темных дворов-колодцев , проникает в холодные , как могилы , комнаты или , подобно тлетворному ветру , мчится по широким проспектам , где без остановки , без п ередышки , день и ночь , из месяца в месяц , из года в год идут , идут , уходят , теснятся люди под неумолкающее шарканье каучуковых подошв , наполняя тяжелый воздух гулом своих слов , своих машин , своим бормотаньем и пыхтеньем. Иногда голова у Лаллы кружится так сильно , что она должна немедленно , сию же минуту , куда-нибудь сесть , и она ищет глазами , обо что можно опереться . Ее смуглая , отливающая металлом кожа становится серой , глаза тухнут , и она медленно оседает , словно опускаясь в глубокий колодец , без надежды выкарабкаться на поверхность. — Что с вами , мадемуазель ? Ну как , лучше ? Вам лучше ? Голос кричит откуда-то издалека ; прежде чем к ней возвращается зрение , Лалла чувствует , как кто-то дышит ей в лицо чесноком . Она полулежит на тротуаре , привалившись к стене. Какой-то человек держит ее за руку , склонившись над нею. — Мне лучше , уже лучше... Ей удается заговорить медленно-медленно , а может , она только мысленно произносит эти слова ? Человек помогает ей встать , подводит к террасе кафе . Собравшаяся вокруг толпа ра ссеивается , но все же Лалла слышит , как женский голос решительно объявляет : — Да она просто-напросто беременная. Человек усаживает ее за столик . Он все так же наклоняется к ней . Это маленький толстяк с рябым лицом , усатый и почти совсем лысый. — Вам надо ч его-нибудь выпить , это вас подкрепит. — Я хочу есть , — говорит Лалла . Ей все безразлично , она думает , что , как видно , сейчас умрет . — Я хочу есть , — медленно повторяет она. Человек испуган , он что-то лепечет . Он вскакивает , бежит к стойке и тут же возвраща ется с сандвичем и корзиночкой с бриошами . Лалла не слушает , что он говорит , она жадно ест — сначала сандвич , потом одну за другой все бриоши . Человек смотрит , как она ест , его пухлое лицо все еще выражает волнение . Он выпаливает несколько фраз , потом умол кает , боясь утомить Лаллу. — Когда вы вдруг упали , прямо у моих ног , не знаю , что со мной стало , до того я перепугался ! Бывало с вами раньше такое ? Или это в первый раз ? Я просто хочу сказать , это ведь ужасно , на улице столько народу , те , что шли за вами , чуть на вас не наступили и даже не остановились , это ведь ... Меня зовут Поль , Поль Эстев . А вас ? Вы говорите по-французски ? Вы ведь приезжая , правда ? Вы сыты ? Хотите , я принесу еще сандвич ? От него сильно пахнет чесноком , табаком и вином , но Лалла рада , чт о он рядом , он кажется ей славным , и в глазах ее появляется слабый блеск . Он замечает это и снова начинает говорить взахлеб , сразу за двоих , одновременно и спрашивая и отвечая : — Ну как , вы наелись ? Хотите чего-нибудь выпить ? Немножко коньяку ? Нет , пожалуй , чего-нибудь сладкого , это лучше при слабости , скажем кока ? А не то фруктового соку ? Я вас не очень утомил ? Понимаете , я в первый раз вижу , как человек падает в обморок , вот так , прямо на землю , и я , понимаете , я просто потрясен ... Я служащий ... Работаю в Почтовом ведомстве , ну вот , и , понимаете , я не привык ... словом , я хочу сказать , может , вам надо показаться врачу , хотите , я позвоню ? Он уже вскакивает с места , но Лалла качает головой , и он снова садится . Немного погодя она выпивает горячего чаю , и силы возвращаются к ней . Смуглая кожа снова приобрела медный оттенок , глаза сияют . Она встает , толстяк выводит ее на улицу. — Вы ... вы уверены , что теперь уже все в порядке ... Вы дойдете одна ? — Да-да , спасибо , — отвечает Лалла. На прощанье Поль Эстев пишет на клочке бумаги свое имя и адрес. — Если вам что-нибудь понадобится... Он пожимает Лалле руку . Ростом он не намного выше ее . Его голубые глаза все еще затуманены волнением. — До свидания , — говорит Лалла . И , не оборачиваясь , идет прочь так быстро , как только может. — — — Город кишит собаками . В отличие от нищих , они предпочитают жить в Панье , между площадью Ланш и улицей Рефюж . Лалла смотрит , когда они пробегают мимо , собаки всегда приковывают ее внимание . Тощие , со взъерошенной шерстью , они совсем не похожи , однако , на тех диких собак , что воровали в Городке кур и овец ; здешние гораздо больше и сильнее , и во всем облике их есть что-то опасное , какая-то отчаянность . В поисках пищи они роются в о всех помойках , гложут старые кости , рыбьи головы , пожирают ошметки , которые им бросают мясники . Одного пса Лалла особенно отличает . Он всегда сидит в одном и том же месте , у подножия лестницы на улицу , которая ведет к большой полосатой церкви . Пес весь ч е рный , только на шее белая полоска , спускающаяся на грудь. Зовут его не то Диб , не то Хиб , Лалла в точности не знает , но это не имеет никакого значения , ведь пес бездомный . Лалла слышала , что так его окликал на улице какой-то мальчонка . При виде Лаллы пес к ак будто радуется , он виляет хвостом , но не подходит к ней близко , да и к себе никого не подпускает . Лалла просто говорит ему несколько слов , спрашивает , как он поживает , но на ходу , не останавливаясь , а если у нее с собой какая-нибудь еда , бросает ему ку с очек. Здесь , в Панье , все более или менее знают друг друга . Не то что в остальных кварталах города , где по широким проспектам стремятся людские потоки под грохот моторов и башмаков . Здесь , в Панье , улочки короткие , извилистые , они переходят в другие улочки , переулки , проходы , лестницы , этот квартал напоминает большую квартиру с коридорами и проходными комнатами . И все же , если не считать большого черного пса по имени Диб или Хиб да нескольких ребятишек , имен которых Лалла не знает , большинство жителей , каж е тся , ее даже не замечают . Лалла бесшумно скользит от одной улицы к другой , следуя за движением солнца по небосклону , за его лучами. Быть может , здешние люди чего-то боятся ? Но чего ? Трудно сказать , они словно бы под надзором и должны следить за каждым свои м движением , за каждым словом . Но на самом деле никакого надзора за ними нет . Так , может , это оттого , что все они говорят на разных языках ? Тут есть уроженцы Северной Африки , Магриба , марокканцы , алжирцы , тунисцы , мавританцы ; есть и другие африканцы : сене г альцы , малийцы , дагомейцы ; есть и евреи из разных стран , которые всегда говорят на языке , немного отличном от языка той страны , откуда они приехали ; есть тут португальцы , испанцы , итальянцы и странные , не похожие на остальных , югославы , турки , армяне , лит о вцы . Лалла не знает , что это за народы , но так их называют в Панье , и Амма все эти названия знает . Но особенно много здесь цыган , вроде тех , что живут в соседнем доме , их так много , что невозможно упомнить , встречал ли ты их раньше , или это приехали новые ; они не любят ни арабов , ни испанцев , ни югославов ; они никого не любят , потому что не привыкли жить в таком месте , как Панье , вот и готовы в любую минуту затеять драку , даже дети , даже женщины ; по словам Аммы , они держат во рту лезвие бритвы . Иногда ночь ю обитателей Панье будит шум уличной драки . Лалла сбегает по лестнице вниз и видит : на улице в бледном свете фонаря по земле ползет человек , придерживая рукой нож , всаженный ему в грудь . Наутро по улице тянется длинный липкий след , а над ним вьются мухи. Ин огда в квартал наведываются полицейские , они оставляют свою большую черную машину у подножия лестницы и заходят в дома , в особенности в те , где живут арабы и цыгане . Есть полицейские в мундирах и фуражках , они не самые опасные ; опаснее другие — те , что ход ят в штатской одежде , в сером пиджаке и водолазке . Они стучат в дверь , громко стучат — им надо отворять немедленно — и входят в дом , не говоря ни слова , посмотреть , кто здесь живет . У Аммы полицейский усаживается на обитый искусственной кожей диван , на кот ором спит Лалла ; сейчас он его продавит , думает девушка , и вечером , когда она будет стелить постель , в том месте , где сидел полицейский , окажется дыра. — Фамилия ? Имя ? Какого племени ? Разрешение на жительство ? Разрешение на работу ? Имя нанимателя ? Номер по лиса социального страхования ? Договор с домохозяином , квитанция об оплате квартиры ? Он даже не глядит на бумаги , которые , одну за другой , ему подает Амма . Он сидит на диване и со скучающим видом покуривает сигарету . Но все же бросает взгляд на Лаллу , котор ая настороженно стоит у двери в комнату Аммы. — Это твоя дочь ? — спрашивает он у Аммы. — Племянница , — отвечает та. Полицейский берет бумаги и начинает их изучать. — Где ее родители ? — Умерли. — А-а ! — говорит полицейский . Он продолжает изучать бумаги , сло вно о чем-то раздумывая . — Она работает ? — Пока еще нет , мсье , — говорит Амма . Она говорит « мсье » , когда чего-нибудь боится. — Но она собирается работать ? — Да , мсье , если найдет работу . Девушке нелегко найти работу. — Ей семнадцать ? — Да , мсье. — Ты смотр и , приглядывай за ней , семнадцатилетней девушке тут опасно. Амма ничего не отвечает . Полицейский , полагая , что она ничего не поняла , продолжает твердить свое . Он говорит медленно , с расстановкой , и глаза его блестят , словно теперь наконец ему стало интерес но. — Гляди , чтоб твоя дочь не кончила на панели , на улице Пуа де ла Фарин . Там полно таких девчонок , как она , поняла ? — Да , мсье , — говорит Амма . Она не решается повторить , что Лалла не ее дочь. Но полицейский чувствует устремленный на него тяжелый взгляд Лаллы , и ему не по себе . На несколько секунд он умолкает , молчание становится нестерпимым . И вдруг толстяка прорвало , он говорит в бешенстве , сузив от злости глаза : — « Да , мсье , понимаю , мсье » — все так твердят , а потом в один прекрасный день твоя дочка о кажется на панели , станет десятифранковой шлюхой , тогда не хнычь , не говори , что ты , мол , не знала — я тебя предупредил. Он почти кричит , вены на его висках вздулись . Амма замирает , не двигаясь , словно оцепенев , но Лалла не испугалась толстяка . Она жестко смотрит на него , подходит к нему и говорит только : — Уходите. Полицейский глядит на нее , опешив , словно она обругала его . Вот он открыл рот , сейчас он встанет и , чего доброго , отхлещет Лаллу по щекам . Но взгляд девушки тверд как клинок , выдержать его трудн о . Полицейский рывком вскакивает , в мгновение ока исчезает за дверью и скатывается вниз по лестнице . Лалла слышит , как хлопает входная дверь . Он ушел. Амма плачет теперь , сидя на диване и закрыв руками лицо . Лалла подходит к ней , обнимает за плечи , целует в щеку , чтобы утешить. — Наверное , мне надо уехать отсюда , — говорит она ласково , как ребенку . — Правда , мне , может , лучше уехать. — Нет-нет , — возражает Амма и плачет еще пуще. Ночью , когда все вокруг погружается в сон и слышно только , как в етер рвет жестяные листы на крыше да где-то капает вода , Лалла лежит на своем диване с открытыми глазами , глядя в темноту . Она вспоминает об их доме там , в Городке , далеко-далеко , и о том , как , бывало , налетал холодный ночной ветер . Ей так хотелось бы рас п ахнуть дверь и , как когда-то , сразу очутиться под открытым небом , среди глубокой ночи , озаренной мириадами звезд . Ощутить босыми ногами твердую , стылую землю . Услышать , как потрескивает морозец , как кричат козодои , ухает сова и воют дикие собаки . Так бы и шла она одна во мраке ночи , под пение цикад , до самых каменных холмов или по тропинке в дюнах , прислушиваясь к дыханию моря. Во все глаза всматривается она в ночной мрак , словно под взглядом ее вновь может распахнуться небо , словно он способен вызвать к жи зни исчезнувшие лица , очертания железных крыш , стен из досок и картона и всех их : старого Намана , девушек у колонки , Сусси , сыновей Аммы и , главное , его , Хартани , каким он был , когда неподвижно стоял на одной ноге под знойным солнцем пустыни , закутавшись с головой в свой бурнус , безмолвный , без единого знака гнева или усталости , когда он стоял возле нее , словно в ожидании смерти , а люди из Красного Креста явились за ней , чтобы увезти с собой . Хотелось бы ей увидеть и того , кого она звала Ас-Сир , Тайна , тог о , чей далекий взгляд обволакивал ее , пронизывал до самых глубин , словно луч солнца. Но разве могут они очутиться здесь , по ту сторону моря , по ту сторону всего ? Разве могут они найти дорогу среди всех этих дорог , найти нужную дверь среди всех этих дверей ? Темнота в комнате по-прежнему непроницаема , и в ней пусто , так пусто , что образуется какой-то водоворот , он кружит , втягивая Лаллу в свою воронку . Лалла противится изо всех сил , вцепившись в диван , ее напрягшееся тело вот-вот переломится . Ей хочется крича т ь , выть , чтобы прорвать безмолвие , сбросить с себя груз ночи . Но судорожно сжатое горло не может издать ни звука , даже дышит Лалла мучительно , с трудом , со свистом , точно выпуская пар . Несколько минут , а может , несколько часов борется она с судорогой , скр у тившей ее тело . Наконец внезапно , с первым лучом зари , проникающим во двор , вихрь вдруг утихает , рассеивается . Обессиленное , расслабленное тело Лаллы обмякло на диване . Она думает о ребенке в своем чреве , и в первый раз ей становится горько при мысли о то м , что она причинила зло существу , которое от нее зависит . Она кладет ладони на живот и держит их , пока тепло ее рук не поникает до самых недр ее тела . И долго беззвучно плачет , всхлипывая совсем неслышно , плачет , как дышит. — — — Обитатели Панье — его плен ники . Быть может , они сами этого по-настоящему не сознают . Быть может , им кажется , что когда-нибудь они вырвутся отсюда , возвратятся в свои горные деревушки и топкие долины , вновь увидят тех , кого покинули , родителей , детей , друзей . Но это невозможно . Узк и е улочки , стиснутые старыми , обветшалыми стенами ; сырые , холодные комнаты , где серый воздух камнем наваливается на грудь ; душные мастерские , где девушки сидят у машинок и шьют брюки и платья ; больничные палаты ; строительные площадки ; дороги , где грохочут п невматические молотки , — все держит их в плену , в оковах , в цепях , им никогда не освободиться. Лалла наконец нашла работу . Она нанялась уборщицей в гостиницу « Сент-Бланш » на северной окраине старого города , неподалеку от широкого проспекта , где она как-то познакомилась с Радичем . Каждый день она выходит из дому ранним утром , еще до открытия магазинов . Плотно закутавшись от холода в коричневое пальто , идет она через весь город по темным улочкам , взбирается по лестницам , где со ступеньки на ступеньку стекает грязная вода . На улицах почти не видно людей — одни только взъерошенные собаки , которые роются в помойках среди отбросов . В кармане у Лаллы кусок черствого хлеба : в гостинице ее не кормят ; иногда она делится им со старым черным псом по кличке не то Диб , не то Хиб . Едва она приходит , хозяин гостиницы вручает ей ведро и половую щетку , чтобы она вымыла лестницы , хотя , по мнению Лаллы , от этого мытья никакого проку — такие они грязные . Хозяин еще не старый человек , но лицо у него желтое , глаза отекли , словно он никогда не высыпается . Гостиница « Сент-Бланш » — трехэтажный полуразрушенный дом , на первом этаже помещается похоронное бюро . В первый раз , когда Лалла переступила порог гостиницы , она порядком струхнула — еле удержалась , чтобы сразу не сбежать , ее ужаснул и грязь , холод и вонь . Но теперь она привыкла . Так же как к квартире Аммы или кварталу Панье — все дело в привычке . Надо только поплотнее сжать губы и втягивать воздух медленно и понемногу , чтобы в тебя не проник запах нищеты , болезни и смерти , который цар ит на этих лестницах , в этих коридорах и углах , населенных пауками и тараканами. Хозяин гостиницы не то турок , не то грек . Лалла в точности не знает . Дав ей ведро и щетку , он возвращается к себе на второй этаж и снова ложится в постель . Дверь в его комнату застеклена , чтобы он с постели мог наблюдать за всеми , кто приходит и уходит . Живут в гостинице только бедняки из бедняков , и одни мужчины . Североафриканцы , работающие на стройках , негры с Антильских островов , а также испанцы , у которых нет ни семьи , ни д ома , и они поселяются здесь в надежде со временем подыскать что-нибудь получше . Но потом привыкают и остаются , а частенько и вовсе возвращаются на родину , так и не найдя ничего подходящего , потому что квартиру снять дорого , да к тому же обитатели города н е желают сдавать жилье таким съемщикам . Вот они и живут в гостинице « Сент-Бланш » , по двое — по трое в комнате , не зная друг друга . Каждое утро перед уходом на работу они стучат в застекленную дверь к хозяину и платят ему за ночь вперед. Протерев грязные сту пени лестницы и липкий линолеум в коридорах , Лалла скребет щеткой уборные и единственную душевую , хотя и там грязь лежит таким плотным слоем , что даже жесткие волосы щетки не могут ее соскоблить . Потом она прибирает в комнатах : вытряхивает окурки , выметае т крошки и пыль . Хозяин дает ей свои ключи , и она ходит из комнаты в комнату . Гостиница в это время пуста . В комнатах убрать недолго : обитатели их почти нищие , весь их скарб — картонный чемодан , полиэтиленовый мешок с грязным бельем да кусок мыла в газетной бумаге . Иногда на столе лежит конверт с фотографиями . Лалла вглядывается в полустертые лица на глянцевой бумаге , в нежные личики детей и женщин , видные смутно , как сквозь туман . Иногда здесь валяются и письма в грубых конвертах , порой ключи , пустые кошел ь ки , сувениры , купленные на толкучке у старого порта , пластмассовые игрушки для детей , изображенных на расплывчатых снимках . Лалла долго разглядывает все эти предметы , перебирает их мокрыми руками , смотрит на хрупкие сокровища , и кажется , что , замечтавшись, она вот-вот проникнет в мир тусклых фотографий , услышит голоса и смех изображенных на них людей , увидит свет их улыбок . Но очарование быстро рассеивается , Лалла продолжает подметать комнату , убирает крошки наспех проглоченной еды , восстанавливая унылую , с ерую безликость , на мгновение нарушенную игрушками и фотографиями . Иногда на неубранной постели Лалла находит журнал с непристойными снимками : голые женщины с раздвинутыми ляжками , с тяжелыми , набухшими , точно огромные апельсины , грудями ; женщины с ярко н а крашенными губами , с пристальным взглядом подведенных синевой или зеленью глаз , с белокурыми или рыжими волосами . Страницы измятые , слипшиеся , снимки стертые , грязные , словно их подобрали на улице , из-под ног у прохожих. Лалла рассматривает журналы , и серд це у нее начинает биться чаще от горестной тоски ; тщательно расправив страницы и водворив на место обложку , словно это еще одно драгоценное воспоминание , она оставляет журнал на прибранной постели. Когда Лалла делает уборку на лестницах и в комнатах , она н е встречает ни души . Она не знает в лицо постояльцев , да и они , торопясь по утрам на работу , проходят мимо , не глядя на нее . К тому же Лалла одевается так , чтобы ее не замечали . Под коричневым пальто на ней серое платье Аммы , доходящее почти до щиколоток. Голову она подвязывает большим платком , а на ногах у нее черные босоножки на резине . В темных гостиничных коридорах , устланных грязновато-бордовым линолеумом среди заляпанных дверей ее черно-серый , едва различимый силуэт похож на ворох тряпья . Знают ее то л ько хозяин гостиницы да дежурящий до утра ночной сторож , высокий и очень худой алжирец с суровым лицом и прекрасными , как у Намана-рыбака , зелеными глазами . Он всегда здоровается с Лаллой по-французски и говорит ей несколько ласковых слов , и , поскольку ег о глубокий голос звучит с такой церемонной вежливостью , Лалла улыбается ему в ответ . Быть может , только он один здесь замечает , что Лалла — молодая девушка , единственный , кто , несмотря на унылую , темную одежду , рассмотрел прекрасное смуглое лицо и лучистые глаза . Для других она словно бы и не существует. Лалла заканчивает уборку в гостинице , когда солнце стоит еще высоко в небе . И она идет по широкому проспекту к морю . В это мгновение она забывает обо всем , словно все стирается у нее в памяти . По тротуарам п роспекта так же стремительно течет толпа , все так же спешит к чему-то неведомому . Вот мужчины в очках с зеркальными стеклами , они шагают торопливыми широкими шагами , а им навстречу идут бедняки в поношенной одежде , с настороженным , как у лисиц , взглядом . В от стайки девушек в облегающих нарядах , они постукивают каблучками — цок-цок . Машины , мотоциклы , велосипеды , грузовики , автобусы мчатся на бешеной скорости к морю или к центру города , в них сидят мужчины и женщины , как две капли воды похожие друг на друга. Лалла идет по тротуару , она видит все это : суету , очертания предметов , игру света , и все это проникает в нее , вихрем кружит в ней . Она голодна , она устала от работы в гостинице , и все же ей хочется шагать и шагать , чтобы вобрать побольше света , чтобы изг н ать сумрак , угнездившийся где-то внутри . По проспекту гуляет порывистый и холодный зимний ветер , вздымает пыль , гонит обрывки старых газет . Лалла прикрывает глаза и идет , слегка нагнувшись вперед , как когда-то в пустыне , к источнику света в конце проспект а. Когда она доходит до порта , она совсем как пьяная , пошатывается на краю тротуара . Здесь ветер кружит на свободе , гонит перед собой воду , хлопает снастями . Свет струится не отсюда , а откуда-то издалека , из-за горизонта , с юга , и Лалла идет вдоль набережны х к морю . Вокруг нее гудят голоса и моторы , но она их не замечает . То бегом , то шагом спешит она к высокой полосатой церкви , потом еще дальше и наконец добирается до заброшенной части набережной , туда , где ветер взметает цементную пыль. Тут вдруг сразу нас тупает тишина , словно она и впрямь оказалась в пустыне . Перед ней тянется белая полоса набережных , освещенных ярким солнцем . Лалла медленно бредет мимо огромных грузовых судов под стрелами подъемных кранов , между рядами красных контейнеров . Здесь нет ни л ю дей , ни моторов — только белый камень и цемент да темная вода доков . Выбрав защищенный от ветра уголок между двумя рядами контейнеров , покрытых синим брезентом , она садится здесь , спрятавшись от ветра , чтобы , глядя на воду , съесть кусок хлеба с сыром . Иног да мимо нее с криком пролетают большие морские птицы , и Лалла вспоминает о своей любимой ложбине в дюнах и о белой птице , заколдованном морском принце . Она угощает хлебом чаек , а иногда к ней слетаются также и голуби . Здесь всегда тихо , никто ни разу не п о тревожил ее . Только изредка пройдет с удочкой рыбак в поисках места , где хорошо клюет , но он разве что мимоходом покосится на Лаллу и идет себе дальше . Или какой-нибудь мальчонка , заложив руки в карманы , пробежит мимо , подкидывая ногой ржавую консервную б а нку. Лалла чувствует , как солнечные лучи мало-помалу проникают в нее , заполняют ее душу , изгоняют все , что там было темного и печального . Она забывает о доме Аммы , об угрюмых дворах , где течет мыльная вода , в которой стирали белье . Забывает гостиницу « Сент -Бланш » и даже все эти улицы , проспекты и бульвары , по которым неустанно и шумно снуют люди . Она становится словно бы частицей поросшего лишайником и мхом утеса , такая же неподвижная , бездумная , как бы расширившаяся от солнечного тепла . Иногда она даже зас ыпает , привалившись к синему брезенту и уткнув подбородок в колени , и ей снится , будто она плывет на корабле по глади моря на другой конец света. Грузовые суда медленно скользят по черной воде порта . Они выходят из доков в открытое море . Лалла любит бежать по набережным , провожая их как можно дальше . Прочитать название на борту судна она не может , но разглядывает флаги , пятна ржавчины на обшивке , изогнутые грузовые стрелы , похожие на антенны , трубы , на которых нарисованы звезды , кресты , квадраты и солнце . В переди грузовых судов , переваливаясь с боку на бок , словно какое-то насекомое , идет лоцманское судно ; выйдя в открытое море , пароход дает один или два гудка , чтобы попрощаться. Хороша и вода в порту . Лалла часто садится у причальной тумбы , свесив над водой ноги . И смотрит на радужные пятна , нефтяные облака , то и дело меняющие форму , и на всякую всячину , всплывающую на поверхность : бутылки из-под пива , апельсиновую кожуру , полиэтиленовые мешочки , куски дерева и обрывки веревки — и странную коричневатую пену, неизвестно откуда взявшуюся , которая кромкой слизи оседает вдоль набережных . За кормой каждого проходящего судна плещется струя воды , волны разбегаются в стороны , бьются о стены набережной . Временами налетает вдруг резкий ветер , он морщит воду в доках , в ы зывает рябь на поверхности , мутит отражения кораблей. Иногда зимой , в солнечные дни , к Лалле приходит Радич-побирушка . Он медленно идет вдоль набережных , но Лалла еще издали узнаёт его , выбирается из своего убежища за брезентом и свистит , заложив пальцы в рот , как пастухи в краю Хартани . Паренек бежит к ней , они садятся рядом у причала и молча смотрят на воду. Потом Радич показывает Лалле то , чего она никогда не замечала : на поверхности черной воды от маленьких бесшумных взрывов расходятся волны . Сначала Ла лла подняла голову кверху , решив , что это дождевые капли . Но нет , небо чистое . Тогда она поняла : это пузырьки , поднимающиеся со дна , они лопаются на поверхности . И вот приятели уже вместе любуются извержениями пузырьков. — Гляди-гляди , вон там ! — А вот еще , гляди ! — А теперь здесь !.. Откуда берутся эти пузырьки ? Радич уверяет , будто их выдыхают рыбы , но Лалла думает , что скорее уж растения , и вспоминает таинственные водоросли , которые медленно колышутся на дне порта. Потом Радич вынимает спичечный коробок . Он говорит , что ему охота покурить , но на самом деле ему нравится не курить , а зажигать спички . Когда у него заводится немного собственных денег , он покупает в табачном киоске большой коробок спичек , на котором нари с ована танцующая цыганка . Потом садится в каком-нибудь укромном уголке и одну за другой зажигает спички . Он чиркает ими быстро-быстро — просто ради удовольствия видеть , как , шипя , точно ракета , вспыхивает маленькая красная головка , а потом на конце деревянн ой палочки под защитой его ладоней пляшет красивое оранжевое пламя. В порту очень ветрено , Лалле приходится распахнуть полы своего пальто , образовав что-то вроде палатки , едкий запах фосфора щекочет ей ноздри . Каждый раз , когда Радич чиркает спичкой , оба х охочут во все горло и по очереди пытаются удержать в руке маленькую деревянную палочку . Радич учит Лаллу , как сделать так , чтобы спичка сгорела дотла : надо облизать пальцы и взять ими обугленный кончик . Когда Лалла берет спичку за еще краснеющий кончик , р а здается тихое шипенье , уголек обжигает большой и указательный пальцы , но жжение это приятное . Лалла смотрит , как пламя пожирает спичку , а уголек извивается словно живой. Потом они выкуривают вдвоем одну сигарету , прислонившись к синему брезенту и глядя вда ль , туда , где в порту темнеет вода , а небо цвета цементной пыли. — Сколько тебе лет ? — спрашивает Радич. — Семнадцать , но скоро будет восемнадцать , — отвечает Лалла. — А мне в будущем месяце четырнадцать , — говорит Радич. Он задумывается , сдвинув брови. — А ты ... ты уже спала с мужчиной ?.. Лалла удивилась его вопросу. — Нет , то есть да , а почему ты спрашиваешь ? Радич так глубоко задумался , что забыл передать сигарету Лалле , он выпускает одну струйку дыма за другой , но не затягивается. — А я еще нет , — говор ит он. — Ты про что ? — Я еще не спал с женщиной. — Тебе еще рано. — Ничего подобного ! — возражает Радич . Волнуясь , он слегка заикается . — Ерунда ! Все мои приятели уже спали с женщинами , а некоторые даже завели себе подружек , и они надо мной смеются : говоря т , будто я педик , потому что у меня нет женщины. Он снова задумался , попыхивая сигаретой. — А мне наплевать на то , что они болтают . По-моему , нехорошо спать с женщиной просто так , ну для форсу , для потехи . Все равно как с сигаретами . Знаешь , я никогда не к урю при других , там , в ночлежке . Вот они и думают , что я вообще не курю , и смеются надо мной . Они просто не знают , но мне наплевать , я и не хочу , чтобы они знали. Теперь он снова передает сигарету Лалле . От окурка почти ничего не осталось . Лалле хватает ра зок затянуться , и она давит окурок о землю. — Знаешь , а у меня будет ребенок. Она сама не знает , зачем сказала это Радичу . Он долго глядит на нее , ничего не отвечая . Глаза его потемнели , потом вдруг опять засияли. — Вот и хорошо , — серьезно говорит он . — О чень хорошо , я очень рад. Он так обрадовался , что не может усидеть на месте . Встает , прохаживается у воды , а потом возвращается к Лалле. — Придешь ко мне в гости , туда , где я живу ? — Если хочешь , приду , — отвечает Лалла. — Только это далеко , надо ехать на автобусе , а потом долго идти до резервуаров . Когда захочешь , мы поедем вместе , а то ты заблудишься. И он убегает . Солнце садится , оно почти касается крыш больших домов за набережными . Грузовые суда , похожие на большие ржавые скалы , стоят все так же неподви жно , а мимо них , описывая круги над мачтами , медленно пролетают чайки. — — — Бывают дни , когда Лалле слышится голос ст раха . Трудно объяснить , что это такое . Словно бьют чем-то тяжелым по железу , и еще какой-то глухой гул , который слышишь не ухом , а ступнями ног , но отдается он во всем теле . Быть может , это говорит одиночество , и еще голод , всеобъемлющий голод — по ласке , по свету , по песням. Когда , окончив работу в гостинице « Сент-Бланш » , Лалла выходит за порог , на нее обрушивается с неба слишком яркий солнечный свет , и ее шатает . Она как можно глубже втягивает шею в воротник своего коричневого пальто , а голову до самых бр овей обматывает серым платком тетки , но все-таки не может укрыться от слепящей белизны неба , от пустоты улиц . Дурнота поднимается откуда-то из живота , подступает к горлу , наполняет рот горечью . Лалла быстро присаживается где попало , не пытаясь понять , что с ней , ни о чем не думая , не обращая внимания на прохожих , — она боится снова упасть в обморок . Изо всех сил борется она с дурнотой , пытаясь утишить сердцебиение , смирить буйство в своем чреве . Она кладет обе руки на живот , чтобы ласковое тепло ее ладоней через платье проникло внутрь и младенец почувствовал его . Так она помогала себе раньше , когда ее одолевали мучительные боли в низу живота , словно какой-то зверь терзал ее внутренности . А потом она начинает раскачиваться взад и вперед , сидя на краю тротуар а , рядом со стоящими вдоль него машинами. Люди идут мимо , не останавливаясь . Они немного замедляют шаг , точно хотят подойти , но , когда Лалла поднимает голову , в ее глазах такая мука , что они в страхе спешат прочь. Через некоторое время боль под ее ладонями утихает . Грудь начинает дышать свободнее . Несмотря на холод , Лаллу бросает в пот , влажное платье прилипает к спине . Наверное , это и есть голос страха , тот , что слышишь не ухом , а чувствуешь ступнями ног и всем телом , тот , что опустошает улицы города. Лалла идет в старый город , медленно поднимается по щербатым ступеням лестницы , по которой стекает вонючая вода . На верху лестницы она сворачивает налево , потом шагает по улице Бон-Жезю . Старые , облупившиеся стены исписаны мелом — непонятными , полустершимися бук вами , рисунками . Тротуар весь в красных пятнах , похожих на пятна крови , там копошатся мухи . Красный цвет отдается в голове Лаллы гудением пароходной сирены , он свистит , он просверливает черепную коробку , опустошает мозг . Медленно , с усилием , перешагивает Л алла через первое красное пятно , через второе , через третье . Среди красных пятен белеют какие-то странные предметы : хрящи , сломанные кости , кожа ; в голове у Лаллы гудит все сильнее . Она пытается бежать бегом по склону уходящей вниз улицы , но по мокрым кам н ям бежать скользко , особенно когда обувь на резине . На улице Тимон старые стены тоже исчерканы мелом — какие-то слова , а может , имена . Дальше изображена голая женщина , с грудями , похожими на глаза , и Лалле вспоминаются порнографические журналы на неубранно й кровати в номере гостиницы . А еще дальше , на старой двери , нарисован мелом огромный фаллос , похожий на гротескную маску. Лалла продолжает свой путь едва дыша . Холодный пот струится у нее по лбу , по спине , стекает на поясницу , щиплет под мышками . В этот ч ас улицы безлюдны , только взъерошенные собаки , ворча , гложут кости . Окна , почти вровень с землей , забраны решетками , металлическими сетками . А те , что повыше , наглухо закрыты ставнями , дома кажутся необитаемыми . Из отдушин подвалов , темных окон тянет холо д ом смерти . Смерть словно обдает улицу своим тлетворным дыханием , оно заполняет каждую зловонную выбоину у подножия стен . Куда идти ? Лалла снова медленно бредет вперед , еще раз сворачивает направо , где высится старый дом . Лалле всегда немного страшно , когд а она глядит на его большие окна , забранные решетками : ей кажется , что это тюрьма , где некогда умирали люди , говорят даже , будто ночью из-за решеток порой слышатся стоны узников . Лалла медленно спускается вниз по всегда безлюдной улице Пистоль , потом прохо д ит мимо старой богадельни , пытаясь разглядеть над серым каменным порталом полюбившийся ей странный розовый купол . Иногда она присаживается здесь у порога какого-нибудь дома и , забыв обо всем , долго любуется куполом , похожим на облако , пока какая-нибудь же н щина не подойдет к ней , не спросит , что она тут делает , и не прогонит ее прочь. Но сегодня даже розовый купол внушает ей страх , словно за узкими окнами притаилась угроза или словно это гробница . Не оглядываясь , она торопливо идет прочь и тихими улочками вн овь спускается вниз , к морю . Под порывами ветра хлопает белье : большие белые простыни с обтрепанными краями , детская и мужская одежда , голубое и розовое женское исподнее . Лалле неприятно на него смотреть , оно словно обрисовывает невидимые тела , ноги , груд и , какие-то обезглавленные останки . Она бредет по улице Родийа , здесь опять тянутся низкие окна , забранные сетками и решетками , за ними томятся в плену взрослые и дети . По временам до Лаллы доносятся обрывки разговоров , звон посуды или стук кастрюль , а ино г да гнусавая музыка , и она думает обо всех тех , кто заточен в холоде и мраке этих комнат с тараканами и крысами , обо всех тех , кто больше не увидит солнечного света , не вдохнет свежего ветра. Вот здесь , в комнате за почерневшими и треснувшими стеклами , живе т толстая женщина-калека , она живет одна с двумя тощими кошками и вечно рассказывает о своем саде , о своих розах и деревьях , о высоком лимонном дереве , приносящем вкуснейшие в мире лимоны , а у самой нет ничего , кроме холодного темного угла да двух слепых к ошек . А здесь ютится Ибрагим , старый солдат из Орана , который сражался с немцами , с турками и сербами и в ответ на расспросы Лаллы не устает повторять названия мест , где происходили бои : Салоники , Варна , Бяла . Но разве и ему не суждено умереть в капкане о б лупившегося дома , где лестница такая темная и скользкая , что он спотыкается на каждой ступеньке , а стены стискивают его худую грудь , словно насквозь промокшее пальто ? А тут живет испанка с шестью ребятишками , все они спят вповалку в одной комнате с узким о концем и вечно рыщут по Панье , оборванные , бледные , голодные . А в этом доме , по которому проходит огромная трещина и на стенах словно выступает болезненный пот , живут больные муж с женой , они так громко кашляют , что Лалла иногда вздрагивает по ночам , слов н о и впрямь может через все стены услышать их кашель . И еще чета иностранцев : муж — итальянец , жена — гречанка , он каждый вечер напивается и жестоко избивает жену , молотит кулаками по голове , бьет ни с того ни с сего , даже не со зла , а просто потому , что он а рядом и смотрит на него заплаканными глазами и лицо ее отекло от усталости . Лалла ненавидит итальянца ; вспоминая о нем , она стискивает зубы , и в то же время ей внушает страх молчаливое , безнадежное отчаяние этого запоя и эта покорность жены , потому что и ми пропитан каждый камень , каждое пятно на проклятых улицах этого города , каждый рисунок на стенах Панье. Повсюду здесь царят голод , страх , зябкая бедность , повсюду здесь — старые , отсыревшие лохмотья , старые , увядшие лица. Улица Панье , улица Було , переуло к Буссену — везде те же облупленные стены , дома , верхние этажи которых уходят в холодное небо , а внизу застаивается зеленая вода и гниют кучи отбросов . Здесь нет ни ос , ни мушек , которые свободно пляшут в воздухе среди золотых пылинок . Одни только люди , кр ысы и тараканы — все те , кто ютится в дырах , лишенных света , воздуха , неба . Лалла кружит по улицам , как старый лохматый черный пес , не находя покоя . Потом присаживается ненадолго на ступеньках лестницы у стены , за которой растет единственное в этой части г орода старое дерево , благоухающее фиговое дерево . И она вдруг вспоминает о дереве , которое любила у себя на родине , о дереве , у которого старый Наман чинил свои сети и рассказывал истории . Но она , как старый , усталый пес , не может долго оставаться на одно м месте . Она вновь бредет по темному лабиринту улочек , а тем временем солнце опускается все ниже . Потом она присаживается на скамье в маленьком сквере , где обычно играют дети . Бывают дни , когда Лалла с удовольствием смотрит , как малыши топают вперевалочку, растопырив руки , на нетвердых ногах . Но сейчас здесь совсем уж темно , и только старая темнокожая женщина в широком пестром платье сидит на одной из скамеек . Лалла садится рядом с ней и пытается вызвать ее на разговор : « Вы живете здесь ? А откуда вы приехали ? Из какой страны ? » Старуха смотрит на нее непонимающим взглядом , потом , испугавшись , прикрывает лицо подолом пестрого платья. За сквериком , в глубине площади , стена дома , хорошо знакомая Лалле . Лалла знает каждое пятно на ее штукатурке , каждую трещину , ка ждый ржавый подтек . На самом верху торчат черные раструбы дымоходов и водостоков . Под крышей — маленькие окошки без ставен , с грязными стеклами . Ниже комнатки старухи Иды на веревке висит белье , заскорузлое от дождя и пыли . Еще ниже — окна цыган . Большая ч асть стекол выбита , кое-где не осталось даже рам — просто зияют черные дыры , похожие на пустые глазницы. Лалла пристально глядит на эти темные провалы и вновь ощущает холодное и жуткое присутствие смерти . Она дрожит . Зловещая пустота царит на этой площади, вихрь пустоты и смерти вырывается из этих окон , кружит вокруг домов . На скамье рядом с ней , не шевелясь и не дыша , замерла старая мулатка . Лалле видны только ее исхудалые руки со вздутыми , похожими на веревки венами и длинными , испачканными хной пальцами, которые придерживают подол платья у щеки , обращенной к Лалле. Быть может , здесь тоже таится западня ? Лалле хочется вскочить и убежать , но ее словно пригвоздило к скамье , как бывает в кошмарном сне . Мало-помалу город обволакивается сумраком , тень заполняет площадь , затопляет все ее уголки , все трещины , вливается в окна с выбитыми стеклами . Становится холодно , Лалла плотнее закутывается в коричневое пальто , подняв воротник до самых глаз . Но холод проникает сквозь резиновые подошвы ее босоножек , поднимается п о ногам к бедрам , к пояснице . Лалла закрывает глаза , чтобы собраться с силами и выстоять , чтобы не видеть больше этого смерча пустоты в скверике , где под слепыми глазницами окон брошены детские игрушки. Когда она открывает глаза , рядом с ней никого нет . Ла лла и не заметила , как ушла старуха мулатка в пестром платье . Как ни странно , небо и земля стали светлее , словно ночь отступила. И снова Лалла кружит по безмолвным улочкам . Спускается по лестницам , изувеченным отбойными молотками . Холод метет мостовую , гре мит железными крышами сараев , где свалены инструменты. Выйдя к морю , Лалла обнаруживает , что день еще длится . Большое светлое пятно сияет над собором , между его башнями . Лалла бегом перебегает проспект , не обращая внимания на мчащиеся машины , которые сигна лят гудками , мигают фарами . Она медленно подходит к высокой паперти , поднимается по ступеням и идет между колоннами . Она вспоминает , как в первый раз пришла в собор . Тогда ей стало страшно : он был большой и одинокий , как утес . Но потом Радич-побирушка пок а зал ей , где ночует летом , когда с моря долетает ласковое дыхание ветерка . Он показал ей , откуда можно увидеть , как ночью в порт входят грузовые суда с красными и зелеными огнями . И еще показал , откуда между колоннами на паперти видны луна и звезды. Но в эт от вечер на паперти пусто . Бело-зеленый камень холоден как лед , под сводами собора царит давящее безмолвие , нарушаемое лишь отдаленным шуршаньем автомобильных шин да шорохом летучих мышей под сводами . Голуби , почти сплошь усеявшие карнизы , уже спят , тесно прижавшись друг к другу. Лалла присаживается на ступени в тени каменной балюстрады . Она смотрит на плиты в пятнах птичьего помета , на пыльную землю перед папертью . Резкий ветер со свистом прорывается сквозь прутья решетки . Здесь так же одиноко , как на кора бле в открытом море . От этого одиночества болит сердце , сжимает горло и виски , все звуки обретают какое-то странное эхо и вдали на улицах вздрагивают огоньки. Позже , когда становится совсем темно , Лалла возвращается в центр города . Она минует площадь Ланш, где у дверей баров толпятся мужчины , и , держась за двойные железные перила , которые ей так нравятся , поднимается по улице Аккуль . Но даже здесь не рассеивается тоска , преследует ее , словно огромная ощетинившаяся собака с голодными глазами , которая бродит вдоль сточных канав в поисках кости . Конечно , в этом виноват голод , голод , от которого сводит живот и звенит в голове , но это всеобъемлющий голод , когда ты изголодался по всему , по всему , в чем тебе отказано , что для тебя недоступно . Уже давно-давно люди н е могут утолить этот голод , давно не знают они ни отдыха , ни счастья , ни любви ; только и есть у них что холодные подвальные комнатушки , где туманом сгустилась злая тоска ; только и есть что эти мрачные улочки , по которым бегают крысы , стекает гнилая вода и громоздятся горы нечистот . Только и есть у них что горькое горе. Идя по узким желобкам улочек Рефюж , Мулен , Бель-Экюэль , Монбрион , Лалла смотрит на груды отбросов , словно вынесенных на берег морем : ржавые консервные банки , старые бумаги , обломки костей , гн илые апельсины , овощи , тряпки , разбитые бутылки , куски резины , крышки от бутылок , мертвые птицы с вырванными крыльями , раздавленные тараканы , пыль , мусор , гниль . Это всё приметы одиночества , запустения , словно люди уже покинули этот город , этот мир , отдав их на растерзание болезням , смерти , забвению . Словно в мире осталось всего несколько несчастных , которые всё еще живут в готовых рухнуть домах , в квартирах , уже сейчас похожих на могильные склепы , где в зияющие провалы окон вливается пустота и ночной холо д , от которого сжимает грудь и мутнеют глаза стариков и детей. Лалла идет все дальше среди развалин , перешагивая через кучи обвалившейся штукатурки . Она сама не знает , куда идет . По нескольку раз проходит она одной и той же улицей , кружит у высоких стен гор одской больницы . Быть может , Амма сейчас там , в большой подвальной кухне с грязными окнами , протирает намотанной на палку тряпкой черные плиты , которые никогда ничем не отмыть . Лалла ни за что больше не вернется к Амме , никогда . Она кружит по темным улочк а м , а тем временем ветер стих , накрапывает мелкий дождь . Мелькают прохожие — черные силуэты без лиц , тоже словно заблудившиеся . Лалла прячется , пропуская их , хоронится в дверных проемах , скрывается позади машин на стоянке . А когда улица снова пустеет , продо лжает бесшумно идти , усталая , одурманенная , сонливая. Но спать она не решается . Где может она забыться сном , расслабиться ? Ночной город полон опасностей , тревога не дает уснуть бедным девушкам так безмятежно , как спят дети богачей. Слишком много звуков в н очной темноте , это подают голос страх , голод , одиночество . Разносятся пьяные крики бродяг в ночлежках , шумят арабские кафе , где не умолкает заунывная музыка и тягучий смех любителей гашиша . Ужасный звук — это сумасшедший муж молотит кулаками жену , а она сн ачала пронзительно кричит , а потом только всхлипывает и стонет . Теперь Лалла отчетливо слышит все эти звуки , словно они никогда не умолкали . Особенно один звук преследует ее , куда бы она ни шла , от него раскалывается голова и все нутро переворачивается , о н не устает напоминать о несчастье — это по ночам кашляет ребенок в соседнем доме , быть может сын туниски , бледной толстухи с зелеными , немного безумными глазами ? А может , это кашляет другой ребенок в дальнем доме через несколько улочек , и еще один откликае тся ему в другом доме , на мансарде с обвалившимся потолком , и еще один , которому не спится в его ледяной постели , и еще один — словно десятки , сотни больных детей кашляют по ночам одинаковым хриплым кашлем , разрывающим горло и бронхи . Лалла останавливается , прислонившись спиной к какой-то двери , и закрывает уши ладонями , прижимая их изо всех сил , чтобы не слышать лающего кашля детей в холодной ночи , кашля , идущего от дома к дому. Чуть дальше , на повороте улицы , виден внизу , словно с балкона , разветвленный , как дельта реки , перекресток , куда сходится много улиц , где мигают и слепят огни . Лалла спускается по лестнице с холма и через проход Лоретт выходит в громадный двор , окруженный почерневшими от дыма и нищеты стенами , где гремит радио и гудят людские голос а . На мгновение она останавливается , повернув лицо к окнам , словно кто-то должен там появиться . Но слышен лишь бездушный голос радио , оно что-то орет , а потом медленно повторяет одну и ту же фразу : « Под эту музыку на сцену выходят боги ! » Лалла не понимает , что это значит . Бездушный голос перекрывает детский кашель , крики пьяниц и всхлипывание женщины . Вот еще один проход , темный , словно коридор , — и ты на бульваре. Здесь на мгновение страх и печаль оставляют Лаллу . По тротуару , блестя глазами , размахивая рук ами , постукивая каблуками по бетонным плитам , покачивая бедрами , шурша прилипающей к телу одеждой , спешат толпы людей . По мостовой катят легковые машины , грузовики , мотоциклы с зажженными фарами , вспыхивают и гаснут огни витрин . Толпа увлекает Лаллу за со б ой , и та уже не думает о себе , чувствует себя такой опустошенной , словно ее вообще больше нет на свете . Вот поэтому-то ее так тянет на широкие проспекты , ей хочется затеряться в людских волнах , плыть по течению. Сколько тут света ! Шагая все вперед , Лалла любуется яркими огнями . Синие , красные , оранжевые , фиолетовые огни , огни неподвижные , и бегущие , и пляшущие , как пламя спички . Лалле вспоминается звездное небо в необозримой ночной пустыне , когда она лежала на пе с ке рядом с Хартани и они так тихо дышали , словно их тела слились в одно . Но вспоминать тяжело . Надо идти по этим улицам , идти вместе с другими , словно ты знаешь , куда идешь , хотя нет конца пути и нет убежища в ложбине у дюн . И однако надо идти , чтобы не у п асть , чтобы тебя не затоптали другие. Лалла доходит до конца проспекта , потом идет вверх по другому проспекту , а после по третьему . И всюду горят огни , не умолкает людской гомон и рев моторов . И вдруг ее снова охватывает страх и тоска , словно шорох шин и ш уршание шагов описывают огромные концентрические круги вокруг какой-то гигантской воронки. И вновь Лалла видит их : они повсюду , они сидят , привалившись к старым , почерневшим стенам , скорчившись на земле среди экскрементов и нечистот , нищие , слепые старики с протянутой рукой , молодые женщины с потрескавшимися губами , прижимающие к дряблой груди ребенка , девочки в лохмотьях со струпьями на лице , цепляющиеся за одежду прохожих , старухи с темными как сажа лицами , с торчащими космами волос — все те , кого голод и холод выгнал из их трущоб , кого , как отбросы , вынесло волной на поверхность . Вот они здесь , в самом центре равнодушного города , среди опьяняющего гула моторов и голосов , мокнущие под дождем , продуваемые ветром ; они кажутся еще более уродливыми и обездоле н ными в зловещем электрическом свете . Потерянным взглядом провожают они прохожих , отводят свои влажные и печальные глаза , а потом вновь неотступно следят за тобой каким-то собачьим взглядом . Лалла медленно проходит мимо нищих , она смотрит на них , и сердце е е сжимается : при виде этих отверженных ее вновь затягивает в воронку чудовищной пустоты . Лалла идет так медленно , что какая-то нищенка успевает схватить ее за полу пальто и пытается притянуть к себе . Лалла отбивается , силой отрывает пальцы , вцепившиеся в п альто ; с жалостью и ужасом глядит она в опухшее от пьянства , покрасневшее от холода лицо молодой еще женщины , в голубые , почти прозрачные , незрячие глаза , со зрачком не больше булавочной головки. « Иди сюда ! Иди ! » — твердит нищенка , а Лалла пытается оторват ь от себя пальцы с обломанными ногтями . Наконец страх берет верх , Лалла вырывает полу своего пальто из рук бродяжки и спасается бегством , другие нищие гогочут , а слепая , приподнявшись в ворохе своего тряпья , осыпает Лаллу бранью. С бьющимся сердцем бежит Л алла по проспекту , наталкиваясь на прохожих , на тех , кто гуляет , входит в кафе или кино или выходит оттуда ; тут и мужчины в вечерних костюмах , которые возвращаются после банкета — лица их лоснятся оттого , что они переусердствовали , налегая на еду и питье , — и надушенные юнцы , и парочки , и отпускники-военные , и чернокожие курчавые иностранцы , которые лопочут что-то непонятное и , хохоча , пытаются на ходу схватить ее за руку. В кафе не умолкая гремит музыка , навязчивая , дикая музыка , от которой глухо гудит зем ля и содрогается тело , которая отдается в животе , давит на барабанные перепонки . Из кафе и баров неизменно вырывается одна и та же музыка , которая вместе с мерцанием неоновых трубок , с красными , зелеными , оранжевыми огнями бьется о стены , о столики , о нак р ашенные лица женщин. Как долго бредет Лалла среди этих вихрей , среди этой музыки ? Она не знает . Много часов , а быть может , много ночей — ночей , не прерываемых светом дня . Она вспоминает о широких каменных плато , одетых ночною тьмой , о нагромождениях острых как нож камней , о заячьих и змеиных тропах , залитых лунным светом , и озирается вокруг , словно надеясь увидеть все это . Увидеть Хартани в его грубошерстном бурнусе , со сверкающими на черном лице глазами , с медленными , плавными , как у антилоп , движениями . Н о вокруг только этот проспект , и еще тот , и эти перекрестки , и всюду лица , глаза , губы , крикливые голоса , слова , гул . Рычание моторов и вой клаксонов , резкие вспышки фар . Неба не видно , словно землю затянуло бельмом . Разве они могут прийти сюда , Хартани и тот Синий Воин пустыни , Ас-Сир , Тайна , как она звала его когда-то ? Им не разглядеть ее сквозь это бельмо , отделяющее город от неба . Не узнать среди всех этих лиц , тел , легковых машин , грузовиков , мотоциклов . Даже голос ее они не расслышат в гомоне других р азноязыких голосов , в грохоте музыки , от которой дрожит и гудит земля . Вот почему Лалла больше не ищет их , не говорит с ними , словно они исчезли навсегда , словно они умерли для нее. Ночью нищие проникли и сюда , в самое сердце города . Дождь перестал , ночь т акая белая , далекая ; уже пробило полночь . Прохожие попадаются редко . Они входят к кафе и бары , а выйдя оттуда , вихрем уносятся на своих машинах . Лалла сворачивает направо , в узкую улочку , идущую чуть в гору , и бредет по ней , прячась за машинами у обочины. На противоположном тротуаре она замечает каких-то мужчин . Они стоят неподвижно , не разговаривая друг с другом . Они смотрят в ту сторону , где вход в гнусный на вид дом , приоткрытая маленькая зеленая дверь , а за ней освещенный коридор. Лалла тоже остановилас ь и , спрятавшись за машиной , смотрит . Сердце ее учащенно бьется , на улице повеяло тоскливой пустотой . Словно грязная крепость , высится дом с окнами без ставен , завешенными газетной бумагой . Некоторые из окон освещены зловещим резким светом или странным ме р цающим огоньком цвета крови . Дом кажется неподвижным многоглазым великаном — одни глаза открыты , другие спят , — великаном , исполненным злой силы , который вот-вот сожрет ожидающих на улице человечков . Лаллу охватывает такая слабость , что она опирается о куз ов машины , дрожа всем телом. По улице рыщет ветер зла ; это он опустошает город , порождает в нем страх , бедность и голод ; это он завивается вихрем на площадях , наваливается тяжелым безмолвием на одинокие каморки , где задыхаются дети и старики . Лалла ненавид ит этот ветер , ненавидит великанов с открытыми глазами , утвердивших свою власть над городом для того лишь , чтобы пожирать всех этих мужчин и женщин и перемалывать их в своем чреве. И вдруг маленькая зеленая дверь распахивается настежь , и на тротуаре появля ется женщина . Мужчины , не двигаясь с места и продолжая курить , впиваются в нее глазами . Женщина совсем крошечная , почти карлица , с раздавшимся вширь телом и большой головой без шеи . Но личико у нее детское , с маленьким вишневым ротиком и очень черными , по д веденными зеленым глазами . Кроме маленького роста , в ней больше всего поражают волосы — короткие кудряшки медно-рыжего цвета , которые искрятся в падающем сзади , из коридора , свете и огненным нимбом окружают головку жирной куколки , придавая ей что-то сверхъ естественное. Лалла как завороженная глядит на волосы маленькой женщины , не шевелясь , почти не дыша . Дует холодный яростный ветер , но карлица с пылающими волосами замирает в дверях дома . На ней черная , очень короткая юбка , открывающая белые жирные ляжки , и нечто вроде фиолетового пуловера с глубоким вырезом . На ногах лакированные лодочки на очень высоких шпильках . Ей холодно , она переступает с ноги на ногу , и каблучки ее цокают в гулкой пустоте улочки. Теперь мужчины с сигаретами приближаются к ней . Почти в се они арабы с очень черными волосами и с какой-то серой кожей , удивившей Лаллу : можно подумать , что эти люди живут под землей и выходят на поверхность только по ночам . Они молчат . Вид у них свирепый : лица упрямые , губы сжаты , взгляд жесткий . Карлица с ог н енными волосами даже не глядит на них . Она тоже закуривает сигарету , быстро затягивается и кружит на одном месте . Когда она поворачивается спиной , то кажется горбатой. И вот в верхней части улицы показывается другая женщина . Эта , наоборот , огромного роста, могучая , но уже постаревшая , на ее лице оставили свой след усталость и недосыпание . На ней широкий голубой клеенчатый плащ , черные волосы спутал ветер. Она медленно спускается по улице , постукивая высокими каблуками , подходит к карлице и становится рядом у двери . Арабы приближаются к ней , заговаривают . Но Лалла не слышит их слов . Потом один за другим они отходят и останавливаются на расстоянии , всё так же не спуская глаз с женщин , которые курят , застыв на одном месте . Под порывами продувающего улицу ветра одежда прилипает к телу женщин , волосы растрепались . Столько ненависти и отчаяния скопилось на этой улочке , словно она все ниже и ниже спускается по ступеням ада , но так и не может достигнуть дна , не может остановиться . Здесь сосредоточился такой исступле н ный голод , столько неутоленных желаний , насилия . Молча , застыв , точно оловянные солдатики , на краю тротуара , мужчины пожирают глазами живот и грудь женщин , изгиб их бедер , бледную плоть открытых плеч , их голые ноги . Быть может , и правда нигде на свете нет любви , нет жалости , нет доброты ? Быть может , бельмо , отделяющее землю от неба , уже задушило людей , заглушило биение их сердец , убило все их воспоминания , все былые надежды , всю красоту ? Лалла чувствует , как в нее проникает водоворот пустоты , словно продува ющий улицу ветер все затягивает в свою бездонную вихревую воронку . Быть может , ветер сорвет в конце концов крыши со всех этих гнусных домов , выломает их двери и окна , снесет прогнившие стены , обратит в груду железного лома стоящие вдоль тротуаров машины ? Э того не миновать : чаша ненависти переполнилась , переполнилась чаша страданий ... Но громадный грозный дом по-прежнему стоит на месте , давит людей своей массой . Все эти дома — неподвижные великаны с кровавыми , жестокими глазами , пожиратели мужчин и женщин . В их утробе мужчины , снедаемые похотью , швыряют молодых женщин на старые , грязные матрацы и несколько секунд молча насилуют их . Потом одеваются и уходят еще прежде , чем догорит брошенная на край стола сигарета . В брюхе этих огромных людоедов на кроватях ле ж ат распятые старухи , и мужчины , навалившись на них всей своей тяжестью , оскверняют их пожелтевшую плоть . И вот во чреве всех этих женщин рождается пустота , безысходная , леденящая пустота , которая , вырвавшись наружу , ветром носится по улицам и переулкам , к л убится бесконечным вихрем. Внезапно Лалла не выдерживает . Ей хочется кричать , плакать , но она не может . Пустота и страх наглухо заткнули ей горло , она едва способна вздохнуть . И тогда она спасается бегством . Она бежит что есть мочи , мчится по улице , и топ от ее ног громко отдается в тишине . Мужчины оглядываются и смотрят ей вслед . Карлица что-то кричит , но один из мужчин обхватывает ее за шею и подталкивает в коридор . Пустота , на мгновение потревоженная , смыкается за ними , поглощает их . Несколько мужчин , ш в ырнув сигареты в канаву и крадучись , как тени , уходят в сторону проспекта . На их место являются другие и , стоя на краю тротуара , разглядывают рослую черноволосую женщину , застывшую у входа в дом. Поблизости от вокзала устроилось на ночлег множество нищих , они спят у дверей , закутавшись в свои лохмотья или обложившись картонками . Вдали сверкает здание вокзала , освещенное белыми , как звезды , фонарями. В уголке у какой-то двери , притаясь за каменной тумбой , погрузившись в большое озеро влажной тени , прикорнула на земле Лалла . Она , словно черепаха , втянула голову , руки и ноги в панцирь своего просторного коричневого пальто . Лежать на камнях холодно и жестко , от влажного шороха шин пробирает дрожь . И все же , как в былые дни на каменном плато , над ней распахнулос ь небо , а если хорошенько зажмуриться , то в трещину , образовавшуюся в бельме , можно увидеть окутанную ночью пустыню. — — — Лалла поселилась в гостинице « Сент-Бланш » . В крохотной комнатушке , темной конуре под крышей . Она делит ее со щетками , метелками , ведра ми и разным старым хламом , сваленным здесь с незапамятных времен . В конуре есть электрическая лампочка , стол и старая брезентовая раскладушка . Когда Лалла спросила у хозяина , можно ли ей здесь поселиться , он ответил « да » , ни о чем не спрашивая , в объяснени я не стал вдаваться , а просто сказал , что ночевать здесь она может , что кроватью никто не пользуется . И еще добавил , что плату за свет и воду будет удерживать из ее жалованья , вот и всё . И , не вставая с кровати , снова углубился в свою газету . Хозяин , хоть он грязный и небритый , тем Лалле и нравится , что не задает вопросов . Ему все равно. С Аммой дело обстояло иначе . Когда Лалла объявила ей , что больше не будет у нее жить , лицо тетки посуровело и она наговорила Лалле всяких обидных слов — решила , что Лалла б росает ее потому , что сошлась с мужчиной . И все же она согласилась , в общем-то ей и самой так было удобнее : она ждала приезда сыновей . В ее квартирке всем им было бы трудно разместиться. Теперь Лалла поближе узнала тех , кто живет в гостинице « Сент-Бланш » . Всё это бедняки , приехавшие из стран , где нечего есть , где живут впроголодь . Даже у самых молодых лица суровые , попусту болтать им некогда . На этаже , где ютится Лалла , жильцов нет , это чердак , там обитают только мыши . Но в комнатушке как раз под ней живут три негра , братья . Они никогда не злятся и не печалятся . Им всегда весело , и Лалле доставляет удовольствие слушать , как они смеются и поют в субботу после полудня и в воскресенье . Она не знает , как их зовут , не знает , где они работают . Иногда она встречае т их в коридоре по дороге в уборную или рано утром , спускаясь вниз , чтобы скрести ступеньки лестницы . Но когда она приходит прибрать в их комнате , она их уже не застает . У братьев почти нет вещей , только картонные чемоданы с одеждой и гитара. В двух комната х по соседству с неграми живут североафриканцы , работающие на стройках , но обычно надолго они тут не задерживаются . Люди они все славные , но молчаливые , и Лалла тоже редко заговаривает с ними . Комнаты их почти пусты , всю свою одежду они складывают в чемод а ны , а чемоданы убирают под кровать . Боятся , что их обокрадут. Но больше всего Лалле нравится молодой африканец , негр , который вместе с братом занимает комнатушку на третьем этаже , в конце коридора . Это самая красивая комната , из ее окон виден кусочек двора , где растет дерево . Имени старшего из братьев Лалла не знает , а младшего зовут Даниэль . Кожа у него черная-черная , а волосы такие курчавые , что в них вечно что-нибудь застревает — солома , перья , травинки . Голова у него круглая как шар , а шея очень длинная . Он вообще весь вытянут в длину : длинные руки , длинные ноги , и у него забавная танцующая походка . Он всегда весел и все время смеется , когда разговаривает с Лаллой . Она плохо понимает , что он говорит , у него такой странный певучий акцент . Но это не имеет значения , потому что в разговоре он забавно размахивает длинными руками и растягивает так и этак свой большой рот , сверкая белоснежными зубами . Лалле он нравится больше всех , потому что гладким лицом и смехом напоминает ребенка . Работает он в больнице вме с те с братом , а по субботам и воскресеньям играет в футбол . Это его страсть . Вся его комната увешана афишами и фотографиями , прикнопленными к стенам и к створке шкафа с внутренней стороны . Каждый раз , завидя Лаллу , он спрашивает ее , когда она придет на ста д ион поглядеть , как он играет. Однажды в воскресенье во второй половине дня она побывала на стадионе . Села на самую в ерхнюю скамью и стала смотреть на Даниэля . Он казался маленьким черным пятнышком на зеленом фоне футбольного поля , потому она и узнала его . Он играл правого полусреднего и был среди тех , кто вел атаку . Но Лалла так и не призналась ему , что ходила на него с мотреть , — может быть , ради того , чтобы он приглашал ее на стадион , смеясь своим звонким смехом , разносящимся по коридорам гостиницы. На другом конце коридора в крохотной каморке живет старик . Он никогда ни с кем не разговаривает , и никто не знает , откуда он родом . Лицо старика обезображено страшной болезнью : у него нет ни носа , ни рта ; вместо ноздрей две дырки , а на месте губ — рубец . Но у него прекрасные глаза , глубокие и печальные , и он всегда вежлив и кроток и поэтому нравится Лалле . Он живет в страшной бедности , почти ничего не ест и выходит только ранним утром , чтобы подобрать оброненные на рынке фрукты и прогуляться по солнышку . Лалла не знает , как его зовут , но он ей очень нравится . Он немного напоминает старика Намана , у него такие же руки , сильные и ловкие , сожженные солнцем , мудрые руки . Когда Лалла смотрит на его руки , она словно бы видит перед собой знойный простор , песок и камни , выжженный кустарник и пересохшие реки . Но старик никогда не рассказывает ни о своей родине , ни о себе самом ; это он б ережет в своем сердце . Возвращаясь с прогулки и встречая Лаллу в коридоре , он говорит ей всего несколько слов о погоде , о новостях , которые услышал по радио . Быть может , он один из всех обитателей гостиницы догадывается о тайне Лаллы , потому что два раза с просил , глядя на нее своим глубоким взглядом , не тяжело ли ей работать в гостинице . Больше он ничего не спросил , но Лалла подумала : наверное , он знает о том , что она носит ребенка , и даже немного испугалась . Вдруг старик скажет об этом хозяину и тот не за х очет ее держать ? Но старик никому ничего не сказал . Каждый понедельник он платит за комнату за неделю вперед ; откуда у него деньги , никто не знает . Одной Лалле известно , что он страшно беден , потому что в комнате у него никогда нет другой еды , кроме расто п танных и подобранных на рынке фруктов . Если у Лаллы оказывается немного денег , она иногда покупает одно-два красивых яблока или апельсины и , делая уборку , оставляет их на единственном стуле в его каморке . Старик никогда не благодарит ее , но , встречаясь с н им , Лалла по его глазам видит , что он доволен. Других постояльцев Лалла знает , не зная их . Эти арабы , португальцы , итальянцы почти не бывают дома , они приходят только ночевать . Есть и такие , которые сидят в своих номерах , но этих Лалла не любит . Например , двое арабов со второго этажа — лица у них грубые , они напиваются , глушат денатурат . Есть жилец , который читает порнографические журналы и оставляет на своей неубранной постели фотографии голых женщин , чтобы Лалла , убирая у него , их увидела . Это югослав по имени Грегорий . Однажды , когда Лалла вошла в его комнату , он был дома . Он сгреб ее в охапку и хотел затащить в постель , но она подняла крик , и он испугался . Он выпустил ее , осыпая бранью . С того дня , когда он дома , Лалла близко не подходит к его двери. Но, вообще говоря , про всех этих людей , не считая старика с изъеденным болезнью лицом , даже нельзя сказать , что они существуют . Они не существуют , они не оставляют никаких следов своего пребывания под этой крышей , словно тени , словно призраки . В один прекрас н ый день они исчезают так , словно никогда здесь и не появлялись . Все та же брезентовая раскладушка в комнате , все тот же расшатанный стул , линолеум в пятнах , засаленные стены с облупившейся краской , на шнуре загаженная мухами лампочка без абажура . Все как б ыло до них. А главное , все такой же тусклый свет , проникающий с улицы через грязные стекла , серый свет внутреннего дворика , бледные отблески солнца и всё те же звуки : звуки радио , шум машин на большом проспекте , голоса ссорящихся людей , урчанье водопроводн ых кранов , грохот спускаемой воды , скрип ступенек , шум ветра , сотрясающего листы кровельного железа и сточные трубы. Ночью , лежа на своей кровати и глядя на желтое пятно зажженной лампочки , Лалла слушает все эти звуки . Не могут здесь существовать ни люди , ни дети , вообще ни одно живое существо . Лалла слушает ночные звуки , словно долетающие в глубину пещеры , и ей кажется , что и сама она тоже не существует больше . Только в животе у нее что-то бьется , пульсирует , точно нарождается новый , неведомый орган. Лалла съеживается в кровати , подтянув колени к подбородку , и вслушивается в то , что шевелится в ней , начинает жить . Ей страшно , этот страх гонит ее по улицам , заставляет мчаться стрелой от одного угла к другому . Но в то же время ее захлестывает волна какого-то странного счастья , тепла , света ; она накатывает откуда-то издалека , из-за морей и городов , она возвращает Лалле красоту пустыни . И тогда , как каждую ночь , Лалла закрывает глаза и дышит глубоко-глубоко . И вот медленно гаснет тусклый свет тесной комнатушки, и спускается прекрасная ночь . Холодная , безмолвная и одинокая , она вся усыпана звездами . Она нисходит на бескрайнюю землю , на просторы недвижных барханов . Рядом с Лаллой — Хартани в своем грубошерстном бурнусе , его темно-бронзовое лицо блестит при свете зв езд . Это его взгляд долетает до нее , находит ее здесь , в этой узкой каморке , в нездоровом свете электрической лампочки ; это его взгляд шевелится в ней , в ее чреве , пробуждает жизнь . Так давно исчез Хартани , так давно уехала она за море , словно в изгнание, но взгляд юного пастуха обладает удивительной силой , он и в самом деле шевелится в ней , в тиши ее лона . И тогда исчезают все они , жители этого города : полицейские , прохожие , обитатели гостиницы ; все они пропадают куда-то вместе со своим городом , домами , л е гковыми машинами , грузовиками , и в мире остаются лишь великие просторы пустыни , где лежат рядом Лалла и Хартани . Они лежат под одним грубошерстным бурнусом , а вокруг непроглядная ночь с мириадами звезд , и они прижимаются друг к другу как можно теснее , что б ы не чувствовать сковавшего землю холода. Когда кто-нибудь в Панье умирает , все хлопоты берет на себя похоронная контора , расположенная на первом этаже гостиницы . Вначале Лалла думала , что владелец конторы — родственник хозяина гостиницы , но нет , он прост о обычный коммерсант . И еще Лалла воображала вначале , что люди приходят умирать в гостиницу , а потом их отправляют в похоронную контору . Служащих в конторе мало : хозяин , мсье Шерез , два его помощника и водитель катафалка. Когда кто-нибудь в Панье умирает , служащие мсье Шереза выезжают на катафалке и вывешивают на двери дома умершего длинные траурные ленты , окропленные серебряными слезами . Перед дверью на тротуаре водружают небольшой столик , покрытый черной скатертью , тоже с серебряными слезами . А на столик ставят блюдечко , чтобы те , кто приходит отдать последний долг умершему , могли положить туда картонную карточку со своим именем. Когда умер мсье Черезола , Лалла сразу узнала об этом — увидела в похоронной конторе на первом этаже гостиницы его сына . Сын мсье Черезолы , маленький толстый человечек с жидкими волосами и щеточкой усов , всегда смотрит не на Лаллу , а сквозь нее . Сам мсье Черезола был совсем другой . Лалла его очень любила . Итальянец , невысокого роста , худой и старый , он передвигался с трудом из-за с в оего ревматизма . Одет был всегда в черный костюм , тоже , наверное , очень старый , потому что на локтях и коленях материя протерлась почти до дыр . Мсье Черезола ходил в старых , но всегда начищенных до блеска кожаных черных ботинках , а в холодную погоду надев а л еще шерстяной шейный платок и каскетку . Лицо у него было высохшее , морщинистое , но загорелое от работы на свежем воздухе , седые волосы коротко подстрижены , а очки такие нелепые , в черепаховой оправе , обмотаны пластырем и подвязаны веревочкой. Обитатели П анье любили мсье Черезолу : он был вежлив и приветлив со всеми и в своем неизменном черном старомодном костюме и черных начищенных ботинках держался с достоинством . К тому же все знали , что когда-то он был плотником , и не простым плотником , а мастером , и п р иехал сюда перед войной из Италии , потому что не любил Муссолини . Он иногда рассказывал об этом Лалле , встречая ее на улице , когда ходил за покупками . Он рассказывал , что приехал в Париж без гроша , ему едва хватило денег заплатить за две-три ночи в гостин и це , к тому же он ни слова не знал по-французски ; когда он попросил мыла , чтобы умыться , ему указали на кружку с горячей водой. Когда Лалла встречала его , она помогала ему нести его свертки ; передвигался он с трудом , в особенности если приходилось поднимать ся по лестнице к улице Панье . И вот по пути он рассказывал Лалле об Италии , о своей деревне , о том , как работал в Тунисе , как строил дома в Париже , в Лионе и на Корсике . Голос у него был странный , говорил он слишком громко , из-за акцента Лалла плохо поним а ла мсье Черезолу , но очень любила слушать его рассказы. А теперь он умер . Когда Лалла узнала об этом , она так огорчилась , что сын мсье Черезолы удивленно посмотрел на нее ; казалось , он не мог понять , кому какое дело до его отца . Лалла тут же ушла из похоро нной конторы : ей не нравится , как там пахнет , не нравятся все эти пластмассовые венки , гробы и , прежде всего , служащие мсье Шереза с их недобрыми глазами. Медленно , с опущенной головой бредет Лалла по улицам и так приходит к дому мсье Черезолы . Дверь увита черным крепом , рядом стоит столик с черной скатертью и блюдечком . Над дверью висит также большой щит с двумя буквами в форме полумесяца — вроде этого : Лалла входит в дом , поднимается по узким ступенькам лестницы , как бывало , когда она несла свертки мсье Черезолы , неторопливо , останавливаясь на каждой площадке , чтобы перевести дух . Она так устала нынче , чувствует себя такой вялой , словно вот-вот заснет или просто испустит дух , добравшись до верхнего этажа. У двери мсье Черезолы она медлит . Потом толкает дверь и входит в маленькую квартиру . Сначала она ее не узнаёт : из-за закрытых ставен тут совсем темно . В квартире никого нет , и Лалла проходит в большую комнату , где стоит накрытый клеенкой стол , а на нем корзина с фрук т ами . В глубине комнаты альков с кроватью . Приблизившись к нему , Лалла видит мсье Черезолу : он лежит на постели на спине , словно спит . В сумраке алькова он лежит так спокойно , с закрытыми глазами и вытянутыми вдоль тела руками , что Лалле на мгновение чудит с я , будто он просто задремал и сейчас проснется . Она окликает его шепотом , чтобы не испугать : « Мсье Черезола ! Мсье Черезола ! » Но мсье Черезола не спит . Это видно по его одежде , на нем все тот же черный костюм , те же начищенные черные ботинки , но пиджак чуть съехал набок , а воротник подпирает шею , и Лалла даже подумала , что так он сомнется . На щеках и подбородке старика залегли серые тени , а под глазами синие круги , точно следы побоев . Лалла снова вспоминает старого Намана , как он лежал на полу в своей лачуг е и уже не дышал . Он так живо припомнился ей , что на несколько мгновений ей показалось , будто это он лежит перед ней на постели с отрешенным лицом спящего и руками , вытянутыми вдоль тела . Жизнь еще трепещет в полумраке комнаты , тихо , едва слышно нашептывае т что-то . Лалла подходит ближе к кровати , пристальней разглядывает угасшее восковое лицо , седые волосы , жесткими прядями падающие на виски , полуоткрытый рот , щеки , провалившиеся под тяжестью отвисшей челюсти . Лицо кажется странным , потому что на нем нет ст а рых черепаховых очков , оно кажется голым и беззащитным из-за бесполезных теперь следов от оправы на носу , вокруг глаз и на висках . Мсье Черезола стал вдруг слишком маленьким и худым для своего черного костюма , он словно бы исчез , и осталась только эта вос к овая маска ; восковые руки и слишком просторная , словно с чужого плеча , одежда . И вдруг на Лаллу снова накатывает страх , страх , который жжет кожу , застилает глаза . Сумрак душит ее , он вливает в жилы парализующий яд . Сумрак сочится из недр дворов , течет по у зким улочкам , через весь старый город , затопляя всех , кто встречается ему на пути , этих узников тесных каморок — детей , женщин , стариков . Он проникает в дома , под сырые крыши , в подвалы , заползает в самые маленькие щелки. Лалла неподвижно застыла у тела мс ье Черезолы . Она чувствует , как цепенеет от холода ; и лицо и руки ее приобретают странный восковой оттенок . Она снова вспоминает о ветре злосчастья , который дул над Городком в ту ночь , когда умирал старый Наман , и о холоде , который , казалось , выползал из к аждой трещины в земле , чтобы истребить людей. Медленно , не отрывая взгляда от покойника , Лалла пятится к двери . Смерть притаилась в сером сумраке , повисшем меж стен , на лестнице , в облупившейся краске коридоров . С бьющимся сердцем , с глазами полными слез , Лалла сбегает вниз по ступенькам так быстро , как только может . Вырвавшись на улицу , она устремляется в нижнюю часть города , к морю , где веет ветер и светит солнце . Но скорчившись от внезапной боли в животе , оседает на землю . Она стонет , а прохожие , торопл и во оглядываясь на нее , проходят мимо . Им страшно , им тоже страшно , это видно по тому , как они жмутся к стенам , чуть выгибая спину , точно взъерошенные собаки. Смерть повсюду , она гонится за ними по пятам , думает Лалла , им не уйти от нее . Она обосновалась в черной конторе на первом этаже гостиницы « Сент-Бланш » , среди букетов гипсовых фиалок и надгробий из прессованного мрамора . Она живет там , в старом , прогнившем доме , в номерах , в коридорах . Обитатели дома этого не знают , они даже не подозревают об этом . Ноч ью смерть выходит из похоронной конторы , она принимает обличье тараканов , крыс и клопов , расползается по сырым комнатушкам , пробирается под матрацы , ползет по полу , кишит в щелях , застилая все ядовитым мраком. Лалла встает и идет , шатаясь и прижимая руки к низу живота , где нарастает боль . Она не глядит на прохожих . Куда ей деться ? Эти люди живут , едят , пьют , разговаривают , а в это время капкан захлопывается . Все они погибшие , отверженные , обездоленные , униженные ; они работают на дорогах под ледяным ветром, под дождем , роют ямы в каменистой земле , калеча свои руки и головы , лишаясь рассудка от грохота отбойных молотков . Их терзают голод и страх , души леденит одиночество и пустота . А стоит им остановиться , смерть тут как тут , она окружает их со всех сторон , о н а у них под ногами , на первом этаже гостиницы « Сент-Бланш » . Служащие похоронной конторы с недобрыми глазами гасят в них жизнь , сметают ее , лишают их тела , лицо заменяют восковой маской , а руки — перчатками , торчащими из пустой одежды. Куда идти , где скрыть ся ? Лалле хотелось бы найти укромное место , вроде пещеры Хартани на самом верху скалы , найти место , откуда можно было бы видеть лишь море да небо. Она доходит до маленькой площади и садится на скамью перед стеной разрушенного дома с пустыми окнами , зияющим и , словно глазницы мертвого великана. — — — А потом город охватила какая-то лихорадка . Быть может , виной тому бы л ветер , задувший в конце зимы , не тот ветер , что нес несчастья и болезни , который дул , когда умирал старый Наман , а ветер свирепый и холодный . Он налетал на большие городские проспекты , взметая пыль и обрывки старых газет ; он дурманил , он сбивал с ног . Н и когда еще не видела Лалла такого ветра . Он проникал в черепную коробку и кружил в мозгу , пронизывал холодом тело , вызывая приступы дрожи . Вот почему , выйдя в этот день после полудня из гостиницы , Лалла побежала вперед , даже не оглянувшись на похоронную ко н тору , где томился в безделье человек в черном. Большие проспекты залиты солнечным светом , ветер принес его с собой . Свет играет , вспыхивает на лакированных корпусах машин , в витринах магазинов . Свет тоже проникает в черепную коробку Лаллы , трепещет на коже , искрится в волосах . Сегодня , впервые за долгое время , она вдруг видит вокруг вековечную белизну камней и песка , острые , точно кремни , вспышки света , звезды . Вдали , в самом конце проспекта , в дымке света перед ней возникают миражи : купола , башни , минарет ы и караваны ; они сливаются с кишащим муравейником людей и машин. Это светоносный ветер , западный ветер , улетающий в мир тьмы . Как прежде , слышит Лалла потрескивание асфальта под солнечными лучами , долгий шорох световых бликов по стеклу , все знакомые звуки палящего зноя . Где она ? Свет затопляет все , он словно бы отделил ее от остального мира иглами расходящихся во все стороны лучей . Быть может , она идет теперь по бескрайним просторам песка и камня , где в самом сердце пустыни ее ждет Хартани ? Быть может , она грезит на ходу , опьяненная всем этим светом и ветром , и большой город вот-вот растает , испарится под лучами восходящего после зловещей ночи солнца ? На углу улицы , у лестницы , ведущей к вокзалу , стоит побирушка Радич . Лицо у него усталое и тоскливое , Лалла даже не сразу узнаёт его : парень стал похож на взрослого мужчину . Одет он необычно , в коричневый костюм , который болтается на костлявом теле , а черные кожаные ботинки ему велики и , наверное , натирают босые ноги. Лалле хотелось бы поговорить с ним , рассказа ть , что мсье Черезола умер и что она никогда больше не вернется в гостиницу « Сент-Бланш » , ни в одну из этих комнат , куда в любую минуту может явиться смерть и превратить тебя в восковую маску ; но у вокзала слишком ветрено и шумно , чтобы разговаривать , и по тому она показывает Радичу пригоршню смятых банковских билетов : « Гляди ! » Радич вытаращил на нее глаза , но ни о чем не спрашивает . Быть может , он думает , что Лалла украла эти деньги , а может , кое-что и похуже. Лалла сует деньги обратно в карман пальто . Это все , что у нее осталось после долгих дней , которые она провела в грязной и темной гостинице , отскребая жесткой щеткой линолеум и подметая мрачные серые комнаты , провонявшие потом и табаком . Когда она объявила хозяину , что уходит от него , он опять ничего н е сказал . Встал со своей старой кровати , которая никогда не застилалась , подошел к сейфу в глубине комнаты . Достал оттуда деньги , пересчитал , добавил плату за неделю вперед и отдал их Лалле , а потом снова улегся , не сказав ни слова . Он проделал все это не с пеша — был он , как всегда , в пижаме , плохо выбритый , с грязными волосами — и снова уткнулся в свою газету , словно до остального ему совершенно не было дела. Лалла опьянена свободой . Она оглядывается вокруг , на стены домов , окна , машины , на людей , словно эт о бесплотные формы , призраки , картинки , которые ветер и солнце вот-вот развеют. У Радича такой несчастный вид , что Лалле становится его жалко. « Идем ! » Она тащит парня за руку сквозь толпу. Они вдвоем входят в огромный магазин , залитый светом , но не прекрас ным солнечным светом , а резким , беспощадным электрическим светом , отраженным множеством зеркал . Но этот свет тоже одурманивает и ослепляет. Вместе с Радичем , который спотыкаясь бредет за ней , Лалла проходит через секции , где продают духи , косметику , парики и туалетное мыло . Она останавливается почти у каждого прилавка , накупает себе мыла разных цветов , давая Радичу понюхать каждое . Потом накупает духов в маленьких флакончиках и нюхает их все по очереди , идя по магазину ; от аромата духов голова у нее кружит с я до дурноты . Лалла требует , чтобы ей показывали всё : помаду , тени для век (зеленые , черные , охристые ), тон для лица , бриллиантин , кремы , накладные ресницы , шиньоны , и сама показывает всё Радичу , который точно язык проглотил ; потом она долго выбирает мале н ький квадратный флакончик лака для ногтей кирпичного цвета и ярко-красную губную помаду . Взгромоздившись на высокий табурет перед зеркалом , она пробует помаду на тыльной стороне ладони , а продавщица с соломенными волосами таращит на нее ошалелые глаза. Вто рой этаж Лалла обходит , пробираясь среди развешанной одежды и все так же не выпуская руки Радича . Она покупает себе майку , синий рабочий комбинезон , теннисные туфли и красные носки . В примерочной оставляет свое старое серое платье-халат и босоножки на рез и не , но с коричневым пальто не расстается : она его любит . Теперь она идет легкой походкой , сунув руку в карман своего комбинезона и пружиня на эластичных подошвах . Черные волосы крупными локонами падают на воротник ее пальто , сверкая в ярком электрическом с вете. Радич смотрит на Лаллу , она кажется ему красавицей , но он не решается ей это сказать . Глаза ее блестят от радости . В черных кудрях Лаллы , на ее смуглом лице словно сверкает отблеск какого-то пламени . Словно электрический свет оживил все краски , рожде нные солнцем пустыни , словно Лалла явилась сюда , в магазин стандартных цен , прямо с каменных нагорий. Может , и впрямь все вокруг исчезло и большой универмаг остался один посреди бескрайней пустыни , похожий на крепость из камня и глины ? Да нет , это весь гор од окружен песками , сжат ими , и уже слышно , как трещат бетонные каркасы зданий , как по стенам разбегаются трещины и вылетают из рам зеркальные стекла небоскребов. Это взгляд Лаллы излучает жгучую силу пустыни . Пламенеют ее черные волосы , густая коса , котор ую она заплетает на ходу , перекинув через плечо . Пламенеют ее янтарные глаза , ее кожа , выступающие скулы , губы . В шумном , залитом электрическим светом магазине люди расступаются , останавливаются там , где проходят Лалла и Радич-побирушка . Мужчины , женщины з амирают , пораженные : никогда в жизни не видели они таких , как эти двое . По проходу в темном комбинезоне и расстегнутом у ворота коричневом пальто идет смуглолицая Лалла . Она невысокого роста , но кажется великаншей , когда шествует по проходу , а потом на эс к алаторе спускается на первый этаж. Причиной всему свет , почти сверхъестественный свет , излучаемый ее глазами , ее кожей , ее волосами . За ней плетется странный худой паренек в костюме не по росту , в черных кожаных ботинках на босу ногу . Черные длинные волосы обрамляют его треугольное лицо со впалыми щеками и ввалившимися глазами . Он шагает сзади , прижав руки к телу , молча и немного боком , как испуганный пес . И на него тоже с изумлением смотрят люди , словно это тень , отделившаяся от тела . На его лице написан с трах , но он старается скрыть его странной жесткой улыбкой , скорее похожей на гримасу. Иногда Лалла оборачивается , делает ему знак или берет за руку : « Идем ! » Но скоро парнишка опять отстает . Когда они наконец выходят на улицу , где солнце и ветер , Лалла спра шивает : « Есть хочешь ? » Глаза Радича лихорадочно блестят . Он молча смотрит на нее. « Сейчас пообедаем » , — объявляет Лалла , вынимая из кармана новенького комбинезона то , что осталось от скомканной пачки денег. По широким прямым проспектам идут люди , одни торо пливо , другие не спеша , волоча ноги . Вдоль тротуаров всё так же катят машины , словно высматривая кого-то или что-то , может быть место для стоянки . В безоблачном небе проносятся стрижи , они ныряют в ущелья улиц , испуская громкие крики . Лалле нравится идти в от так , держа за руку Радича , ни о чем не разговаривая , словно они направляются на другой конец света , чтобы никогда не возвращаться . Она вспоминает край , лежащий за морем , красную и желтую землю , черные скалы , торчащие , словно зубы , из песка . Вспоминает н ежный вкус воды смотрящихся в небо колодцев , вспоминает запах шерги , вздымающего тучи пыли и перемещающего пески . А еще пещеру Хартани на самой вершине скалы , откуда она увидела бездонное небо , ничего , кроме неба . И теперь она словно бы идет по широким пр оспектам в тот край , словно бы возвращается . Прохожие расступаются перед ними , щурясь от яркого света , ничего не понимая . А она идет мимо , не замечая их , словно через сонмище призраков . Лалла не произносит ни слова . Она крепко сжимает руку Радича и движет с я все вперед , навстречу солнцу. Они выходят к морю , ветер тут дует сильнее , сбивает с ног . Машины , попавшие в пробку у порта , громко сигналят . На лице Радича вновь появляется страх , и Лалла крепче сжимает его руку , чтобы успокоить парня . Ей нельзя быть нер ешительной , иначе хмель ветра и солнца развеется и у них , предоставленных самим себе , не станет смелости быть свободными. Они идут по набережным , не глядя на корабли с гудящими мачтами . Отблески воды играют на щеке Лаллы , вспыхивают на ее смуглой коже и в волосах . Солнечный свет , озаряющий ее , кажется красным , красным , как пламя . Парнишка смотрит на нее , согреваясь , хмелея от тепла , которое она излучает . Сердце его громко колотится , жилки пульсируют на висках и на шее. И вот перед ними высокие белые стены и широкие окна большого ресторана . Сюда Лалла и ведет Радича . Над дверью флагштоки с разноцветными , трепещущими на ветру флажками . Лалле хорошо знакомо это здание , она давно еще издали приметила его , белое , с огромными стеклами , в которых отражаются лучи з а ката. Она без колебаний толкает застекленную дверь и входит . Большой зал погружен в полумрак , только на круглых столиках ослепительными пятнами сверкают скатерти . Лалла разом увидела все : букеты роз в хрустальных вазах , серебряные приборы , граненые бокалы, белоснежные салфетки , стулья , обитые темно-голубым бархатом , и навощенный паркет , по которому скользят официанты в белых костюмах . Все сказочное и далекое , и однако Лалла входит и медленно , бесшумно ступает по паркету , крепко держа за руку Радича-побируш к у. « Идем , — говорит Лалла . — Мы сядем вот здесь ». Она указывает на столик у большого окна . Они проходят через зал ресторана . Мужчины и женщины , сидящие за белоснежными столиками , поднимают головы от тарелок , перестают жевать и разговаривать . Официанты застыли , кто с ложкой , погруженной в блюдо с рисом , к т о с чуть наклоненной бутылкой , откуда вытекает тоненькая струйка белого вина , которая дробится , словно угасающее пламя . Лалла и Радич садятся друг против друга за круглый столик , покрытый белой скатертью ; их разделяет букет роз . Посетители вновь начинают ж евать и беседовать , только тише , чем прежде ; вино вновь льется в бокалы , ложка накладывает рис , голоса тихонько гудят , заглушаемые шумом машин , что проплывают за стеклами , словно гигантские рыбы в аквариуме. Радич не смеет оглянуться . Он не отрываясь смотр ит на одну только Лаллу . Никогда он не видел такого прекрасного , такого лучезарного лица . Свет , льющийся из окна , озаряет ее густые черные волосы , пламенеющим ореолом окружает ее лицо , шею , плечи и даже руки , лежащие на белой скатерти . Глаза ее словно кре м ни , они отливают металлическим блеском , а лицо точно гладкая медная маска. У их стола вырастает статный мужчина . Одет он в черный костюм и в белоснежную , как скатерть , рубашку . Лицо у него пухлое , дряблое и скучающее , рот безгубый . Он уже собрался открыть рот и приказать этим двум детям немедленно убираться отсюда и не устраивать скандала , но его унылый взгляд вдруг встречается со взглядом Лаллы , и он забывает все , что хотел сказать . Взгляд Лаллы тверд как кремень , в нем такая сила , что человек в черном от в одит глаза . Он отступает на шаг , словно спешит ретироваться , но потом выдавливает из себя странным голосом : — Вы ... Что вы будете пить ? Лалла смотрит на него все так же в упор , не мигая. — Мы голодны , — просто говорит она . — Принесите нам поесть. Человек в черном удаляется и вновь приходит с карточкой , которую кладет на стол . Но Лалла возвращает ему карту , все так же не отрывая от него взгляда . Быть может , вскоре в нем снова всколыхнется ненависть и он устыдится своего страха. — Подайте нам то же , что им , — приказывает Лалла . Она кивает на посетителей , сидящих за соседним столиком , которые , полуобернувшись , поглядывают на Лаллу и Радича поверх очков. Человек в черном костюме что-то говорит одному из официантов , и тот подкатывает к ним маленькую тележку , уста вленную разноцветными блюдами . Официант выкладывает на тарелки помидоры , листья салата латука , филе анчоусов , оливки и каперсы , холодный картофель , фаршированные яйца и еще много всякой снеди . Лалла смотрит на Радича , который ест быстро , склонившись над т а релкой , как собака , гложущая кость , и ей хочется смеяться. Свет и ветер все так же пляшут перед ней , даже здесь , над рюмками и тарелками , на зеркалах , на букетах цветов . Одно за другим появляются на столе всё новые огромные пылающие блюда , полные яств , нез накомых Лалле : рыба , плавающая в оранжевом соусе , горки овощей , тарелки с чем-то красным , зеленым , коричневым , накрытые серебряным куполом , который Радич приподнимает , чтобы втянуть в себя удивительные ароматы . Метрдотель церемонно наливает им в бокалы ви н о янтарного цвета , а в другие бокалы , широкие и тонкие , — вино рубиновое , почти черное . Лалла смачивает в вине губы , но главное , она упивается его цветом , любуясь им на просвет . Больше , чем вино , их опьяняет солнце , яркие краски и запахи яств . Радич ест бы стро , пробует все блюда разом , выпивает один за другим оба бокала вина . Но Лалла почти не ест , она смотрит на парня , поглощающего еду , и на посетителей в зале , которые оцепенели перед своими тарелками . То ли время замедлило ход , то ли все замерло под взгл я дом Лаллы , под лучами света . За окнами по-прежнему катят машины , между силуэтами кораблей виднеется серое море. Радич наконец насытился , он утирает губы салфеткой и откидывается на спинку стула. Он раскраснелся , глаза его ярко блестят. — Понравилось ? — спр ашивает Лалла. — Да , — просто отвечает он. Он съел так много , что его даже разобрала икота . Лалла заставляет парня выпить воды и велит смотреть ей прямо в глаза , пока икота не пройдет. Толстяк в черном костюме подходит к их столику : — Желаете кофе ? Лалла м отает головой . Когда метрдотель подает ей на подносе счет , Лалла протягивает ему бумажку обратно : — Прочтите сами. Она извлекает из пальто пачку смятых купюр и одну за другой разглаживает их на скатерти . Метрдотель берет деньги . Он уже собирается уйти , но вдруг что-то вспоминает : — Господин , который сидит за столиком у двери , хочет с вами поговорить. Радич хватает Лаллу за руку и решительно тянет за собой : — Пошли , уйдем отсюда ! Оказавшись у двери , Лалла замечает за соседним столиком мужчину лет тридцати , с печальным лицом . Он встает и подходит к ней . Он мнется , запинается : — Я , извините , что я так прямо , но я... Лалла с улыбкой смотрит ему в глаза. — Словом , я фотограф , мне бы очень хотелось сфотографировать вас , когда вам будет угодно. И так как Лалла не о твечает , продолжая улыбаться , он еще больше смущается : — Понимаете , я сейчас видел , как вы вошли в ресторан , это было чудо , вы ... Да-да , настоящее чудо. Он вынимает из кармана пиджака шариковую ручку и быстро пишет на клочке бумаги свое имя и адрес . Но Лалла качает головой и не берет протянутой записки. — Я не умею читать , — говорит она. — Тогда скажите мне , где вы живете , — просит фотограф . У него серо-го лубые , очень печальные и влажные , как у собаки , глаза. Лалла смотрит на него своими лучистыми глазами , он пытается еще что-то сказать. — Я живу в гостинице « Сент-Бланш » , — говорит Лалла и быстро уходит. Радич-побирушка ждет ее на улице . Ветер треплет его длинные чёрные волосы , облепляет ими его худое лицо . Вид у Радича недовольный . Когда Лалла обращается к нему , он передергивает плечами. Они бредут вдвоем куда глаза глядят и выходят к морю . Здесь оно совсем другое , не такое , как в краю Намана-рыбака . Вдоль берега , прижимаясь к серым скалам , тянется высокая бетонная стена . Короткие волны , вскипая , бьются между скалами , пена вздымается вверх , как туман . Но Лалле все это нравится , ей приятно , облизывая губы , чувствовать на них вкус соли . Вместе с Радичем она с пускается вниз , туда , где скалы защищают от ветра . Здесь жарко палит солнце , лучи его сверкают и искрятся вдали на поверхности моря и на покрытых солью скалах . После городского шума и прихотливых запахов ресторана хорошо очутиться здесь , где перед тобой т о лько море и небо . На западе виднеются маленькие островки и выступающие из воды черные скалы . Они похожи на китов , говорит Радич . А лодочки с большим белым парусом совсем как игрушечные кораблики. Когда солнце начинает клониться к горизонту , когда лучи на в олнах и скалах умеряют свой блеск и ветер тоже утихает , хочется болтать и грезить . Лалла глядит на маленькие сочные растения , пахнущие медом и перцем , в расселинах серых скал у моря ; они дрожат от каждого порыва ветра . Хорошо бы стать совсем маленькой , ду м ает она , и укрыться в зарослях этих растений , жила бы она тогда под навесом скалы , и ей хватало бы капли воды в день и крошки хлеба на целых два дня. Радич вынимает из кармана старого коричневого пиджака пачку сигарет и угощает Лаллу . Он говорит ей , что ни когда не курит при других , а только когда забьется куда-нибудь , где ему нравится . Лалла — первый человек , при ком он курит . Это американские сигареты , с одного конца у них картонный мундштук , набитый ватой , и они тошнотворно отдают медом . Лалла и Радич мед ленно курят , глядя на море . Ветер рассеивает голубой дымок. « Рассказать тебе про нашу жизнь в ночлежке , возле резервуаров ? — Голос Радича вдруг изменился , немного охрип , словно волнение сдавило ему горло . Он говорит , не глядя на Лаллу , и все затягивается с игаретой , пока окурок не обжигает ему пальцы . — Понимаешь , раньше я жил не у хозяина . Я жил с отцом и матерью в фургоне , мы переезжали с ярмарки на ярмарку , у нас был тир , ну , само собой , карабинов у нас не водилось — только шары и консервные банки . А пото м отец умер , а нас было много , и денег не хватало , вот мать и продала меня хозяину , и я переехал сюда , в Марсель . Поначалу-то я не знал , что мать меня продала , но как-то раз вздумал уйти , а хозяин поймал меня , избил и сказал , что к матери мне теперь путь з аказан , потому что она , мол , меня продала , и теперь он мне заместо отца , ну вот , больше я от него не бегал , не хотел видеть мать . Вначале я сильно тосковал , я ведь тут никого не знал и был совсем один . А потом привык , потому что хозяин добрый : ешь сколько хочешь , и лучше мне у него оставаться , чем воротиться к матери , раз она сама от меня отказалась . Нас у хозяина было шестеро парней , вернее , вначале семеро , но потом один умер — заболел воспалением легких и сразу умер . Ну вот , мы садились в тех местах , за к оторые хозяин заплатил , просили милостыню , а вечером приносили деньги , немножко себе оставляли , а остальное — хозяину , он за то нас кормил . Хозяин всегда предупреждал нас , чтобы мы держали ухо востро и не попадались полиции , а не то угодим в приют , и ему н ас оттуда не выручить . Потому-то мы на одном месте никогда долго не оставались — хозяин отводил нас на другое . Сначала жили мы в сарае в северной части города , а потом завели фургон вроде отцовского и устроились на пустыре , на окраине , вместе с цыганами . Т еперь мы все живем в одном большом доме , недалеко от резервуаров , есть там и другие парни , они работают на хозяина , которого Марселем зовут , а еще есть Анита , на нее тоже дети вкалывают , двое мальчишек и три девчонки , старшая вроде и в самом деле ей родна я дочь . Мы работаем у вокзала , только не каждый день , чтобы нас не засекли , а еще у порта и на бульваре Бельсенс или на Каннебьер . Но теперь хозяин сказал , что я слишком взрослый , чтобы просить милостыню , это , говорит , хорошо для малолеток или еще для девч о нок , а я должен работать по-настоящему : он учит меня обчищать карманы и таскать с прилавков магазинов и на рынках . Да вот хотя бы костюм , что на мне , рубашка , ботинки , все это он спер для меня в магазине , а я на стреме стоял . Вот когда мы сейчас с тобой в универсам заходили , если бы ты захотела , все бы это барахло задарма получила , это проще простого , тебе только выбрать , а уж я бы все вынес , мне это раз плюнуть . Вот , к примеру , бумажник — тут надо работать вдвоем : один крадет и сразу передает другому , чтоб ы не застукали . Хозяин говорит , я к этому делу способный , руки у меня длинные и пальцы ловкие . Говорит , с такими руками надо или музыкантом быть , или воровать . Теперь мы втроем работаем вместе с дочкой Аниты , ходим в универсамы и еще кое-куда . Иной раз хо з яин скажет Аните : пойдем , мол , наведаемся в универсам — и берет с собой двух парней , а иной раз дочку Аниты и одного парня , ну , парень — это , понятное дело , я . Универсам , сама знаешь , магазин громадный , там одних рядов столько , что заблудиться можно , тут т ебе и жратва , и одежда , и обувь , и мыло , и диски — ну все что душе угодно . Вдвоем дело идет быстро . У нас сумка с двойным дном , для мелочей , для всякой жратвы , а остальное Анита прячет на животе , под платье она подкладывает круглую такую штуковину , вроде о на беременная , а у хозяина внутри плаща уйма карманов , ну , мы набираем чего хотим , и привет ! Поначалу я , знаешь , боялся , что меня сцапают , но тут важно минуту подходящую выбрать и не теряться : как забоишься , тут тебя легавые и заметут . Я теперь их враз уз н аю , даже издали : у них у всех походочка особая , и все косятся краешком глаза , я их за километр чую . Но мне больше нравится работать на улице , машины обчищать . Хозяин обещал научить меня этому делу , он по тачкам большой спец , иногда пригоняет машину из гор о да , чтобы я мог потренироваться . Он научил меня открывать замки куском проволоки или отмычкой . Почти всякую машину можно отмычкой открыть , а еще он показывает , как подсунуть проволоку под щиток и отключить противоугонное устройство . Но он говорит , водить м ашину я еще не могу , молод . Поэтому я просто беру все , что там найдется , а в ящике для перчаток куча всякого добра бывает , тут и чековые книжки , и документы , даже деньги , а под сиденьями — фотоаппараты , радиоприемники . Я люблю работать на зорьке , и совсем один , когда на улицах ни души , разве что кошка пробежит , люблю смотреть , как солнышко встает , а небо по утрам чистое — точно вымытое . Хозяин хочет , чтобы я еще научился дверные замки взламывать в богатых виллах , здесь , на берегу , он говорит , мы на пару мож ем здорово поработать , потому что мы легкие и по стенам ловко лазаем . Вот он и обучает нас разным штукам : как замки открывать и окна . Сам он уже не хочет этим больше заниматься — говорит , слишком стар стал и не сумеет удрать , когда надо , но дело не в том , просто его один раз сцапали , и он теперь боится . Я разок уже был в деле с одним парнем , его Рито зовут , он постарше меня и раньше работал у хозяина , вот он и взял меня с собой . Мы пошли на улицу недалеко от Прадо , он там засек один дом , узнал , что в доме н икого нет . Я в дом не входил , ждал в саду , Рито взял , что смог , а потом мы вещи в машину перенесли , в ней хозяин дожидался . Ну и натерпелся я страху , но это , я думаю , потому , что на стреме стоял в саду , наверняка я бы меньше боялся , если бы сам в доме раб о тал . Но сперва надо много чему научиться , не то сразу загребут . К примеру , надо выбрать подходящее окно , а потом взобраться на дерево или по водосточной трубе . Главное , чтобы голова не кружилась . И потом , нельзя в панику ударяться , если вдруг заявится пол и ция , надо замереть на месте или на крыше спрятаться , а если побежишь , в два счета схватят . Вот хозяин и учит нас всему этому в ночлежке , заставляет карабкаться по стенке в дом или ночью ходить по крыше и прыгать вроде как с парашютом , скок — и всё . Но он г оворит , что надолго мы тут не задержимся , купим автофургон и поедем в Испанию . По мне бы , лучше в Ниццу , но хозяин обязательно хочет в Испанию . Поедешь с нами ? Давай я хозяину скажу , что ты моя подружка , он тебя расспрашивать не станет , просто скажу , что п одружка и что будешь жить с нами в автофургоне , вот и всё . Может , ты тоже научишься в магазинах промышлять , а не то будем вместе обчищать машины : один раз — я , другой раз — ты , так нас никто не засечет . Анита добрая , она тебе понравится , я знаю , у нее воло сы светлые , а глаза голубые , никто не верит , что она цыганка . Если ты с нами поедешь , мне тогда все равно , куда ехать , пусть не в Ниццу , пусть в Испанию , вообще куда угодно... » Радич замолкает . Ему хотелось бы расспросить Лаллу о ребенке , которого она ждет , но он не решается . Он чиркает спичкой , закуривает новую сигарету и время от времени протягивает Лалле , давая затянуться . Оба глядят на море , такое прекрасное , на черные , похожие на китов острова , на игрушечные кораблики , медленно плывущие по искрящейся в оде . Порой ветер налетает с такой силой , что кажется , еще немного — и он опрокинет и небо , и море. — — — Лалла рассматривает свои фотографии на страницах иллюстрированных изданий , на обложках журналов . Разглядывает пачки снимков , пробные оттиски , цветные м акеты , с которых смотрит ее лицо , почти в натуральную величину . Она листает журналы от конца к началу , держа их чуть наискосок и склонив голову к плечу. « Нравится тебе ? » — спрашивает фотограф не без тревоги , словно это может иметь значение. А она в ответ с меется своим беззвучным смехом , сверкая белоснежными зубами . Все эти фотографии , журналы вызывают у нее смех , словно это забавная шутка , словно не она изображена на этих листках бумаги . Да это и в самом деле не она . Это Хава , имя , которым она назвалась , к о торое назвала фотографу ; так он и стал ее звать ; так он обратился к ней в первый раз , когда встретил на лестнице квартала Панье и привел к себе , в свою большую пустую квартиру на первом этаже нового жилого дома. Теперь Хава вездесуща : она на страницах журн алов , на пробных оттисках , на стенах квартиры . Хава в белом платье с черным поясом ; на фоне скал , лишенных тени ; Хава в черном шелку , лоб обвязан платком до самых бровей ; Хава среди лабиринтов улочек старого города , в охряной , красной и золотистой гамме ; Х ава во весь рост над Средиземным морем ; Хава среди толпы на бульваре Бельсенс или на ступенях вокзальной лестницы ; Хава в одежде цвета индиго , босиком на асфальте бескрайней , как пустынный простор , эспланады ; вдали силуэты резервуаров с нефтью и дымящиеся трубы ; Хава шагает , Хава танцует , Хава спит ; смуглолицая красавица Хава со стройным и гладким телом , облитым солнцем ; Хава с орлиным взором и густыми черными кудрями , ниспадающими на плечи , или после купания в море , с волосами , гладко облегающими голову , с ловно шлем из пластика. Но кто же она такая , эта Хава ? Каждое утро , просыпаясь в большой серовато-белой гостиной , где она спит на полу на надувном матраце , она бесшумно умывается в ванной комнате , потом вылезает через окно и бредет по улицам куда глаза гля дят , до самого моря . Фотограф просыпается , открывает глаза , но не шевелится , словно ничего не слышит , чтобы не мешать Хаве . Он знает : она такая , ее нельзя удерживать . Он просто оставляет окно раскрытым настежь , чтобы она могла вернуться домой , как кошка. И ногда она возвращается только к ночи . Проскальзывает в квартиру через окно . Фотограф слышит , что она вернулась ; он выходит из лаборатории и садится рядом с ней в гостиной , чтобы немного поболтать . Глядя на нее , он всегда ощущает волнение , в лице ее стольк о света и жизни , что глаза его начинают мигать , после темноты лаборатории он совсем ослеплен . Ему всякий раз кажется , что надо о многом рассказать ей , но едва он ее увидит , как сразу забывает , что хотел сказать . Зато она говорит , рассказывает , что видела и слышала на улицах , и , рассказывая , что-нибудь жует — купленный ею хлеб , апельсин , финики , которые она целыми килограммами носит к фотографу. Самое необычное во всем этом — письма . Они приходят отовсюду , адресованы они просто Хаве . Их пересылают модные и ил люстрированные журналы , которые надписывают на конверте имя фотографа и его адрес . Он и счастлив , и обеспокоен этим потоком писем . Хава просит , чтобы он читал ей их вслух , и слушает , склонив голову набок и попивая мятный чай (кухонька фотографа теперь зас т авлена банками с зеленым и жасминным чаем и пакетиками мяты ). Письма бывают поразительные , очень глупые , от девушек , которые где-то увидели фотографию Хавы и обращаются к ней так , будто знакомы всю жизнь . Или же от юношей , которые влюбились в нее и пишут е й , что она прекрасна , как Нефертити или как принцесса-инка , и они мечтают познакомиться с ней. « Вот обманщики ! » — смеется Хава. Когда фотограф показывает ей свежие отпечатки — Хава с ее миндалевидными , сверкающими , как драгоценные камни , глазами , с ее янта рной кожей , искрящейся на солнце , с ее чуть иронической улыбкой и заостренным профилем , — Лалла Хава снова смеется и твердит : « Ох , обманщик ! Вот обманщик ! » Она уверена , что фотографии совершенно на нее не похожи. Приходят также и деловые письма , в них гово рится о контрактах , о деньгах , о деловых встречах , о демонстрациях мод . Все решения , все заботы берет на себя фотограф . Он обзванивает портных , отмечает в записной книжке , когда назначена встреча , подписывает контракты . Он выбирает модели одежды , цвета , о п ределяет место , где будет фотографировать . Потом сажает Лаллу в свою машину , красный « фольксваген » -пикап , и они уезжают далеко-далеко , туда , где уже нет домов , а только серые , поросшие серым же кустарником холмы , или едут к дельте большой реки с топкими бе регами , где небо и вода одного цвета. Лалла Хава любит разъезжать в машине фотографа . Она смотрит , как за стеклом меняется пейзаж , как навстречу вьется черная дорога , а по сторонам разбегаются , исчезают дома , сады , нераспаханные земли . По обочинам дороги с тоят люди , они смотрят отсутствующим взглядом , как во сне . А может , Лалла Хава и впрямь грезит ? Это сон , где нет больше четкой границы между днем и ночью , нет ни голода , ни жажды и только скользят мимо меловые горы , колючие заросли , перекрестки дорог и ме л ькают города с их улицами , памятниками , отелями. Фотограф без устали снимает Хаву . Меняет аппаратуру , по-разному ставит свет , увеличивает выдержку . Лицо Хавы всюду , везде . Оно в ярком солнечном свете , как в нимбе , на фоне зимнего неба , оно трепещет в ночной тьме среди радиоволн и телефонных перекличек . Ф отограф уединяется в своей лаборатории и там при свете оранжевой лампочки неотрывно вглядывается в лицо , возникающее на фотобумаге в ванночке с проявителем . Сначала появляются глаза , громадные глаза , два пятна , они становятся всё глубже , потом — черные вол осы , изгиб рта , линия носа , тень под подбородком . Взгляд устремлен куда-то вдаль — Лалла всегда так смотрит , куда-то вдаль , на другой конец света , — и сердце фотографа начинает биться чаще , как тогда , когда он в первый раз случайно поймал ее лучистый взгля д в ресторане « Галер » , или позднее , когда он вновь случайно встретил ее на лестнице старого города. Она отдает в его распоряжение лишь оболочку , свой образ — ничего более . Иногда он ощущает тепло ее ладони или электрический разряд , пробегающий по телу от м имолетного прикосновения ее волос , и еще ее запах , чуть терпкий , острый , как аромат лимона , и еще звук ее голоса , ее звонкий смех . Но кто же она такая ? Быть может , для него она только толчок , зацепка , позволяющая отдаться своей мечте , и он устремляется в п огоню за ней в своей затемненной лаборатории со всей этой аппаратурой и линзами , где еще гуще сумрак глаз Лаллы , а улыбка еще ярче . Отдаться мечте , которую он , как и другие , творит на страницах журналов , на глянцевитых фотографиях иллюстрированных изданий. Он увозит Хаву на самолете в Париж , под его серым небом они ездят на деловые встречи в такси , вдоль берегов Сены . Он снимает ее на набережных мутной реки , на больших площадях , на бесконечных проспектах . Он неутомимо фотографирует прекрасное смуглое лицо , которое лучи солнца обтекают , точно вода . Хава в черном атласном комбинезоне , Хава в темно-синем плаще , волосы заплетены в одну толстую косу . Каждый раз , когда он встречается взглядом с Хавой , у него екает сердце , вот почему он торопится снимать ее снова и снова . Он подходит ближе , отступает дальше , меняет аппаратуру , опускается на одно колено. « Ты словно танцуешь » , — смеется над ним Хава. Ему хотелось бы рассердиться , но он не может . Он стирает пот со лба , с надбровной дуги , прильнувшей к видоискателю . Но Лалла внезапно покидает освещенное место : ей надоело сниматься . Она уходит . А он , чтобы заполнить пустоту , часами глядит на ее изображение во мраке лаборатории , оборудованной в ванной комнате отеля , прислушиваясь к ударам собственного сердца и ожидая , ког д а в ванночке с проявителем появится прекрасное лицо , и прежде всего глаза — лучистый взгляд из глубины миндалевидных глаз , свет , вобравший в себя сумрак . Взгляд из дальней дали , словно кто-то другой , таинственный , глядит из этих зрачков и безмолвно вершит свой суд ... А потом медленно , как сгущается облако , проступет лоб , высокие скулы , смуглая кожа , омытая солнцем и ветром . Есть в ней какая-то тайна , иногда приоткрывающаяся на фотографии , нечто такое , что можно увидеть , но чем нельзя завладеть , даже если з а печатлеешь на снимке каждую секунду ее существования , до самой смерти . И еще эта ее улыбка , нежная , чуть ироничная , от которой в уголках губ появляются ямочки , а миндалевидные глаза сужаются . Вот все это фотографу хочется уловить своим аппаратом , чтобы по т ом оно вновь родилось во мраке его лаборатории . Иногда ему чудится , что он в самом деле вот-вот увидит ее улыбку , свет ее глаз , прелесть черт . Но это длится лишь короткое мгновение . На листке бумаги , погруженной в проявитель , отпечаток меняется , мутнеет , т емнеет , и , кажется , изображение вытесняет живое существо. А может , тайна ее не во внешности ? Может , она в походке , в ее движениях ? Фотограф следит за жестами Лаллы Хавы , за тем , как она садится , протягивает руки с открытыми ладонями и они образуют безукори зненную линию от изгиба локтя до кончиков пальцев . Он любуется линией ее шеи , гибкой спиной , широкими кистями и ступнями , плечами , тяжелой копной черных с пепельными отсветами волос , спадающих тяжелыми кольцами на ее плечи . Он глядит на Лаллу Хаву и минут а ми словно бы видит другой лик , проступающий сквозь лицо молодой женщины , другое тело , проступающее за ее телом , — едва различимое , легкое , мимолетное , другое существо появляется где-то в глубине , потом исчезает , оставив трепетное воспоминание . Кто это ? А т а , которую она зовет Хава , кто она , каково ее истинное имя ? Иногда Хава смотрит на него или на людей в ресторанах , в холлах аэропорта , в конторах , смотрит так , словно взгляд ее просто стирает их всех с лица земли , возвращает в небытие , которому они и должн ы принадлежать . Когда у нее появляется этот странный взгляд , фотографа пронизывает дрожь , точно мертвящий холод вливается в его жилы . Он не понимает , что происходит . Быть может , то , другое существо , живущее в Лалле Хаве , смотрит на мир и выносит ему приго в ор ее глазами , и в такие мгновения начинает казаться , что весь этот огромный город , эта река , площади , проспекты — все куда-то исчезает , открывая бескрайний простор пустыни , песка , неба и ветра. И фотограф увозит Лаллу Хаву в те места , которые напоминают п устыню : на огромные каменистые равнины , на болота , на эспланады , на пустыри . И Лалла шагает в солнечных лучах , взгляд ее обшаривает горизонт , как взор хищной птицы , выискивающей чью-то тень , чей-то силуэт . Она долго вглядывается в даль , словно и впрямь ко г о-то ищет , потом замирает над собственной тенью , а он начинает снимать. Что она ищет ? Чего хочет от жизни ? Фотограф всматривается в ее глаза , в ее лицо и за потоком излучаемого ею света угадывает всю глубину ее тревоги . И еще есть тут недоверие , инстинктив ное желание убежать , странный блеск , вспыхивающий порой в глазах диких животных . Однажды , как он и ожидал , она заговорила с ним об этом , мягко сказала ему о ребенке , которого носит , от которого округлился ее живот и набухают ее груди . « Знаешь , — сказала он а , — однажды я уйду , не пытайся меня удерживать , я уйду навсегда... » Брать деньги она не желает , они ее не интересуют . Каждый раз , когда фотограф дает ей деньги , плату за долгие часы позирования , она выбирает из пачки банкнот одну или две бумажки , а осталь ные возвращает ему . Иногда даже она сама дает ему бумажные деньги и монеты , извлекая их из кармана своего комбинезона , словно не хочет ничего себе оставлять. А иногда она бегает по всему городу , разыскивая нищих , забившихся в угол у стены , и высыпает им це лые пригоршни монет , крепко сжимая пальцами их ладони , чтобы они ничего не выронили . Она дает деньги босоногим цыганкам с покрывалами на лицах , которые бродят по большим улицам , старухам в черной одежде , примостившимся у дверей почты , бездомным бродягам н а скамейках в скверах , старикам , роющимся на помойках возле богатых домов в вечерних сумерках . Все они уже хорошо ее знают и , завидев , следят за ней блестящими глазами . Бродяги принимают ее за проститутку — одни проститутки дают им столько денег — и подшучи вают над ней , громко смеются . Но всегда радуются ее приходу. Теперь о ней говорят повсюду . В Париже ее осаждают журналисты , как-то вечером в холле гостиницы какая-то женщина стала брать у нее интервью : — Все говорят о вас , говорят о тайне Хавы . Кто же така я эта Хава ? — Хава — это не мое имя . Когда я родилась , мне не дали имени , поэтому меня прозвали Бла Эсм — Безымянная. — Тогда почему же вы Хава ? — Так звали мою мать , вот потому я и зовусь Хава , дочь Хавы , вот и всё. — Из какой страны вы приехали ? — Моя ро дина безымянна , как и я сама. — Где же она ? — Там , где больше нет ничего , никого. — Зачем вы приехали сюда ? — Я люблю путешествовать. — Что вы любите в жизни ? — Жизнь. — Ваша любимая еда ? — Фрукты. — Любимый цвет ? — Синий. — Любимый камень ? — Придорожная галька. — А музыка ? — Ко