Сон_Белого_тигра


ГЕРХАРД.Меня зовут Герхард Ланда, и речь пойдёт обо мне.На моё детство выпали не самые лучшие годы. Сейчас мне самому с трудом в это верится, но я пел в церковном хоре и даже мечтал стать священником, когда мне было 10 лет. Мать никак не могла нарадоваться, глядя на меня, светловолосого ребёнка с лицом ангела, тогда ещё не потерявшим младенческой округлости. Этот ребёнок каждый раз молился перед сном и едой. Но всё это закончилось в один день, когда его отца уволили с работы. Малыш Герт резко перестал верить в Бога. – В застойные 20-е годы люди шли на любую работу, и увольнение было хуже смертного приговора, особенно когда есть жена и ребёнок. Мать на работу не брали, ибо женщине устроиться было и вовсе невозможно. Шансы были лишь у молоденьких не замужних девушек – секретаршами или продавщицами в магазин.
Что касается матери, ей было уже за 30, к тому же, у неё было довольно слабое здоровье – хроническая астма, которая ещё больше усугубилась с тех пор, как нам пришлось переехать в сырую и душную комнатку с отсыревшими матрасами и полинялыми обоями. Зато хозяйка, фрау Катцман, сдавала нам её почти за бесценок. В остальном – скверная была старуха. Единственные существа, которых она любила, были три её кота, что вполне соответствовало её фамилии. С ними она сюсюкалась, как с младенцами, мне же, когда я попросил у неё разрешения воспользоваться телефоном, чтобы вызвать матери врача, она отказала таким тоном, что вся семья дружно решила больше с ней не связываться, если дело не касалось ежемесячной платы за комнату. Я не забыл, и уже никогда не смогу забыть, как она рявкнула:
- Вашей Катарине давно подыхать пора, достала уже своим кашлем!
…А через секунду, когда о её ноги потёрся толстый белый кот, взяла его на руки, сжала его так, что у того чуть глаза не вылезли, и слащавым голоском пропела:
- Куда же ты выбежал, лапусик? Здесь же холодно, пойдём к обогревателю, мамочка угостит тебя чем-нибудь вкусненьким.
Затем «мамочка» смерила меня презрительным взглядом и, словно забыв о моём существовании, направилась в свою увешанную безвкусными коврами комнату. Лишь стянутые в пучок седые волосы тускло сверкнули в свете лампы.И тут я, ещё совсем юный, не смог удержать себя в руках.
- Это тебе пора подыхать, старая кошёлка!
…Она не выселила нас только потому, что мой отец почти час ползал перед ней на коленях, вымаливая у старой еврейки прощение за мою дерзость. Потом оказалось, что у неё есть племянник Роб, двухметровая гора мышц, который выследил меня, идущего из школы, избил и сделал со мной то, о чём мне стыдно вспоминать. Я помню, как лежал на сырой земле, впитывая её холод, с подбитым глазом и сломанным ребром.Отец страшно разозлился, когда узнал об этом, однако его месть закончилась трагично. – Роб в два счёта прикончил его. Когда мы с матерью пришли на опознание тела, я зажмурился и прижался к матери, так и не найдя в себе сил дольше одной секунды смотреть на труп отца. И всё равно я так и не смог забыть это зрелище, не смог забыть лицо отца, которое посерело и запало. Рот чуть искривился, глаза полузакрыты. Он смотрел на нас. Он непрерывно смотрел на нас.
Итак, отца не стало. Мне пришлось бросить школу и пойти работать официантом в кабаре.
Там я встретил Лизу. Она пела там, преимущественно на французском, в сверкающем красном платье и ожерелье, играющем на её тонких ключицах. Она любила тяжёлые украшения.
Мне было 17 лет, ей – 28. Она была замужем, а я ухаживал за больной матерью, которая заметно сникла после смерти отца. Большую часть времени она лежала, и я читал ей вслух книги, которые Лиза доставала для меня. – Всю собственную домашнюю библиотеку мы продали на аукцион, как, впрочем, и большинство вещей, которые не удовлетворяли нужд первой необходимости. Собственно, комната состояла из старой кровати со скрипучей пружиной в одном конце комнаты, матраса, на котором спал я – в другом конце и платяного шкафа с перекошенной дверцей, на внутренней стороне которой красовалось зеркало с отбитым уголком. Был ещё стол у окна, и три стула – примерно в том же состоянии, что и вся остальная мебель. Вид из окна тоже не отличался живописностью: полузаброшенная фабрика из красного кирпича, откуда по ночам доносились пьяные выкрики молодёжных компаний.
Само собой разумеется, домой приводить Лизу я стыдился. К тому же, я не хотел лишний раз беспокоить мать. Поэтому мы уединялись в гримёрной, чтобы заняться любовью, и в этой гримёрной Лиза снова и снова превращалась в хищную кошку, что буквально выцарапывала моё сердце из груди, и с каждым разом мне становилось всё больнее осознавать, что после нашей страсти она вернётся домой к мужу, Августу, и там, в уютной супружеской спальне, удостоит его тем же, предусмотрительно смыв с себя моё семя.
И всё же, настоящая боль только ждала меня впереди. – Когда мне исполнилось 20, умерла моя мать. Буквально через неделю после моего дня рождения. Аптекарь, старый еврей, не продал мне лекарство, потому что у меня не хватило денег. Я чуть ли не на коленях умолял его, как и мой отец – когда-то умолял фрау Катцман не выселять нас, но жид был непреклонен. Пришлось бежать в аптеку через квартал от дома. Когда же я вернулся, взмыленный и запыхавшийся от бега, мать уже не дышала. Преодолев огромные усилия воли, я закрыл её глаза, эти простые и честные глаза с застывшим в них страдальческим взглядом. Лицо её было совсем бледным, волосы разметались по подушке, а мертвенно бледная рука всё ещё сжимала край простыни, в который, вероятно, вцепилась в предсмертной агонии, как в последнюю соломинку, соединявшую её с жизнью.
Лиза помогла мне с похоронами. Чтобы оплатить их, пришлось отдать все скудные сбережения, отложенные на оплату комнаты. Таким образом, я оказался на улице, одинокий, осиротевший, люто возненавидевший евреев. Тогда-то я и вдохновился идеями национал-социализма.
Жил я тогда в кабаре, где по-прежнему работал, а в свободное от работы время усиленно тренировался и искал подходящее для себя учебное заведение, где я мог бы стать полезным для Третьего Рейха человеком. Лиза мои идеи явно не одобряла, она говорила, что я стал жёстче, агрессивнее, холоднее. Ей, всеобщей любимице, возлелеянной супругом, было не понять, каково это: остаться без родителей и без денег, и самому пробивать себе дорогу. Быть может, она пожизненно хотела видеть меня официантом в кабаре, мальчиком на побегушках, разнимающим пьяных посетителей. Быть может, ей нравилось её покровительство надо мной. Но каждому мальчику, особенно мне в том положении, свойственно становиться мужчиной, тем более, что мой жизненный путь уже был выбран.
Затем, спустя две недели учёбы в военной академии, я приехал на выходные в свой город, чтобы встретиться с Лизой, но она явно не испытала восторга, увидев меня в форме, со свастикой на предплечии.
Был сентябрь, но внезапно пошёл мокрый снег, закутывая наши силуэты в холод. Лиза мёрзла, вжимая шею в ворот пальто, да и шляпка с вуалью была явно не по погоде, однако она отказалась протянуть мне замёрзшие руки, когда я предложил согреть их.
- Герт, - сказала она разочарованно, стараясь не смотреть на меня, - Ты изменился. Я не узнаю тебя.
Я попытался обнять её, но она плавно выскользнула из моих рук, словно свободолюбивая кошка.
- Не надо. Ты же знаешь, я замужем.
- Август узнал про нас? – всполошился я, хотя и догадывался, что дело не в Августе.
- Август не при чём, - на сей раз Лиза посмотрела на меня в упор, настолько серьёзно, что мне стало не по себе.
Бледно-голубые глаза её, обычно выражавшие то утончённую нежность, то скромность, то оживление, теперь словно заледенели вместе с воздухом, и нельзя в них было прочесть ни разочарования, ни обиды, ни даже укора. Этот взор напомнил мне взгляд того еврея, из-за которого погибла моя мать: ничего не чувствующий, обличающий, чуждый к страданиями других. Не знал я ещё, что он всегда бывает таким у людей, которые разлюбили – будто это ты сам виноват, что посмел верить им.
И всё же я, неопытный, ждал, что она скажет. Ответ не заставил себя долго ждать.
- Ты сам знаешь, Герт, что дело в тебе. Я долго верила, что ты одумаешься, рыдала ночами. Но ты не одумаешься. Даже ради нас. Тогда скажи, ПОЧЕМУ?! Почему Я должна ради нас предавать Августа? Он любит меня и явно не заслужил, чтобы его жена спала с нацистом.
Я ничего ей не ответил, развернулся и пошёл, отдаляясь и исчезая среди острых, как бритвы, хлопьев снега, гордо расправив плечи – только так следует носить военную форму, так, и никак иначе.
Однако я отомстил Лизе, и месть моя была ужасна: я написал на неё донос, как на противницу режима. Лизу арестовали. Больше её судьбой я не интересовался. Моя судьба мне была куда интереснее.В Академии я встретил Дитриха фон Шварца. Его отец из кожи вон лез, чтобы превратить его жизнь в ад, и я видел это. Как я узнал его?Впервые я увидел его опоздавшим на утреннюю зарядку, нелепого, но на все 100% уверенного, что он не хуже других. Это у нас с ним общее: наверное я, сирота, выглядел так же нелепо на фоне избалованных сыновей аристократов или просто зажиточных бюргеров, элиты, одним словом. Только у него ситуация была совсем иная: подделав подпись отца, директора академии, он поступил сюда вопреки его воле – потому-то Эрих фон Шварц старался всеми правдами и неправдами омрачить его жизнь. Я на тот момент ещё этого не знал.- Почему я не видел его в казармах? – поинтересовался я у Фридриха фон Кальтдорфа, своего соседа по парте, когда занятия по физкультуре были окончены, и мы шли на лекции.- Потому что девочек в казармы не берут! – отшутился он нарочито громким голосом, чтобы Дитрих услышал.Наши с ним взгляды встретились, и я поймал себя на том, что виновато улыбнулся, словно извиняясь за фон Кальтдорфа.Дитрих был довольно щуплым, но высоким и очень мужественным. Уж не знаю, за что он получил обидное прозвище «девочка». Возможно, за тонкие кисти рук, которые совсем не созданы для того, чтобы держать оружие. Гармоничнее они смотрелись бы на клавишах рояля или клавесина, или зябко обхватившими хрупкий фарфор чашки. Вероятно, так же думал и его отец, упорно не желавший, чтобы его сын разменял аристократический герб на бесконечные отчёты о длине колючей проволоки, поэтому я предусмотрительно решил в дальнейшем не делать Дитриху комплименты по поводу его рук. Он настолько хотел быть мужественным, что за этим желанием сам не замечал, что был таковым даже в большей степени, чем тот же задавака фон Кальтдорф с его отвратительной манерой хвастаться перед всеми фотографией его обнажённой сестры. Поговаривали, он сам к ней неровно дышал, но мне никогда не было дела до сплетен, к тому же я никогда не понимал – как можно хотеть брата или сестру? Это же отвратительно, и к тому же – неправильно. Впрочем, я и сам оказался неправильным с точки зрения общепринятой морали.Моё отношение к Дитриху меня пугало. Я стал замечать, что любуюсь его чертами готического ангела и смущаюсь каждый раз, когда ловлю на себе его взгляд, полный нежного любопытства. О нём говорили. Он стал своего рода «звездой» нашего курса, естественно, в негативном смысле. В том была немалая заслуга его отца, поселившего его не в общих казармах, а в корпусе для руководства – что непременно поспособствовало его амплуа изнеженного папенькиного сынка, своего рода кисейной барышни.Мне было жаль Дитриха, но ничем помочь я ему не мог – разве что несколько раз оттаскивал от него подонков, норовивших избить его.- Ты что, влюбился что ли? – с издёвкой спросил всё тот же упомянутый фон Кальтдорф под общее одобрение других парней.- Да пошёл ты! – ответил я, - Ты вообще в собственную сестру влюблён!Я отомстил. В целом, я всегда был довольно мягким человеком, но лучше меня не злить. Кроме меня самого, у меня нет никого, поэтому нужно научиться выпускать когти, чтобы не остаться на дне.Фон Кальтдорфа затравили, а я ходил счастливый, но больше не от собственной мести, а от улыбок Дитриха, которые отныне я встречал регулярно. Однако познакомились мы не сразу. Перед этим следовала череда разочарований, и довольно жестоких. Во-первых, я узнал, что Дитрих встречается с Эльзой из санитарного корпуса, молоденькой медсестрой с тонкими, как спички, ногами. Во-вторых, я совершенно явственно осознал, что ревную, и что у меня, юноши, совершенно нет шансов, даже несмотря на мою нордическую внешность, светлые волосы и голубые глаза. Как бы я ни соответствовал идеалу истинного арийца, проблема в другом: чтобы понравиться Диту, надо быть женщиной. И всё-таки я не привык сдаваться. Жизнь окунала меня и в гораздо бОльшую задницу, и только поставленные цели не давали мне скатиться по наклонной.Итак, я решил стать Дитриху другом – тем, кто любому военному всегда будет ближе, чем женщина. Случай не заставил себя долго ждать.Дитрих отказал Эльзе в дальнейших отношениях, и бедняга, не вынеся его отказа, повесилась. Его отец был в ярости, узнав об этом. Однако он не выгнал Дитриха из академии, чего все вполне резонно ожидали, он поступил хуже – переселил его в наши казармы.- Чего уставились? – с достоинством ответил он, встречая на себе презрительные взгляды, - Теперь я буду здесь жить, хотите вы того или нет.Звенящая тишина, сквозь которую можно почувствовать, как напряжены его нервы. Я встаю со своей кровати и на ватных ногах подхожу к своему готическому ангелу.- Герхард Ланда, - я протягиваю ему руку, - Можно просто Герт.- Дитрих фон Шварц.Он пожимает мою руку. Его ладонь – влажная от волнения, мои пальцы холодны – по той же причине.Так завязываются узы, которые продлятся годы.Затем мы выходим из этого пропитанного запахом пота и носков гадюшника и оказываемся вдвоём на пустой аллее.Ломкий ковёр листьев шелестит под ногами, воздух, напоминающий замёрзшую сепию, пронизан чайным ароматом коры деревьев, чьи ветви, словно руки вековых стражей, раскинулись над головой.- Почему ты пытаешься меня защищать? – спросил Дитрих.Он больше не нервничал. Королевское спокойствие в светло-серых глазах. Ни у кого прежде таких глаз я не видел: очень светлая радужка с тёмно-серой каймой по краю. Удивительные глаза.- Не знаю, - я пожал плечами, - Может, потому, что ты сам за себя постоять не можешь.Мой ответ его задел. Быть может, я не умею шутить, или делаю это с чересчур серьёзной гримасой.- Вот и ошибаешься, - нахмурился он, - Я могу за себя постоять. И ты бы это сам увидел, если бы не встревал.- В следующий раз встревать не буду, - пообещал я, скрестив пальцы за спиной, - Только и ты пообещай, что ни одна медсестра больше не повесится.Он рассмеялся.- Обещаю, - всё ещё отходя от смеха, ответил он, - Да и потом, водить их в казармы – проблематично. Не уединишься.Слышать эти слова было больно, и в то же время я испытал облегчение: секс – это всё, что было нужно Дитриху от женщин. Только секс – и никакой привязанности. Стоит ли ревновать?- И как же ты собираешься выкручиваться? – беззаботным тоном спросил я, мне и впрямь слегка полегчало, совсем слегка, - Или сможешь обходиться?- А вот и смогу, - ответил он с вызовом, - А знаешь, почему? Потому что я ни с одной из них не встречался, и не собираюсь.- Как так? – не поверил я, теряя самоконтроль от счастья, - А как же Эльза?- Ах эта.., - Дитрих махнул рукой, - Она уже месяц увивается за мной, в итоге я не выдержал и сказал ей, что у нас ничего не получится. А ты что, думал, что мы встречаемся?- Да, - виновато кивнул я.- Ну и дурак, - Дитрих растрепал мои волосы. Я нахмурился – ибо терпеть не мог, когда меня лохматят. Фон Шварц заметил моё недовольство и добавил: - Буду всегда так делать, когда будешь нести чушь.- Решил меня воспитывать?- А что? – он вскинул на меня весело блеснувший взгляд, - Тебе можно меня опекать, а мне тебя воспитывать нельзя?- Можно, - я примирительно улыбнулся и пригладил назад свои растрёпанные его рукой волосы. Позже он заметил, что это мой характерный жест, и когда ему хотелось изобразить меня, он каждый раз его копировал. Получалось довольно забавно, и каждый раз я смеялся от души. Дитрих оказался заводилой и всегда умел удивлять. Однажды он пришёл в казарму с охапкой кленовых листьев и, разбрасывая их над моей кроватью, где я мирно читал учебник, повторял нараспев: «Герт, я принёс тебе листопад! Листопааад! Листопааад!». Все смотрели на нас, как на безумных, а потом и отец Дитриха, одержимый идеей женить его, пошутил, мол «Вы так много времени проводите вместе, что я сожалею, что Герт – не девушка». Дитрих не мог не замечать, как все на нас смотрят, и я с нетерпением ждал того дня, когда, наконец, он осознает, что любить можно и мужчину.В итоге этот день настал, и произошло это слишком неожиданно, когда я совершенно не был к этому готов.Наша дружба, повторюсь, многим была не только непонятна, но и неприятна, особенно раздражала она отца Дитриха, который изначально не хотел видеть своего сына в этой Академии. Впрочем, его недовольство вызывали любые успехи сына, которые Дитрих делал несмотря на упорные поползновения отца заставить отпрыска изменить решение. Попытка поселить Дитриха в отдельной, благоустроенной комнате с целью обострить его отношения с другими юношами увенчалась провалом. – Младший фон Шварц не захотел покидать Академию, вопреки его ожиданиям, а лишь усерднее стал тренироваться. Лишив сына всяческих привилегий и поселив его в казарме вместе с враждебно настроенными курсантами, старший фон Шварц тоже ничего не добился: И здесь Дитриху повезло – он нашёл себе друга. Что ж, выход оставался лишь один – поссорить друзей.
Быть может, многие спросят: почему же Эрих фон Шварц, сам будучи начальником Национал-Политической военной академии так упорно противится решению сына пойти по его стопам? Причин этому множество, одна из которых: старший фон-Шварц попросту не видел своего утончённого сына на военном поприще. Дитрих, по его мнению, должен оставаться аристократом. Он должен цитировать классиков, лениво потягивая вино из хрустального бокала, а не соваться туда, где он будет выглядеть нелепо и, не дай бог, опозорит небезызвестного в элите Рейха отца. Пожалуй, именно этого старший фон Шварц боялся больше всего – что собственный сын бросит тень на его громкое имя, и тогда последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Однако вслух Эрих этого не скажет, ни сыну, ни жене, ни кому либо – он привык молчать, когда слишком хочется говорить. И к тому же, подобное признание вполне может натолкнуть собеседника на мысль, что фон Шварц, быть может, сам не уверен в себе, раз так боится собственного сына. Нет, этого нельзя показывать. Общество должно видеть и принимать обратное: а именно – его суровый отцовский нрав. И действительно, старший фон Шварц поставил себя так, что Дитрих поистине боялся его, и будет бояться ещё очень долгое время, даже тогда, когда перестанет разделять с ним крышу над головой и еду.
Отсюда можно сделать вывод, что Дитрих не обрадовался, когда отец, решив отметить свой 56-й день рождения, пригласил на торжество и меня, как лучшего друга сына. Я был весьма удивлён такой милости, но всё же согласился. Учитывая то, что я не отличался знатным происхождением, я чувствовал себя не в своей тарелке, находясь в обеденной зале фон Шварцев. В этот день мне казалось, что всё, что тяжелее моего кителя, ложится на плечи нестерпимым грузом. Однако Дитриху, привыкшему даже к тяжести романского стиля, в котором была выполнена зала, было едва ли легче. А при взгляде на отца, всегда уверенного в себе, ему хотелось и вовсе провалиться сквозь землю. Отблеск огня на седых прядях, желтовато-зелёные глаза, в которых изо дня в день читается неизменный взгляд лидера. …Что он выкинет на этот раз? Ждать, впрочем, долго не пришлось.
- Спасибо вам за этот чудный вечер, господа, - обратился он к гостям (а их собралось не меньше, чем полсотни) почти мягко, безо всякого пафоса, - Каждый ваш тост подобен поэме, однако мой сын ещё не поздравил меня. Вставай, Дит, порадуй же своего почтенного предка.
«Вот он и подвох», - наверняка подумал Дитрих, крайне раздосадованный тем, что отец по сути выставил его рассеянным, забывчивым мальчишкой. И всё-таки он поднялся с места и натянуто улыбнулся, дабы как-то сгладить воцарившееся неловкое молчание. Что он мог сказать отцу? Я, сидевший рядом, умышленно наступил ему на ногу, чтобы тот не молчал, однако младшему фон Шварцу хотелось вскрикнуть от боли, и не более того. Высокопарные речи никак не хотели складываться у него в голове, разбиваясь об один лишь факт: отец унизил его и явно не желает останавливаться на этом!
- С днём рождения, отец, - едва выдавил из себя он, и отвёл взгляд к окну словно бы в поисках вдохновения. Липовые аллеи почти прозрачны, ломкие высохшие листья лежат на каменных дорожках, воздух наполнен ожиданием зимы, - Всё, что сказали эти люди, не было преувеличением, ты действительно умён и невероятно куртуазен в своей прямоте, благороден и в то же время суров. Ты как лев – олицетворяешь и силу, и плавную грациозность одновременно. Пусть эти качества навсегда останутся с тобой.
Гости зааплодировали, один только виновник торжества насупился. – Он выглядел чуть ли не оскорблённым.
- Значит, таков твой тост, сын? – старший фон Шварц прикурил и выпустил, прищурясь, к потолку синеватую струйку дыма, - Ты считаешь, я суров с тобой? Господа, - обратился он к гостям, - Этот молодой человек только что назвал меня зверем. Разве это так? Нет, я думаю дело в другом. Просто кто-то в нашей семье до крайности непутёвый.
Зависла гробовая тишина. Дитрих еле сдержался, чтобы не выйти из-за стола и, хлопнув дверью, не покинуть это пропитанное ханжеской праздностью помещение, однако это было бы признаком дурного тона и лишь подготовило бы почву жестоким словам отца. Этого нельзя допустить. Он посмотрел на меня: солнце светит мне в лицо, я слегка щурюсь, но мои глаза со всей преданностью устремлены на Дитриха. Я верю в него, верю, что он ответит достойно.
- Вовсе нет. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, отец, - голос Дитриха прозвучал удивительно спокойно, - Я не думал, что мои слова заденут тебя.
- Не думал… Конечно же, в Академии, которой я руковожу, думать не учат, - в глазах фон Шварца старшего промелькнуло недоброе веселье, - Отдаёшь ли ты себе отчёт в том, что дважды оскорбил меня? Господа, - снова воззвал он к обомлевшим гостям, - Прошу прощения за моего непутёвого сына. Он немедленно искупит свою вину. Клянусь вам, это будет весело. Моя Академия – не пустой звук, чему-то там всё-таки учат, и сейчас, дорогие друзья, вы увидите, что наши методы даже из моего отпрыска сделали мужчину. Вы любите бои без правил, господа?
Глаза Эриха фон Шварца окончательно загорелись. В гостях не сразу проснулось оживление, однако раздавшиеся вскоре восторженные восклицания подвыпивших мужчин с лихвой возместили затянувшуюся паузу. Женщины же испуганно вжались в стулья, так, похоже, и не осмыслив до конца, что на уме у хозяина дома. Разве что жена Эриха всё поняла и пришла в ужас.
- Эрих, не надо! – выкрикнула она, - Дит не сказал тебе ничего плохого!
- Не надо, говоришь?! – старший фон Шварц было встал из-за стола, покачнулся на слабых от шнапса ногах и опять рухнул в своё кресло, - Это ты избаловала моего сына! Это из-за тебя он такой! Поэтому молчи! Никто не пострадает, просто Дитрих покажет гостям, что он – мужчина, а не тряпка. Ты ведь не подведёшь меня, сын?
- Я готов, - Дитрих изо всех сил напрягся, чтобы его тон не выглядел обречённым, - С кем я должен драться?
- А ты редкий тугодум, Дит, - отец грязно рассмеялся, - Или на тебя алкоголь так действует? Конечно же, у нас всё будет по-честному. Ты будешь драться с таким же молодым и сильным противником, как ты, - он серьёзно посмотрел на меня, - Готов ли ты помочь другу, Герт?
Мой взгляд резко переметнулся в сторону старшего фон Шварца. Теперь я со всей ясностью понял, зачем меня пригласили. Но… Неужели Дит не знал? Или знал? Почему он не предупредил меня о подлых выходках своего папаши? Пытливый взор моих глаз снова обратился к Дитриху. Нет, Дитрих и сам был к этому не готов, к такому нельзя быть готовым. Вот он стоит и смертельно робеет перед собственным отцом, которому всего-навсего захотелось развлечь скучающую публику. Негодяй! Во мне вдруг проснулась ярость. Да, я хотел бы драться, но только не с Дитрихом, а с его родителем, убить его, раскромсать его череп о мраморную каминную полку, только бы защитить Дита от его гнёта. Возможно, я это и сделал бы, но пыл мой остужало несколько другое обстоятельство: почему Дитрих молчит? Неужели ради прихоти отца он согласится избивать своего товарища? Конечно, Дитрих боится отца, и всё же он не слабак, он может воспротивиться даже его воле, если ему чего-то не хочется, как, например, в случае с поступлением в Академию. «Давай же, друг, скажи, что не согласен со мной драться!»
И всё же Дитрих не мог этого сказать. «Он не хочет», – с горечью осознал я, - «Он не хочет этого говорить. Да, он выполнит волю отца, но не из боязненного трепетания перед ним, а ради собственного самоутверждения». Это было чистой правдой. Всё, чего хотел младший фон Шварц в тот момент – сбросить навязанный ему позорный ярлык, перестать быть «непутёвым» в глазах отца.
- Я буду драться с Герхардом, - твёрдо заявил он.
- Я тоже буду, - мне больше ничего не оставалось, - Я готов прямо сейчас.
- Прямо сейчас? – Эрих фон Шварц с предвкушением потёр ладони, - Чудесно! Что ж, оставим милых дам наедине со светскими сплетнями, а сами спустимся в подвал. Милости прошу! Кстати, захватите шнапса – зрелище обещает быть жарким, и наверняка нам всем захочется промочить горло.
Началась всеобщая суета. Подвыпившие мужчины принялись вставать из-за стола и хватать ещё не опустошённые бутыли. Воспользовавшись этой вознёй, Дитрих наклонился ко мне и шепнул:
- Никогда не наноси удар, если потерял равновесие. Спереди атакуй только тогда, когда у тебя есть удобное положение, и уж тогда бей, что есть мочи, понял?
- Что ты меня учишь, Дит? – огрызнулся я, - Я дерусь не хуже тебя, посему вовсе не собираюсь тебе поддаваться, ибо я ничуть не виноват, что ты решил во что бы то ни стало угодить отцу. Так что знай, противник, если мне выпадет удача завершить бой нокаутом, я это сделаю.
- Идёт, - сдержанно улыбнулся Дитрих, казалось, ничуть не озадаченный моей обидой. Он должен любой ценой победить или хотя бы добиться ничьей, чтобы не осрамиться перед отцовскими друзьями.
Свет красных лампочек бил в глаза. Этот подвал был слишком хорошо знаком Дитриху… Всё детство его запирали здесь избитого. Чуть позже он увлёкся фотографией, поэтому помещение было велено оборудовать под его мастерскую: отсюда и красный свет. Нельзя сказать, что Дитрих фон Шварц был успешным фотографом, однако бездарностью он тоже не был. Он фотографировал, как правило, памятники, надгробия и свою любимую немецкую овчарку по кличке Борг, что скончалась год назад. Друзьям семьи нравились его работы, однако зарабатывать фотографией на жизнь Дитрих не собирался, уделив этому занятию чёткую роль хобби. И всё-таки это было его любимое хобби, посему он пришёл в ярость, когда отец вместе со своими друзьями вошли в подвал и раскидали во все стороны негативы, плёнки, тумбочки с растворами и всё, что было дорого Дитриху лишь для того, чтобы наскоро перепланировать фото-мастерскую в ринг для боёв без правил.
- Нам не нужны эстетствующие хлюпики, возомнившие себя мужчинами! Нам нужны парни, способные действовать! - Эрих фон Шварц сдёрнул висевшую на прищепке фотографию, изображавшую какое-то здание, бросил на пол и растоптал её, - Ну, раздевайтесь, мальчики, покажите нам, что вы умеете. Ну же, не медлите! Одежда вам только мешает, а в одних трусах будет удобнее.
Под дружное улюлюканье приятелей Эриха я наконец отвёл выжидающий взгляд от Дитриха и принялся расстёгивать ремень на своей форме. Дитрих тоже начал раздеваться. Дрожащие пальцы, которыми он расстёгивал серебристые пуговицы, говорили о затаённом гневе. Ещё немного – и не поздоровится не только мне, но и всем присутствующим. В итоге он решительно старался не смотреть ни на меня, ни на отца, ни на беспорядок, в который за считанные секунды превратилась его мастерская. Взгляда он не поднял даже тогда, когда фон Шварц старший встал и, обойдя нас по кругу, принялся рассматривать каждого из нас. Заранее предположить, кто сильнее, было невозможно. И Дитрих, и я, обладали прекрасными физическими данными: подтянутый пресс, крепкие руки, сильная спина. Что ж, тем интереснее наблюдать за боем. В конце концов, победит не тот, кто обладает более атлетическим телосложением, а наиболее ловкий, изворотливый, решительный и, наконец, безжалостный.
Эрих фон Шварц сел на место и наполнил свою рюмку новой порцией шнапса.
- Что ж, по моей команде начинаем. Раз, два, три! Начали!
Я ударил первым. Мой кулак одним махом выбил бы Дитриху челюсть, если бы тот не пригнулся и не заехал бы мне в живот. На миг я, стиснув зубы от боли, сжался, схватившись за живот, но почувствовав, что Дитрих готовится снова напасть, превозмогая боль, всё же дал ему отпор и ударил Дитриха промеж рёбер. Младший фон Шварц вскинулся, точно молодой дикий зверь, а затем, теряя равновесие, начал падать. Наши взгляды встретились: голубой цвет сталкивается со светло-серым. Холодные тона всегда сильнее тёплых, но тут неясно, что холодней, и чья кипучая ярость на данный момент острее: Дитриха, приниженного собственным отцом, или моя, того, кто вынужден терпеть удары от лучшего друга. Падая, Дитрих успевает вскинуть ногу и хорошенько лягнуть меня, чтобы я тоже упал. Я падаю на Дитриха, но едва успеваю приземлиться, крепкий кулак фон Шварца бьёт мне в плечо, и я приземляюсь рядом.
Старший фон Шварц вместе с приятелями вовсю скандируют, и от их громких криков закладывает уши.
- А давайте делать ставки? – прокричал он, тщетно пытаясь перебить возбуждённый шум и гвалт.
Как ни странно, его расслышали.
- Давайте!
- Я ставлю на вашего Дитриха!
- А я на Герхарда, вы не возражаете?
- С чего мне возражать, - отозвался Эрих фон Шварц, - Герт – отличный парень, я тоже на него поставлю. Не подведи меня, Герт, слышишь?
Я и не собирался подводить: кровь Дитриха уже алела на костяшках моих пальцев после того, как я разбил младшему фон Шварцу губу. Однако и Дитрих в долгу не остался: длинный безобразный кровоподтёк, багровевший у меня под ребром – его работа. Мы оба вошли в азарт и, казалось, не замечали ничего вокруг, даже того очевидного факта, что по сути ничем не отличаемся от натренированных бойцовых псов, которых сцепил друг с другом хитрый и жестокий хозяин. Важнее всего был лишь тот заветный кусок мяса, что достанется победителю.
Через полчаса взмокли не только мы, но и остальные, те, кто неустанно скандировал, выкрикивая имена своих фаворитов. Предпочтений досталось обоим поравну, однако тот факт, что отец болеет за меня, невыносимо злил Дитриха, и, быть может, именно поэтому он ещё оставался полон сил, когда я слегка выдохся. Теперь я уже почти не атаковал, а всё чаще уворачивался от нападений Дитриха, и когда тот загнал меня в угол, я уже толком ничего не мог: лишь тяжело дышать и с мольбой смотреть на Дитриха, чтобы тот поскорее положил конец этому бою. Дитрих, полный решимости, смотрел на меня сверху вниз, словно бы только и ждал заветного крика «Нокаут!» из уст болельщиков, который послужил бы ему инструкцией к дальнейшим действиям. Крик этот вскоре последовал. Не задумываясь, Дитрих отключил меня, и после того, как моя голова безжизненно свесилась на плечо, Эрих фон Шварц вновь поднялся с места и попросил тишины. В полузабытии я слышал это.
- Итак, господа, я объявляю победителя! – гордо провозгласил он, - Вот он, неотшлифованный алмаз, обещающий стать сверкающим бриллиантом, будущим нашего тысячелетнего Рейха.
После этих слов Дитрих наверняка засиял от счастья. Он так мечтал их услышать, что теперь, казалось, готов был простить отцу и публичные унижения в обеденной зале, и заведомо спровоцированную ссору со мной, и даже небольшой погром в фото-мастерской, устроенный его гостями. Однако радоваться пришлось недолго…
- А теперь, господа, возвращаемся к дамам, они нас, наверное, уже заждались. А ты, - Эрих фон Шварц наклонился к сыну, - Приведи Герхарда в чувство, сходите в душ, чтобы не шокировать женщин кровавыми следами вашей схватки, а затем тоже возвращайтесь к столу. Я доволен тобой, Дит.
Отец похлопал Дитриха по щеке, словно младенца, после чего удалился, оставив его со мной наедине. Только сейчас, казалось, Дитрих понял в полной мере, что его ждёт. Я не прощу его… Ни за что на свете…
Он присел на колени рядом с моим телом и встряхнул меня за плечи. Я лениво открыл глаза, под одним из которых красовался лиловый фингал.
- Ты в порядке, Герт? – вопрос Дитриха прозвучал нелепо, однако он не знал, что ещё можно спросить в подобной ситуации, - До душа дойти сможешь? – на всякий случай добавил он, - Отец велел нам вымыться, а то мы потные и в крови.
- Да пошёл ты…, - равнодушным голосом отозвался я, - Вместе со своим обожаемым отцом!Однако, воспользовавшись тем, что у меня мало сил, Дитрих помог мне подняться и довёл до душевой. Ванная фон Шварцев представляла собой большую комнату, выложенную голубыми, под мрамор, плитками и поблескивавшую никелированными кранами — прямо рай в сравнении с воняющими дезинфекцией душами и душевыми в казарме академии.Я легко расслабился под мягкими струями горячей воды и ароматом французского мыла, и но моя злоба на Дитриха не отступала.Сами понимаете, как я был раздавлен. В угоду капризам отца, он избивал меня, отбросив малейшую жалость. Я не поддавался. Во мне взыграла гордость. Я не хотел его видеть. Он понимал это… Что-то шептал, извинялся. Я на него даже не смотрел, прислонившись спиной к стене.Дитрих моется сам, затем намыливает мочалку и касается моей груди, затем живота и… Садится передо мной на колени. В итоге я посмотрел на него, не сдержав судорожного вздоха, и стыдливо прикрылся, когда он стянул с меня налипшие на тело мокрые трусы. Он плавно отстранил мою руку – его определённо заинтересовало то, что розовело под пучком курчавой растительности внизу моего живота – и прильнул полураскрытыми губами к мокрой гладкой коже. Я не успел ничего сообразить, а он уже прочитал согласие в моём взгляде. Выходит, он сам давно этого хотел, но так же, как и я, не знал, как сделать первый шаг. Теперь же, по-видимому, терять ему было нечего, и он решился.Я помню, как запустил пальцы в его мокрые чёрные волосы и крепко прижимал его голову к себе, чтобы он не прекращал ласку, помню, как весь обратился в экстаз и излился ему в рот, и… Помню, как он оттолкнул меня, когда я попытался его обнять.- Не трогай меня, я не такой! – выпалил он, резко опомнившись, - Забудь, что что-то было!- А как же.., - начал было я.- Ещё скажи, что я жениться на тебе должен! Что ты как баба? Лучше найди себе девушку. И не напоминай мне об этом, понял?- Да.Больше я ничего не ответил.Дитрих вылез из душа, надел халат прямо на мокрое тело и вышел прочь. А я? А я слепым взглядом уставился на кафельные плитки под колыбельную падающей воды.Мы не разговаривали неделю, если не больше. На занятиях я садился в противоположный конец аудитории, во время перерывов пристраивался к компаниям однокурсников, которых Дитрих сторонился, и наблюдал за ним украдкой, ловя его тревожные взгляды. Он пытался помириться – именно поэтому я прибегал к таким хитрым мерам. Но он оказался смышленее.Это произошло на семинаре по математике.- Современный ночной бомбардировщик может переносить 1800 зажигательных бомб, - диктовал Кристоф Вайнек, наш преподаватель, условия задачи, - На участке какой протяжённости он может совершить бомбардировку, если он летит со скоростью 250 километров в час и каждую секунду сбрасывает по одной бомбе? Кто мне ответит? – он обвёл аудиторию пытливым взглядом, - Быть может, ты, Ланда? Даю тебе две минуты на решение. Потом выйдешь к доске и объяснишь остальным.Я вздрогнул, услышав свою фамилию. Сокурсники посмотрели на меня с сочувствием, и среди множества обращённых ко мне взглядов – взгляд Дитриха. В ту же секунду я уткнулся в тетрадь, чтобы наскоро решить задачу. Позориться перед всем курсом совершенно не хотелось. Я должен быть не просто на уровне со всеми, а на шаг впереди: пусть все видят, чего я стою, ведь элита – это не обязательно благородное происхождение. Сосредоточившись исключительно на решении задачи, я даже не сразу расслышал, о чём заговорил Вайнек. Сосед по парте легонько толкнул меня локтём.- Решил помочь товарищу, фон Шварц? – преподаватель держал двумя пальцами записку, наскоро нацарапанную на небольшом клочке бумаги, - Подсказки передаёшь… Что ж, похвально. Только вот шпаргалки вряд ли прибавят кому-то ума. Ко мне после занятий, оба. Думаю, несложная работёнка сможет вас дисциплинировать.Под «несложной работёнкой» подразумевалось мытьё туалетов во всём корпусе. Дитрих заговорил не сразу: ему потребовалось время, чтобы перебороть ещё и это чувство вины – из-за подсказки.- Прекрати дуться, Герт. Я просто хотел тебе помочь.- Помочь?! – меня прорвало на гнев, и я уже не мог остановиться, эмоции накрыли меня безудержной лавиной, - Засунь эту подсказку себе в задницу! Ты опозорил меня при всех, а я ведь уже почти решил ту задачу, и вот теперь, из-за тебя, мне приходится оттирать ржавчину с писсуаров! Скажи мне, какого чёрта?!- Хочешь – не оттирай, - смело заявил фон Шварц, - Я сам уберусь, а ты просто стой рядом. Можешь мной командовать, - Дитрих робко улыбнулся, - Я же знаю, тебе это нравится.- Иди в задницу, - отрезал я и вернулся к своему делу.Ярость во мне всё ещё била ключом. Поверхность писсуара даже скрипела от моей тряпки. Дитрих же перестал волноваться и даже явно повеселел. Он подошёл ко мне сзади, плотно прижался и сделал вполне неоднозначное движение бёдрами.- В задницу, говоришь? Подставляй.Я круто развернулся к нему и ударил его по лицу мокрой тряпкой. Он отпрянул, брезгливо вытирая лицо рукавом.- Герт… Что с тобой?- Ничего, - ответил я хлёстко, - Просто решил напомнить тебе твои же слова, что ты не такой. Девушку я ещё не нашёл, извини, исправлюсь.Мой ответ задел его. Это невозможно было скрыть. Глаза его заблестели, а побледневшие губы дрожали.- Ты не так меня понял, Герхард.- Что здесь понимать? Ты ясно дал мне знать, что я тебе противен. И вообще, мы решили к этой теме не возвращаться.- Если бы ты был мне противен, я бы и не начинал, - он смутился: редкое явление для фон Шварца, - Ты невероятно красивый, но…- Тогда в чём дело? – мне вдруг стало безумно любопытно, - Что «но»?- Герт, я не свободен, - произнёс он на едином дыхании, после чего тяжело вздохнул и в полной растерянности посмотрел на меня.Во мне совершенно не кстати проснулось сострадание, однако тона я не смягчил.- У тебя кто-то есть?- Да, - потупив взор, признался Дитрих, - Есть.- Это женщина или мужчина?- Мужчина. Мой собственный кузен.Я чуть не потерял дар речи.- Почему же ты мне не рассказал?- А ты не помнишь, как ты прилюдно унизил фон Кальтдорфа насчёт его сестры? – теперь уже он не выдержал, - Как я мог тебе признаться в подобном?- Ты прекрасно понимаешь, почему я унизил фон Кальтдорфа – он издевался над тобой!- А ты знаешь, что только что по сути признался мне в любви, Герт? – на лице Дитриха появилась счастливая улыбка.Я не знал, что ответить. С одной стороны, у меня были шансы, а с другой – его роман с собственным кузеном. Я однажды уже был третьим лишним и, разумеется, не забыл Лизу, которая между своим обеспеченным мужем и мной выбрала, естественно, не меня. Это послужило для меня хорошим уроком – не лезть в чужие отношения. Впрочем, и она свой урок усвоила. С тех пор я поклялся себе раз и навсегда: что буду только единственным в жизни человека, и никак иначе.Поэтому я был в искреннем замешательстве, радоваться поведению Дитриха или нет.- Какая разница? – огрызнулся на него я, - у тебя есть Марк!Так звали его кузена. Дитрих периодически рассказывал мне про него и даже показывал фотографии – невысокий, всклокоченный, с забавно выпученными глазами. Симпатичный, что не удивительно – недаром он родня Дита. Вот, пожалуй, и всё, что я мог о нём сказать на тот момент, пока не знал правды. Теперь же моё мнение изменилось: для меня это был наглый мелкий гнус, который оказался лучше меня только тем, что Дитрих знает его дольше.- Да, ты прав, - согласился он, - У меня есть Марк, и я не должен был допускать того, что случилось в душевой. Именно поэтому я попросил тебя забыть об этом, - Он посмотрел на меня в упор, заглядывая, казалось, в самую глубину души, - Именно поэтому, а не потому, что ты мне противен. Пойми наконец.Его взгляд выражал боль. Видно было, что отказываться от меня ему нелегко, так же, как и мне от него. Я невольно отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд, и протянул ему руку.- Хорошо. Забудем, Дитрих.Фон Шварц пожал мою руку, коротко, решительно.Больше мы к этой теме не возвращались, однако наша дружба уже не была такой, как прежде. Мы оба стали сдержаннее. Уже не было ни листопада в казарме, ни того милого дурачества, когда мы поваливали друг друга на кровать, чтобы защекотать. Мы стали контролировать каждое слово и жест. Дитрих боялся ненароком дать мне надежду, я боялся показать, что всё ещё надеюсь. А я надеялся. Хотя бы потому, что он уже совсем не говорил со мной о Марке. Впрочем, я прекрасно понимал, почему он избегает этой темы – не хочет напоминать о нашем разговоре. И всё же настало время, когда ему пришлось об этом сказать.Это было перед Рождественскими каникулами. Снег падал крупными хлопьями, превращая аллеи академии в сахарный город, хрупкий и прекрасный в своей пушистой красоте.Дитрих нашёл меня в библиотеке, склонившимся над грудой фолиантов – впереди оставался последний зачёт. Я поднял на него взгляд и обнаружил, что он держит в руках свёрток из коричневой бумаги.- Что это? – не понял я.- Это твой подарок, - он передал свёрток мне, и я сразу же распаковал его. Внутри лежал уютный шерстяной шарф, - Чтобы ты не простудился, - почти ласково пояснил он.- Спасибо, - искренне улыбнулся я, - А мой подарок – в казарме.- Не беда, - беззаботно ответил Дит, - После каникул отдашь.- После каникул? Ты же приглашал меня к себе…Я почувствовал себя ужасно глупо – будто я навязываюсь. Отвратительное чувство. Особенно тяжко было видеть вмиг посерьезневшего Дитриха. Он сел напротив меня и сжал мои пальцы. Моё дыхание остановилось. – Теперь я совершенно не знал, как себя вести.- Герхард, послушай, - заговорил Дитрих, - Я не могу пригласить тебя к себе. Приедет Марк. …Мой кузен. Ты можешь остаться в академии, здесь будет обслуживающий персонал и, может быть, кто-то из ребят. Один ты в любом случае не останешься.- Марк? – я поджал губы, - Понятно..., - и, не знаю, зачем, я добавил, - А знаешь, я бы с ним познакомился.- Но.., - теперь растерялся Дитрих, - Мы же с ним… сам знаешь.Я выдавил из себя улыбку.- Не надо, Дит. Не продолжай. Я помню. Меня это не смущает. Я же не какой-нибудь там соплежуй. Познакомь меня с Марком.- Ты уверен? – он нахмурился, - Ты правда хотел бы с ним познакомиться?- Да, - твёрдо ответил я, решив про себя, что лучше видеть Дитриха с Марком, чем не видеть его вовсе.- Хорошо…Решение явно далось фон Шварцу с трудом. Более того, как мне показалось, он до самого последнего жалел, что взял меня с собой.Чёрный автомобиль остановился у парадного входа дома с вьющимися до самой крыши плетьми дикого винограда и венецианскими окнами. Осенью, когда я был здесь последний раз, листья винограда поражали своей багряной красотой, сейчас же, в конце декабря, это были просто голые ветки, запорошенные снегом, что смотрелось не менее живописно. В это время расцветают на оконных стёклах хрустальные цветы, и тысячи крохотных снежинок трепещут в воздухе ломкими стеклянными крыльями.Первым из машины выходит Дитрих. Снежинки приземляются ему на голову и тают. Диадема из сверкающих капель на чёрных волосах. Поразительно красивый. Как хорошо, что он сейчас рядом! И всё же горечь проникает в вены при одной только мысли о приезде его кузена.Марк де Нуар приехал только к вечеру. Мы с Дитрихом к этому времени уже нарядили ёлку и проводили его родителей, которые на сочельник собрались в гости. В комнате наполовину темно, погашены лампы, и только тени от пламени в камине саламандрами пляшут по стенам. Дитрих протягивает мне кружку с глинтвейном.- Горячо, - я дотрагиваюсь до протянутой кружки и отдёргиваю руку.Фон Шварц обёртывает кружку вязаной салфеткой и бережно вкладывает в мои руки.- Моя мать от тебя в восторге, - поделился он.- Она очень напоминает мою, даже внешне.- Мне жаль, что с твоей так получилось…Я порылся в карманах и протянул ему старую фотографию с немного потрёпанными краями: я всегда носил её с собой. Дитрих принял подарок.- Сколько тебе здесь? – поинтересовался он, рассматривая напуганного белокурого мальчика в матросском костюмчике, вцепившегося в рукава молодым родителям, что нежно склонили головы друг к другу.- Год или два, - я пожал плечами и без церемоний добавил, - Я хочу, чтобы это было у тебя.Дитрих расплылся в умилённой улыбке.- Ты в детстве боялся фотографироваться, Герт?Я кивнул.- До чего же ты милый…Он растрепал мне волосы. И хотя я безумно этого не любил, на сей раз я остался доволен: спустя столько времени, Дитрих позабыл о сдержанности. Однако шум подъехавшего к дому автомобиля напомнил ему об этом.- Марк приехал, - констатировал он, убирая фотографию в карман.- Это Герхард, - представил меня Дитрих кузену, - А это Марк.Мы пожали друг другу руки. Несмотря на то, что Марк ниже нас ростом, кисти рук у него оказались крупнее и крепче, чем у нас обоих.- Очень приятно, - со сдержанной вежливостью ответил де Нуар.- Взаимно, - ответил я, еле скрывая иронию.- Пойдёмте выпьем? – сглаживая улыбкой затянувшуюся паузу, предложил Дитрих.В комнате с обоями в медовых тонах уже поблёскивали хрусталём высокие бокалы, в серебристом ведёрке на столе стояла откупоренная бутылка шампанского, заткнутая салфеткой – чтобы оно не выдохлось. Из еды – чего только не было, однако от волнения кусок не лез в горло. Дитрих наполнил бокалы и протянул один мне, второй - Марку. Его пузырьки приятно таяли во рту.- Как приятно, что вы меня всё-таки дождались, а не сожрали всё, - заметил де Нуар, накладывая себе еды.- Однако мог бы не опаздывать, - шутливо упрекнул его Дитрих.- Это ты опаздываешь, а я задерживаюсь, - Марк слегка поддел его локтём.Мы рассмеялись. С каждым новым бокалом волнение понемногу улетучивалось, и я даже сумел отделаться от своей откровенной неприязни к Марку. В конце концов, он не проявлял ко мне враждебности, которая мне почудилась в самом начале. Впрочем… Я ошибся.- Как вы относитесь к играм? – вдруг спросил он.- В карты? – уточнил фон Шварц, - Ты же знаешь, я не играю.- Я тоже, - подхватил я.
- Нет же, - де Нуар поставил на стол бокал и принялся разъяснять, - Я не про карты. Как вам «Правда или вызов»? Допустим, я спрашиваю вас: правда или вызов? Если вы отвечаете «Правда», то я в праве задать вам любой вопрос, какого бы характера он не был, и вы обязаны ответить. А если вы отвечаете «Вызов», то я даю вам совершенно любое задание. Ну что, вы рисковые парни?Глаза Марка недобро сверкнули.- А давайте, - с вызовом ответил Дитрих, - Только чур, я первый задаю тебе вопрос.- Нет, кто первый – покажет жребий. Так честнее.- Хорошо, давайте сюда пустую бутылку из-под шампанского.Я взял со стола бутылку и передал её Дитриху.- Держи, - мимолётно, почти равнодушно; фон Шварц вздрагивает, отводя взгляд от моих пальцев.
- Ну что, крутим? – поторопил Марк, - На кого горлышко укажет, тот и задаёт вопрос первым. Затем крутим ещё, и тот, на кого укажет горлышко второй раз, станет его жертвой.- Идёт.Марк раскрутил бутылку, и горлышко указало.. на него. Расплывшись в довольной улыбке и потерев ладони в предвкушении, он крутанул бутылку ещё раз. На этот раз горлышко остановилось между Дитрихом и мной.- Крути ещё.Де Нуар повторил попытку. Бутылка крутилась довольно долго, зато в конце совершенно точно указала на меня. Я нервно поправил ворот кителя.- Правда или вызов? – спросил Марк.- Правда, - ответил я.Де Нуар, казалось, уже заранее знал, о чём спросит меня.- Ты действительно сирота?Я с обидой посмотрел на Дитриха: кроме него, никто не мог проболтаться. Фон Шварц виновато опустил веки и шумно вздохнул.- Да, - честно признался я.- У меня есть его детская фотография, - вставил Дитрих, чтобы немного разрядить обстановку, - Представляешь, Герт боялся фотографироваться, когда был маленьким. Он там чуть ли не плачет.- Правда? Покажи!Фон Шварц протянул ему ту самую фотокарточку, которую я подарил ему перед приездом Марка. Марк долго рассматривал её, силясь скрыть так и проступавшую улыбку, и, как мне показалось, вернул её обратно с какой-то неохотой – словно не хотел, чтобы Дитрих рассматривал в часы одиночества не его, а моё лицо. Фон Шварц убрал её обратно в карман.- Ну что, Герт, теперь ты крутишь бутылку, - полувопросительно, тем бархатным голосом, которым он так давно не обращался ко мне.Я не стал медлить. Горлышко указало на Марка. А второй раз – на Дитриха.- Правда или вызов, кузен? – тонкие губы Марка трогает улыбка.Не к добру это, явно подумал фон Шварц, уже научившийся улавливать эти почти неприметные нотки злорадства.- Правда, - отвечает он в надежде легко отделаться.- Что ж, Дит… Расскажи нам, какие у тебя отношения с Герхардом.- Чтооо? – фон Шварц не сдержался и неприлично выругался, - Какого чёрта ты такое спрашиваешь?- Что хочу, то и спрашиваю, - Марк пригубил вина, - Таковы правила игры. Ты сам согласился играть.- Можно я отвечу? - я с пониманием посмотрел на Дитриха, - У нас дружеские отношения, а не то, что ты подумал, грязный гомик.Неожиданно холодно, хлёстко, словно пощёчиной.- Что??? – глаза де Нуара чуть не вылезли из орбит.- Что слышал, пучеглазый!- Успокойтесь же! – вмешался Дитрих, схватив нас обоих за руки, точно приготовившись разнимать, - У меня нет никаких отношений с Гертом! Мы друзья. А теперь давайте играть дальше.- Давайте, - Марк примирительно улыбнулся.
Он понял, что, наверное, не следовало задавать Диту этот вопрос, однако было поздно: Дитрих уже решил, что не оставит его безнаказанным.- Правда или вызов? – спросил он, когда горлышко бутылки указало сначала на него, потом – на Марка.- Вызов, - гордо ответил де Нуар, так и не почувствовав подвоха, - Я что, один тут самый смелый?- Посмотрим, насколько ты смелый, - едко, огненные чертята в светло-серых глазах.Дитрих бросил беглый взгляд в сторону меня, отчего я тоже заволновался.- Давай же, Дит, - с полной готовностью поторопил его Марк.- Поцелуй Герта, - небрежно бросил Дитрих.Зависла неловкая пауза. Лица де Нуара залилось краской.- Но... Так не честно..- Правила одинаковы для всех, - с нескрываемым ехидством продекламировал фон Шварц.Такова была его месть. Этот порочный эстет, тонкопалый садист, истончённый вседозволенностью, само собой, умел мстить, жестоко и безнравственно. Что же оставалось Марку?Он нахмурился, и между его бровями пролегла морщина. Я привычным жестом пригладил волосы и подался вперёд. Взмокшими от волнения ладонями де Нуар обхватил моё лицо. Я краем глаза посмотрел на Дитриха и прекрасно понял, для чего он это затеял – чтобы Марк перестал подозревать его в измене, мол «Вот, смотри, я не против, если ты его поцелуешь». Прекрасный тактический ход, должно быть, ему было нелегко переступить через ревность.- Только ради тебя, Дитрих, - прошептал я, после чего опять посмотрел на Марка и мягко коснулся его губ своими, затем отдёрнулся, словно от ядовитого укуса, и тотчас же снова прильнул к губам француза, бережно и осторожно, словно боясь разбить что-то хрупкое. Потом ещё раз, чуть более уверенно, и наконец, уже просветлев лицом и с чувством – в третий раз. Теперь фон Шварц должен остаться доволен.- Достаточно, - остановил нас он, и мы немедленно отпрянули друг от друга.- Я больше не буду играть, - заявил Марк, враждебно посмотрев на кузена, - Что ты заставишь меня сделать в следующий раз? Переспать с ним? Нет, спасибо, - он встал, - Счастливо оставаться.- Марк, - Дитрих тоже вскочил, - Прости меня.Он схватил его за руку, но Марк резко вырвался, смерив его острым, как лезвие, взглядом.- Ты становишься таким же, как твой отец.Сравнение с отцом задело Дитриха до глубины души, это было очевидно. Он так и остался стоять посреди комнаты, в бессильном оцепенении наблюдая за Марком, который схватил пальто и выбежал на улицу.
Я был готов провалиться сквозь землю. Никогда прежде я настолько явственно не ощущал себя лишним.- Я не должен был приезжать…Дитрих бросил на меня взгляд через плечо.- Иди спать, Герт. Пожалуйста.Я послушался его. В конце концов, мне действительно хотелось уйти… Куда угодно, только бы не чувствовать себя не к месту.
Уже когда я поднялся по лестнице, я услышал, как входная дверь снова хлопнула.- Ну что за чёрт?! – послышался возмущённый голос Марка, - В Рождественскую ночь ни один транспорт не доставит меня до Парижа, как я об этом позабыл! Придётся ждать до утра.- Я отправил Герхарда спать, - ответил ему Дитрих, - Пойдём ко мне.- Нет, не сегодня, Дитрих. Налей ещё выпить.«Не сегодня»… Он ещё и нос воротит. В то время как я готов был отдать всё, что угодно, чтобы хотя бы на миг оказаться на его месте.И всё-таки это случилось…Посреди ночи Дитрих постучался в комнату, которую он мне выделил. Я разрешил ему войти, включил ночник и, сонно потирая глаза, сел в кровати. На самом деле, сонным я не был: мысль, что Дитрих остался наедине с Марком, не давала мне покоя. Какой тут сон? Однако Дит должен думать, что всё в порядке, ведь в противном случае, он будет жалеть, что взял меня с собой, если уже не жалеет.- Ну привет, - я улыбнулся, - Не спится?Дитрих кивнул.
- Тебе, видимо, тоже. …Прости, что так получилось, - вдруг добавил он, - Я редкостный сумасброд. Нельзя было вас знакомить.- И ты меня прости, я должен быть сдержаннее.
Неловкость душила меня. Я не знал, как вести себя с Дитрихом. Фон Шварц никогда не был таким чутким и внимательным, никогда не сидел на моей постели в халате на голое тело, растрёпанный после сна и ещё не окончательно проснувшийся. С тех пор, как Дитрих в последний раз побрился с утра, на его подбородке и щеках пролегли серые тени.- Я ещё более несдержанный, - он вздохнул, - На твоём месте я повёл бы себя ещё хуже. Хочешь?Он положил мою руку на пояс своего халата, завязанный в слабый узел.- Мне страшно, Дит.- Тебе не должно быть страшно – ты же у меня смелый. Ну же, развяжи.- А ты не оттолкнёшь меня?- Развяжи, - повторил Дитрих гораздо мягче и тише, но настойчивее.Он откинулся на спинку кровати, но так и не смог окончательно расслабиться. Волнение сковало каждый его вздох, мучительное ожидание звенело в ушах, а я всё никак не мог решиться: ни отказать ему, ни подарить ласку. И всё же Дитрих выжидал, боясь спугнуть.- Я волнуюсь, Дит.- Не волнуйся, это же я..- Не утешительно..Мы оба тихо усмехнулись, и наши взгляды встретились. В итоге, я решился. Я развязал на Дитрихе халат и распахнул его. Бледная кожа казалась чуть медовой в свете ночника. Я рассматривал его. Его грудь украшал пучок курчавой поросли, а дорожка волос, идущая от пупка к низу живота, сводила с ума. Невероятно красивый и мужественный.- Дитрих.., - на едином дыхании.Фон Шварц запрокинул голову, подставляя под поцелуи шею и кадык. Его кожа пахла возбуждением, он прижимал мою голову к себе – чтобы я целовал его крепче. Розовеющая плоть Дитриха влекла к себе так, что было не оторваться, и даже когда я привёл его в полную боевую готовность, я не прекращал своих ласк - очень боялся, что Дитрих снова ускользнёт, и мне больше не представится такой возможности.Ладони его взмокли от напряжения, было понятно, что все ощущения сконцентрировались там, и только тогда я оторвался от достоинства фон Шварца. Тот сразу же повалил меня на спину, стянул с меня пижамные штаны и резко вошёл в меня, словно бы уже давно обладал мною. Хотя в мыслях он наверняка уже не раз это делал. Не успев ничего сообразить, я вскрикнул от резкой боли, в тот же миг перегорела лампочка в ночнике, и оба мы оказались в темноте, и не сразу разглядели в синеватой дымке ночи взмокшие лица друг друга. Наш акт больше напоминал схватку, дыхание сбивалось, слова звучали неразборчиво и несколько нелепо, и потребовалось несколько минут, чтобы мы отдышались после того, как всё случилось.- Ты всегда проникаешь так больно? – тихо спросил я, прижимая Дитриха к себе.Он дрожал, я крепко обхватил его и слегка покачивался из стороны в сторону, убаюкивая его. Сидеть было больно. Как бы завтра эта боль не выдала меня перед Марком.- Прости, - я ощутил его улыбку у своего уха, - В следующий раз буду нежнее.- В следующий раз?.. – я невольно отпрянул, сам не веря своему счастью, - А как же… Марк?- Что Марк не знает – ему не повредит.- Цинично…- Знаю, - Дитрих грустно улыбнулся, его глаза блестели в темноте, - Но я ведь пытался сдерживаться, мучил и себя, и тебя. Думаешь, так было лучше?- Нет.- Вот именно, - он вынырнул из-под одеяла и потянулся за халатом. Те секунды, что он стоял обнажённый, окутанный лунным светом, казались мне самым дорогим подарком в эту поистине сказочную ночь. Завязав халат, он наклонился ко мне и поцеловал меня в переносицу, как младенца.- Спи.Он вышел и почти бесшумно притворил за собой дверь.В ту ночь я действительно спал, как младенец, одурманенный запахом наших любовных испарений, которыми пропиталось постельное бельё и, казалось, сам воздух.ДИТРИХ.История моего рода уходит корнями в глубокую древность. Фон Шварцам в какой-то момент стало тесно в Германии, часть потомков переселилась во Францию и стала называться де Нуарами, на французский манер. Так было всегда: фон Шварцы – Монтекки, де Нуары – Капулетти. И только на разных землях они стали снова тянуться друг к другу. Так уж получилось, что единственным, кому я доверял, как самому себе, был мой кузен Марк. Он так же стал единственным, кого я посвятил в свою авантюру с поступлением в академию.Воздух, как и всегда в конце августа, был уже по-осеннему прозрачным, не таким, как бывает в разгар лета – густым тягучим маревом. Над камышами кружили стрекозы, часть листьев на деревьях пожелтела. Мы не грустили – мы оба любили осень, однако грядущий сентябрь означал разлуку, и это, несомненно, печалило. При встрече Марк не узнал меня. - Я подстригся, сменив длинные обсидиановые пряди на стандартную для тех времён короткую стрижку – этого требовал устав военной академии.- Ты точно уверен в своём решении? – Марк выглядел взволнованным, - ты же знаешь, что дядя Эрих сделает, если узнает…- Я всё продумал, - заверил я, - Он ничего не сможет сделать. Он не выгонит меня и не предаст огласке тот факт, что я подделал его подпись – иначе все будут думать, что раз он не в силах уследить за собственным сыном, то и академией управлять не в состоянии. Он явно не желает такого конфуза.- …Что не помешает ему превратить твою учёбу в ад, - предупредил Марк, - Ты морально готов к этому?Я усмехнулся.- Можно подумать, он когда-либо вёл себя по-другому. А я докажу ему, что я не хлюпик!- Дитрих-Дитрих, - Марк покачал головой, - Твоё желание кому-то что-то доказать не стоит того, чтобы хоронить все свои таланты и посвящать жизнь военной карьере.- Тебе легко говорить…Я вздохнул, мои плечи поникли. Марк подвинулся ближе ко мне. Мы сидели на деревянном мостике без перил, перекинутом через неглубокую реку. Высоко на холме зеленели виноградники, которыми владели де Нуары. Из-за этого Марк рано пристрастился к вину, и я вместе с ним.- Нет, мне не легко, Дит, - Марк сощурился от солнца, когда повернулся ко мне, - Через два года меня отправят в ту же академию, но мне совсем туда не хочется. А иначе нельзя – нацисты не любят аристократов, поэтому хотя бы кто-то из семьи должен служить партии. В таком случае, нас не тронут. …А я ведь всю жизнь хотел изучать античную литературу. Но вынужден пожертвовать своей мечтой ради ненавистной службы. Ты же добровольно отказываешься от мечты, хотя перед тобой открыты все двери. Мне этого не понять.- Завидуешь мне? – прямо спросил я и отхлебнул из бутылки вина, которую мы прихватили с собой.- Я всегда тебе завидовал, - признался Марк; он явно нервничал, - С самого раннего детства, когда ты сам ходил на горшок, а я ещё нет.Мы тихо усмехнулись, склонившись друг к другу и соприкоснувшись лбами. Все школьные каникулы мы проводили вместе, либо в поместье де Нуаров, либо у нас. Когда мне было 7, а Марку 5, мы стащили с кухни кастрюли и отправились в Крестовый поход, водрузив эти кастрюли на головы и вооружившись деревянными мечами. Нас искали 3 дня, после чего, голодных и чумазых, чудом вызволили от цыган. Это послужило нам хорошим уроком, после которого мы уже не так рвались к приключениям. А когда мой отец распорядился сколотить нам небольшой домик на дереве, мы и вовсе не выходили оттуда, избрав этот домик любимым местом для игр. С ним связано, пожалуй, самое яркое воспоминание нашего детства.Мне было 12 лет, Марку - 10, мы, как всегда, проводили каникулы вместе. Этот дом на дереве служил нам своего рода тайником, где мы могли прятать всё, что не должно было попасться на глаза родителям.- Смотри, что я раздобыл! – с восторгом произнёс я и извлёк из деревянного ящика, набитого всякой всячиной, большую анатомическую энциклопедию, после чего раскрыл её в том месте, где был предварительно отогнут угол страницы. Нашим взглядам предстали крупные изображения женских и мужских половых органов.- Гляди, - я кивнул на картинку с женскими органами, при этом медленно провёл подушечкой пальца между створками половых губ.- фуу, - поморщился Марк, - Какая мерзость! Неужели тебе это нравится?- Ты просто ещё мелкий, - надулся я и сразу же захлопнул энциклопедию, - Ничего не понимаешь! Подрасти сначала!Лицо кузена залилось краской. Я понял, что обидел Марка. Я взрослел, моё тело стало угловатым, голос начал ломаться, и, конечно же, мной начали интересоваться девочки, что особенно не нравилось Марку.- Можно подумать, интересоваться девчонками – это по-взрослому, - спустя минуту молчания пробубнил себе под нос Марк, - Значит, мой отец и дядя Франсуа – не взрослые?Я растерялся. Марк де Нуар с самого раннего детства отличался сообразительностью и часто мог поставить оппонента в тупик.- Но разве они не интересуются женщинами? – удивился я, - Почему?- Они любят друг друга, как в тех книжках, помнишь?- В греческих сказках что ли?- Не сказках, а мифах, - поправил Марк обиженно, - Помнишь, про Аполлона и Гиацинта?- Да какая разница?! – сорвался я, - И сказка, и миф – по сути выдумка! Этого не было!Глаза Марка заблестели.- Но мои-то родители ЕСТЬ!- Только они не слишком говорят о своих чувствах, - заметил я, - А знаешь, почему? Потому что нельзя любить мальчиков.- Но почему нельзя? – Марк округлил свои и без того огромные глаза, - Почему девочек можно, а мальчиков нельзя? Какая разница, кого любить? Главное – любить. И потом, мальчики красивее, чем девочки.- Откуда ты знаешь? Ты же не сравнивал. Ты даже никогда не целовался.- Ты тоже, - резко возразил Марк, - а почему-то считаешь, что девчонки лучше.- Тебе это не нравится? – изумлённо бросил я.Марк окончательно смутился. Он никогда не скрывал своего восхищения мной. Я первым научился читать и писать, всегда делился яркими идеями, а теперь я вступил в переходный возраст, у меня стали шире плечи и появились волосы внизу живота. Я становился мужчиной. Марк же оставался миловидным, но всё-таки ещё мальчиком, который, к тому же, никогда не отличался высоким ростом среди сверстников, и в свои 10 лет выглядел на 8 или 7.- Не нравится, - честно признался де Нуар, - Ты слишком красивый для них. А они только и хотят тебя потрогать.На секунду я растерялся, в горле у меня пересохло.- Потрогать? – переспросил я наконец, - Ты о чём?- Ты прекрасно знаешь, о чём, - Марк нахмурился, - Я не хочу, чтоб это случилось.- Успокойся, прошу тебя, - мой голос зазвучал миролюбиво, - Меня никто никогда не трогал, я даже целоваться не умею. Хотя и читал, как это делается.- Как?- Ну.., - замялся я, - Засовываешь свой язык в её рот и гладишь языком её язык.Марка снова передёрнуло. Почему непременно «её»? – так и читалось в его взгляде.- Я понял, - кивнул он в итоге, - Только вот мне совершенно не хочется тренироваться на девочках, - в его глазах промелькнул хитрый огонёк, - вдруг опозорюсь, они засмеют меня, и я ещё больше буду их ненавидеть? Можно потренироваться на тебе?- На мне?- Тебе ведь тоже надо на ком-то тренироваться, - справедливо заметил де Нуар, - а то опозоришься.- Ну… Хорошо… Иди ко мне…Наш поцелуй был по-детски нелепым, мы долго не могли понять, как целоваться так, чтобы не стукаться друг о друга зубами или ненароком не укусить друг друга, но потом стало получаться лучше, хотя и по-прежнему забавно.С тех пор мы вместе, и наша с ним основная задача – не оказаться внезапно застигнутыми врасплох. Иногда это удавалось с трудом. Например, в тот день, когда мне было 13, а Марку 11, мы заснули под пледом на веранде, пропахшей мокрым деревом и прелыми листьями. Моя мать мягко коснулась моего плеча и отправила меня спать в мою комнату. Будь это мой отец – он бы побил меня, но мать – святая женщина – не стала затрагивать эту тему, хотя и видно было, как она ходила озадаченная несколько дней. Интересно, что общего у неё с моим отцом, этим шумным балагуром и взбалмошным сумасбродом? Вполне возможно, она так и не смогла полюбить его, и отдала всю свою любовь мне. А что их брак? Великолепный расчёт. Не холодность и не страсть, а гармония, "мы - заодно". Так они и живут, рука об руку, скованные серебряными звеньями, что лежат на донышках их сердец.Наши же отношения с Марком больше походили на безумие, даже спустя годы, когда мы окончательно стали одним целым, и любовь друг к другу стала гораздо глубже и спокойнее, повзрослев вместе с нами. Марк судорожно вздохнул. Его дыхание было горячим, как и он сам, оно обволакивало меня, и я покорно прикрыл глаза, наслаждаясь его волнами.- Тьерри, - прошептал он. В самые сокровенные минуты он называл меня именно так – на французский манер, невзирая на то, что мне такое звучание не нравилось, вызывая ассоциации с кличкой для пуделя.- Тьерри, а помнишь…Он не договорил – мои губы мягко коснулись его губ. За эти годы мы наловчились целоваться друг на друге, впрочем… и не только целоваться.Он плавно отстранился от моих губ, и какое-то время наши губы ещё соединяла перламутровая ниточка слюны. Как только я заговорил – она оборвалась.- Пожелай мне удачи, братишка.- Удачи.., - Марк улыбнулся, - Во всяком случае, что меня радует – в академии не должно быть девиц, а значит, я могу быть спокоен.- А как же обслуживающий персонал? – весело усмехнулся я.- Ах ты негодяй!Марк столкнул меня в речку, а я, успевший ухватиться за его штанину, потянул его за собой. Так оба оказались в воде, насквозь мокрые и заразительно смеющиеся, и разве что осенняя прохлада, что всё больше пронизывала каждый день августа, заставила нас выбраться из холодной воды на берег.Затем настал сентябрь. Марк оказался прав: мой отец делал всё, чтобы превратить мою учёбу в ад. Кто бы знал, как я был одинок… пока не появился Герхард. Он похож на ангела: светлые, мягкие, как у младенца, волосы, а глаза – детская голубизна срезанных незабудок, хотя и вырвали его из детства довольно рано. Он сирота. Его родителей не стало по вине евреев. Именно поэтому он здесь. Но с каким достоинством он держится, как воспитывает свой характер – что мне никогда не придёт в голову думать о нём, как о жертве. Скорее, мне стыдно перед ним, что он выстоял перед испытаниями гораздо более жестокими, чем моё безнадёжное противостояние отцу, но жалуюсь я при этом гораздо больше.Немного об Академии.
Это туманный сельский уголок, где растёт множество могучих шишковатых деревьев, и все дома очень старые. Место поистине мирное и безмятежное, хотя за территорию академии нас выпускают нечасто – только по выходным. Я и Герхард с удовольствием гуляем по окрестностям. Нам нравится быть вдвоём. Я ничего не могу поделать с тем, что влюбляюсь в него… Чувства к нему тянут в омут, словно туман, заставляющий бредить наяву. Подозревает ли он, невинный ягнёнок, о чём я думаю, когда валю его на кровать, чтобы защекотать? Когда моя коленка проскальзывает у него между ног, и он смотрит на меня почти прозрачными беспомощными глазами…В итоге я не сдержался один раз – после драки в подвале на дне рождения отца, и второй – в самый рождественский сочельник – когда пришёл к нему среди ночи и окончательно и бесповоротно сделал его своим.Только наутро я понял, какую страшную ошибку я совершил: когда слуга сообщил мне, что Марк уехал. Должно быть, он всё прекрасно слышал – не удивительно, ведь в ненастную погоду с первого этажа отлично слышно, как где-то наверху скрипят балки, и стонет заблудившийся в каминной трубе ветер. А вскрики Герхарда и вовсе разносились на весь дом. Их нельзя было не услышать.- Ты зол на меня? – всё допытывался до меня он.Я выдавил из себя улыбку. Слишком долго Герхард мучился, я не имел никакого права вновь лишать его надежды на счастье. В конце концов, виноват я и только я – мне и расхлёбывать.- Пойдём гулять, - предложил я, - Порадуемся снегу.- Любишь снег? – спросил Герхард.- Да. И теперь понимаю, почему. Он такой же пушистый, - Я взъерошил Герхарду волосы и расплылся в улыбке, наблюдая, как он тотчас же принялся приглаживать их обратно.Я остался с ним, отложив примирение с Марком на тот далёкий день, когда его тоже отправят в академию. В конце концов, сообразил я, к этому времени Марк остынет и, возможно, даже соскучится.Я ждал этого дня и одновременно боялся. Человек, который столько лет был мне родным, вдруг отдалился настолько, что встреча с ним скорее напоминала знакомство. Притом знакомство не самое приятное.Начнём с того, что Марк де Нуар – поэт, а поэты часто драматизируют. На его руке нет повязки со свастикой, и Марку вовсе не хочется её получать. Ему хочется сидеть и думать о чём угодно, кроме полукровки с косой чёлкой и усами-щёточкой. Идеи Гитлера волновали его меньше всего, и даже я, загоревшийся ими, так и не смог его вдохновить.Однако у аристократов есть чувство долга, поэтому каким бы потомственным эгоистом Марк де Нуар не был, ему придётся исполнить этот долг, даже переступив через себя.В академию он прибыл на неделю позже, чем все – перед самой учёбой слёг с температурой, и его оставили дома. Отец велел мне встретить кузена и помочь ему донести чемоданы до его комнаты в корпусе руководства, которую два года назад выделили для меня.- Привет, - с напускным безразличием бросил Марк, выгружая из багажника чемоданы.Я сразу же схватил один.- Ну и тяжёлые… Чего ты набрал такого?- Книги, - просто ответил де Нуар, и взял второй чемодан.- Здесь выдают учебники.- Это не учебники, - возразил Марк, - Или ты считаешь, что читать можно только учебники?- Вовсе нет.Мы обменялись колкими взглядами.- Не хочешь – не обременяй себя. Я сам дотащу.- Ты ведь даже не знаешь, куда идти, - резонно заметил я, - Пойдём.Комната, предназначенная для Марка, находилась на пятом этаже. Я слегка запыхался, поднимаясь по лестнице.- Заходи, отдохнёшь, - предложил де Нуар, - А я пока разберу вещи.- Тебе помочь? – снова оживился я.- Нет, справлюсь. Я не узнавал его. Марк - как рука, на которую всегда можно опереться. Как что-то обыденное, но неотъемлемое. Я думал, его обида пройдёт, но не тут-то было. Его взгляд до сих пор хранит отголосок ядовитой насмешки.- Как добрался?- Нормально, - улыбается Марк с едва заметной горечью, - Тебе-то что? - Я соскучился.- Правда что ли? – он круто развернулся, смерив меня бесцеремонным взглядом, - Ты даже не писал мне, не говоря уже о каникулах. Тебе было не до меня. Ты наверняка таскал с собой этого своего Ланду. Неужели не мог выбрать игрушку постатуснее? Или дворняжки с улицы тебе больше по душе?- Ты его совсем не знаешь! – я не сдержался, - И не пытаешься узнать, вечно отгораживаешься от мира за паутиной своей интровертности!- Когда-то ты и сам был таким, и тебя это устраивало. Но ты изменился.- Ты тоже.Чувствуя себя последним извергом, я вышел из комнаты и тихонько притворил за собой дверь. Возможно, я просто выдавал желаемое за действительное, но мне и впрямь показалось, что кузен прошептал одними губами: «Не уходи..»Мы не общались. Из-за этого я начал отдаляться и от Герхарда – боялся, что если Марк лишний раз увидит нас вдвоём, то мы с ним точно никогда не помиримся. Я не знал, как жить дальше, прекрасно понимая, что так и не смогу выбрать между ними, и что пока я не выберу – страдать будут оба. Сначала я списывал свою угрюмость на погоду: вечера позднего октября длинны и промозглы, и невыносимо тянет в сон. Но потом это перестало срабатывать – Герхард вдруг начал понимать, что дело не в погоде.- Я лишний? – спросил он напрямую, и хотя я ждал, что однажды он спросит это, его вопрос обескуражил меня.Оставив его без ответа, я иду под дождь, бродить по липовым аллеям. Вороша мокрые листья ногами, я подставляю лицо прозрачным струям, вздыхаю своим мыслям. Бедный Герхард. Похоже, всю жизнь он только и делал, что переступал через себя. Нет, я не сделаю его счастливым. Скорее, это сделает Марк – он из тех, кто может любить, не убивая.…И точно: не успел я оформить до конца эту мысль, как услышал вдалеке надрывный голос кузена:- Глупец! Ты хочешь простудиться?Он бежит за мной с раскрытым зонтом, за ним пытается поспеть Ланда, а я улыбаюсь и думаю про себя: «Нет, Герхард, ты не лишний, ты – один из нас».Да, эта мысль безумна, и всё же – не безумнее, чем поступление в академию вопреки воле отца. Наш род во все времена отличался пылкостью нрава и силой воображения, и ещё в детстве я доказал, что полностью унаследовал эти черты. Я рос своевольным сумасбродом, игрушкой необузданных страстей, которые и привели меня к тому, что я имею. И это ещё не всё, к чему приведёт меня мой нрав…Время шло. Я так и не решился сказать Марку и Герхарду о своих мыслях, однако с удовольствием наблюдал, как они пытались наладить контакт, несмотря на соперничество.И вот, наконец, наступил тот день, которого все в академии с таким трепетом ждали и не дождались в прошлом году. – Академию решил проведать не кто иной, как сам Адольф Гитлер. В самом приподнятом расположении духа я стоял на торжественном построении в честь приезда фюрера. Выдался пасмурный день, вытянутый из череды множества таких же: воздух в паутине косых линий дождя на фоне бесконечно серого неба. Несмотря на этот моросящий дождь, курсанты обязаны были стоять по стойке смирно, даже если он перерастёт ливень. Все были одеты в парадную чёрную форму. Начищенные до блеска сапоги, серебристые пряжки ремней и решительные взгляды отражали всю мощь будущего немецкой армии.
Вот подъехала процессия машин, шофёр открыл дверцу первой из них, и из салона вышел фюрер. Из других машин высыпали всевозможные приближённые и фотографы. У меня сохранилась фотография, как мой отец лично пожимает вождю руку. Гитлер произвёл на меня совершенно неожиданное впечатление. - С чёрно-белых экранов телевизора или с газетных вырезок он казался выше ростом, эмоциональным, импульсивным и даже агрессивным. При встрече же я заметил, что Адольф Гитлер почти на целую голову ниже меня, доброжелателен и спокоен. Вождь прошёлся вдоль шеренг солдат, останавливая на каждом свой пристальный взгляд. Многие настолько нервничали, что было заметно, как у них трясутся коленки. Один даже упал в обморок, хорошо, не на глазах у фюрера, однако всё равно с позором был отчислен из академии. Что касается меня, я был спокоен, как удав. И Гитлер, было заметно, оценил это спокойствие. Он остановился напротив меня и разглядывал меня дольше, чем всех остальных, пытался заглянуть в самую глубину моих глаз, однако ни один мускул моём лице не дрогнул. И Гитлер сделал то, что удивило не только меня, но и всех стоявших по соседству со мной курсантов - улыбнулся мне. Однако я, продолжая сохранять стальную выдержку, не улыбнулся, а лишь ответил вождю благодарным кивком. Гитлер остался доволен и проследовал дальше, уже без интереса разглядывая остальных солдат. Далее был банкет, на котором присутствовало только начальство академии. Я, будучи сыном директора, тоже присутствовал. На протяжении всего вечера отец не отходил от фюрера, рассказывал ему то о методике преподавания в академии, то о трудностях, то об успехах. Фюрер слушал, временами кивал, но выглядел как-то отвлечённо, впрочем, сразу же оживился, как только фон-Шварц старший подозвал меня. Мне казался довольно странным такой интерес Гитлера к моей скромной персоне: мне это, с одной стороны, льстило, а с другой настораживало.- Это мой сын Дитрих, - представил меня отец.- Рад знакомству, - дружелюбно ответил Гитлер.- Для меня это большая честь, мой фюрер, - поставленным голосом отчеканил я.- Думаю, вы слишком напряжены, - улыбнулся вождь.- Он очень серьёзный молодой человек, - вмешался отец, - И очень смелый, - старший фон Шварц смутился, - Я конечно, понимаю, каждая лягушка хвалит своё болото, но это так. А помнится, я даже не хотел принимать его сюда.Гитлер в кои-то веки оторвал взгляд от меня и посмотрел на него.- Это почему же? - серьёзно спросил он, - а вот я бы взял его в охрану к себе на виллу в Берхтесгадене.Для отца это заявление было невероятным, ровно как и для меня. Я? В личной охране самого фюрера? За какие заслуги такое счастье?- Вы согласны? – осведомился вождь у меня.- Да, мой Фюрер, это честь для меня! - всё тем же голосом ответил я. Гитлеру отказывать было неудобно, да и потом, служить в его охране намного почётнее, чем перебирать бумажки в штабе. Ведь сила Рейха зависит прежде всего от безопасности фюрера.- Вот и хорошо, Герр фон Шварц, - обратился он, скорее, к обоим сразу, ибо то и дело переводил взгляд с одного на другого, - Это и для меня честь.
- Благодарю, мой фюрер..., - окончательно растерялся я. Комплимент от самого вождя смутил меня не на шутку. Сказалось ещё и то, что я, всё детство привыкший быть угнетённым, почувствовал симпатию со стороны человека, которого в Германии чтили чуть ли не как божество. Абсолютно все женщины мечтали иметь от него детей, а все мужчины почитали за честь воевать за него, быть ближе к нему, чтобы равняться на него. И из всего этого множества повезло именно мне. Отец был горд мной и окончательно позабыл про свой гнев относительно самоубийства молодой медсестры. Репутация семьи, которая теперь повысится до нереальных высот, была важнее.Закончив академию, я всё не мог дождаться, когда мне придёт повестка от фюрера, однако пока я дослужился до ротенфюрера, прошло какое-то время, и я уже начал отчаиваться, помнит ли Гитлер о своём обещании, или те слова были сказаны лишь в порыве. Родители тоже заметно упали духом, видя, как плохо идёт продвижение их сына, тем более что Герхард, регулярно навещавший меня, а то и живший у нас, был уже значительно выше по военной иерархии, правда, не кичился этим – его целью было достичь большего. И редко когда он усмирял меня своим более высоким званием – лишь тогда, когда я начинал излишне зазнаваться. – Эта черта с годами во мне тоже появилась, и всё же она помогла мне не бояться осуждений. И пусть сталь ещё не настолько охладила мой характер, как впоследствии, но я уже ясно видел, как многие стали побаиваться меня, решительного и уверенного в своём превосходстве. Во многом благодаря этому качеству я быстро стал подниматься по военной лестнице, и вскоре лишь одна ступень стала отделять меня от Герхарда. Выше Ланды мне, увы, не удавалось подняться, но и отставать от него больше, чем на шаг, мне уже не доводилось. Стоило Герхарду получить новое звание, максимум через полгода я получал то же звание, что Герхард занимал прежде. И вот, когда я уже и позабыл о словах фюрера, мне пришло письмо, перевернувшее мою жизнь.Берхтесгаден в Баварских Альпах превзошёл по красоте все мои ожидания. Путь до Бергхофа лежал через Королевское озеро. Мне сразу вспомнился старый документальный фильм в альпийском неторопливом стиле без лишних слов под тирольскую музыку, который показывал все этапы рыбалки в горном озере: сначала потрясающие виды чистейшего бирюзового озера, окружённого отвесными стенами гор. Затем белая церковь с красными куполами на зелёном берегу. Рядом - деревянный навес над водой. Из-под навеса выплывает лодка. В ней сидят местный рыбак, который, видимо, живёт здесь чуть ли не в одиночку, и автор фильма, рассказывающий что-то об этом прекрасном месте. Они выплывают на центр озера и преспокойно так ловят форель.
Буквально всё восторгало меня: и пики гор, увенчанные ослепительно-белыми снежными шапками, и густая растительность зелёных лесов у их подножия, напоминавшая шкуру гигантского зверя, и испещрённые морщинами каменистые ущелья, на дне которых клубился туман. А каждое дуновение ветра доносило запах росистого утра на диких лугах. Отличное место выбрал себе фюрер!
Сам Бергхоф также произвёл на меня неизгладимое впечатление. Кроме личных комнат Гитлера и Евы Браун там была столовая, кухня, гостиная, кабинеты фюрера и его помощников, комнаты для гостей. К услугам Гитлера в Бергхофе всегда была наготове большая колонна водителей. Бергхоф охранялся командой СС, насчитывавшей около 2000 человек, к числу которых должен был присоединиться и я. В помощь этой команде тут работала также государственная служба охраны, которая занималась политическим контролем и проверкой подозрительных лиц. Ну и слуги… Много слуг, тех, что стирали, убирали, готовили для Гитлера, его приближённых и охраны, что словно тени, суетливо сновали туда-сюда, умудряясь оставаться при этом почти незаметными… Среди них я и заприметил Стефану. – Она каждую неделю меняла нам постель.В тот день девушка снимала с натянутых во внутреннем дворике верёвок бельё и складывала вещи в специально принесённую для этого корзину. По большому счёту, было уже бесполезно его снимать. – Начался дождь, и за 5 минут оно стало таким мокрым, что его теперь следовало хорошенько выжать. Вода лилась с краёв простыней одной сплошной стеной, ровно как и с подола платья Стефаны. Намокшее платье налипло на её тело и как-то резко потяжелело, как будто она прямо в одежде решила вымыться под душем. Садовые цветы уже тонули в грязи - настолько вымокла прокалённая жарой почва. Я решил спасти несчастную от дождя. Стефана подтянулась на цыпочках и выглянула поверх огромной простыни, которая закрывала её полностью от меня, бегущего к ней. Я предусмотрительно прихватил с собой зонт и раскрыл его на ходу. Девушка вынырнула из-под простыни и бросилась ко мне.
- Вы так добры! – радостно воскликнула она, и только когда на её спине сомкнулись мои ладони, она поняла, что дрожит.
- Вы простудитесь, - я заботливо заправил ей за ухо прядь волос.
- По-моему, вам поручено охранять фюрера, а не меня, - звонко усмехнулась Стефана.
Она не отстранялась от моих объятий, скорее всего, принимая моё внимание, как помощь старшего брата, и от этого мне в голову невольно пришла догадка – знает ли она вообще что-либо об отношениях мужчин и женщин? Настолько чиста и непосредственна она была, и чуждо ей было хотя бы малейшее кокетство, и в то же время я не мог не ощущать в ней женское начало – когда её грудь медленно вздымалась и опускалась, прижимаясь ко мне. Это женское начало ощущали в ней и другие, то и дело пытаясь сделать ей комплимент, а иные и вовсе хвастались, что были с ней – но это было неправдой. Она уже очень давно встречалась с моим сослуживцем, Гюнтером Айхенвальдом, который постоянно стрелял у меня сигареты.
Но так уж вышло, что в этот дождливый день именно я помог Стефане снять бельё и донести корзину до прачечной.
- Чем я могу отблагодарить вас? – поинтересовалась девушка, когда мы уже стояли на крыльце под навесом.
- Ничем. Впрочем… Если вы переоденетесь в сухое и выпьете горячего чаю, я останусь доволен, - улыбнулся я, заметив, как она по-прежнему зябко вздрагивает. Нечасто у меня получалось теперь так благосклонно улыбаться – только если эта улыбка была адресована родителям, Марку или Герхарду, больше в круг своих близких я никого не допускал, - Кстати, меня зовут Дитрих фон Шварц.
- Стефана Штауффенберг, - представилась девушка, - Можно просто Стеффи. Меня здесь все так называют.
- Я хотел бы называть вас не так, как все, - я галантно поцеловал ей руку, оную отпустил не сразу. - Смотрите, чтобы Гюнтер не приревновал, - весело усмехнулась она и нырнула в дверь прачечной. Она стала мне хорошим другом, однако наша дружба просуществовала недолго. Так получилось, что именно в моё дежурство случилось так, что из кабинета фюрера пропал документ, который в итоге нашли в комнате у Стефаны Штауффенберг. Сама ли она его похитила, когда убиралась, или её подставили – мне было неизвестно. Я видел только, как Стефану немедленно схватили и поволокли к фургону, в котором ей предстоит навсегда покинуть этот райский уголок. Гюнтер Айхенвальд прибежал слишком поздно и успел лишь мимолётом ухватиться за руку возлюбленной, как его оттолкнули от неё. Навсегда он запомнит этот вечер, огромное грозовое небо над головой, секундное, но очень тесное переплетение влажных пальцев, и грифельную черноту пустынной дороги, по которой, растворяясь в ночи, уезжает в сторону вокзала фургон с зарешёченными окнами. Впившись побелевшими от напряжения пальцами в прутья решётки, девушка провожала безучастным взглядом оставшийся позади Бергхоф, весну, подруг, Гюнтера… Я видел его лицо: оно скривилось, и, наконец, будто прорвав плотину, хлынули слезы.- Я знаю, что с ней сделают, - сказал он мне чуть позже, - Она немка, молодая и красивая. Её однозначно отправят в «Канаду».«Канада!» - так обычно восклицали поляки, когда их одаривали чем-то ценным, и именно так, должно быть в насмешку над пленными, назвали 4-ю группу пленных, куда входили весьма недурные собой женщины. Классификация была проста: всего четыре группы. Первая – это дети, слабые мужчины и, скажем так, некрасивые женщины. Вторая группа – это сильные крепкие люди, которых можно использовать для работы. Третья – люди с всевозможными физическими отклонениями, нужные Йозефу Менгеле и его кругу для медицинских опытов, и четвёртая – красивые женщины, с которыми немецкие офицеры развлекались, как с наложницами. Отсюда и название – «Канада». Должно быть, немецкие офицеры думали, что, предаваясь удовольствиям с такими женщинами, оказывают им большую честь. Теперь и Стефана станет шлюхой, милая наивная Стефана, которая даже такого типа как я, называла добрым.Много ночей подряд мне снились её мучения, снилось, как она, истерзанная и обессиленная, лежит на полу, а толстый эсэсовец, хрипло дыша над её тонким телом, тушит об её шею сигарету, и она кричит так, что я просыпаюсь от этого крика... Но даже тогда я не понимал всего ужаса нацистского режима, в механизме которого я кручусь. Как глупо это всё, как глупо. Элита, высшая раса, привилегии, антиквариат и богемский хрусталь. А на деле – грязь, политика, бюрократия, и уже не выбраться из этого дерьма. Разумеется, долг истинного арийца – идти по грязи, как по цветам, чтобы потом смотреть на цветы, как на грязь. В конце концов, я должен равняться на Герхарда. Он знает, чего стоит, он не прощает даже малейшего отклонения от образца, его верность – его честь. Потому я и не понял знака судьбы, который указал бы мне на правильный путь уже тогда. Слишком молод и честолюбив я был. Как только ворота за фургоном, в котором увозили Стефану, закрылись, прямо у меня над ухом прозвучал разъярённый голос фюрера.
- Фон Шварц! Не успел я повернуться к нему и вскинуть вверх правую руку, чтобы поприветствовать, как получил от вождя звонкую оплеуху, да такую, что на моей щеке потом долго оставались красные следы пальцев Гитлера.- Щенок поганый! - рявкнул он. – Это ведь произошло в твоё дежурство? Вон отсюда!Я растерялся, так и не желая верить в реальность происходящего. Неужели моя карьера рушится, как карточный домик? Не может быть! Впрочем, всё могло кончиться гораздо хуже. Меня не расстреляли, как предателя, не уволили со службы – просто выгнали и всё. Как потом выяснилось, это и вовсе был отпуск. Однако же, мне пришлось ради этого кое-чем пожертвовать.Началась чёрная полоса в моей жизни, когда я запил и не раз потешался над своей фамилией. Шварц - значит "чёрный". Неужели у человека с такой фамилией может быть светлое будущее?...2 недели беспробудного запоя, да ещё и непонимания отца, который винил именно меня в том, что Фюрер выгнал меня. Мать же только и делала, что сетовала, мол "А я говорила, что служба - не для нашего сына". Помимо этого, в один прекрасный день ко мне заявилась Гретэль, к которой, как назло, проникся большой симпатией мой отец. Лицемер, избалованный вседозволенностью, но при этом тактик, чьи холёные пальцы медленно теребят набалдашник тросточки, он видел в ней прекрасную супругу для своего сына, к тому же, что не было для меня секретом, сам уже не раз опробовал её, как мужчина. Он давно изменял матери, и мать об этом знала. Что же из себя представляет Гретэль? Дочь генерала, коньячная пластика чёрной кошки, то, как она сидит в своём кресле, чуть касаясь лопатками спинки, изысканный наряд – Гретэль специально готовилась к этой встрече, она знала, что фон Шварца-старший сможет как следует надавить на сына. А она знала, что надавить на меня в данный период совсем несложно, тем более Эриху фон Шварцу; что прежний кукловод превратился в куклу, и что только такая сильная женщина, как она, сможет вытащить меня из этой пропасти, а заодно обогатиться и стать частью аристократического рода. Из диких кошек получаются великолепные пантеры, пьянеющие от запаха крови. Именно такая и подойдёт мне, считал он; именно такая и вернёт меня к прежней закалке характера, с которой я так рьяно добивался своих званий. Посему он не попросил, а именно приказал мне, чтобы я соизволил принять гостью.
- Здравствуй, Дитрих, - неловким голосом проговорила Гретэль, изо всех сил изображая из себя примерную ученицу.
Я поднял голову и посмотрел на неё так выразительно, словно бы она уже давно находится со мной в одной комнате.- Что тебе надо?- Ну зачем же так грубо? – подойдя к моему столу, она любовно рассматривает бутылку егермайстера; в неровных отсветах пламени кажется, что длинные чёрные ресницы её слегка подрагивают, - Я может, пришла признаться тебе в любви. Ты так возмужал, - она касается моего подбородка, я резко отстраняю её руку, - И тебе так идёт форма.Она снова касается меня, только уже не лица, а ворота моего расстёгнутого кителя.- К чёрту! - выругался я, - меня выгнали со службы. Всё кончено.- А я думаю, что нет, - она стрельнула глазами, улыбка последнего знания в уголках губ, - Мой отец – генерал, он сумеет уговорить фюрера, если только….- Не бывать этому! – я ударил кулаком по столу, да так, что стакан с егермайстером подпрыгнул, - Я не собираюсь на тебе жениться!- Ну тогда и погон тебе не видать, - Она равнодушно пожала плечами и выпрямилась, - В конце концов, тебя никто не заставляет спать со мной – с этим прекрасно справляется и Эрих. Речь идёт только о свадьбе. Подумай, Дит…Она вышла.Ей богу, я не собирался этого делать, но следующие события не оставили мне выбора. - Я же сказал, мама, я не хочу никого видеть, - после визита Гретэль с её типично женским коварством, моё настроение упало ещё ниже. Если такое вообще возможно.- Это Герхард.Мать улыбнулась. Она считала Герта почти родным – и не удивительно, ведь он все каникулы проводил со мной в поместье фон Шварцев.Когда мы закончили академию, и я отправился в Берхтесгаден, Герхарда направили во Францию, а затем в Италию. И вот он вернулся, возмужавший, с загоревшим от южного солнца лицом. Судя по знакам отличия на форме, его уже произвели в гауптшарфюрера.- А ты, оказывается, карьерист, - я улыбнулся, впервые за последние две недели.Ланда опасливо огляделся и, убедившись, что никто нас не видит, спросил:- Может, поцелуешь меня? Дит? Дит?!ГЕРХАРД.
…Он смотрит куда-то в одну точку – спокойный, безмятежно сознающий свою власть хищник, бледные пальцы - в замок, потемневшее серебро льдисто-голубых глаз. Серый, резко выточенный силуэт в согретой огнём камина комнате. И совершенно непостижимо: словно бы младший фон Шварц отдельно, а его слёзы – отдельно. Он не стирает их, и, кажется, вообще не замечает солёных дорожек на лице.- Меня выгнали со службы, Герт. Я просто оказался не в то время не в том месте. Так бывает. Ты теперь где будешь служить?- В Берлине, - ответил я слегка растерянно, - Пока у меня отпуск, и я решил проведать тебя. Твои родители мне сказали, что у тебя тоже отпуск, и мне показалось, мы могли бы..Я не договорил, запнувшись на половине фразы. Глядя на Дитриха, я решил, что разговоры о романтике в данный момент не уместны.- Лучше бы предупредил, - честно признался Дитрих, - Не люблю сюрпризы, сыт ими по горло. И потом, я бы хотя бы побрился.- С щетиной ты похож на дикаря, - весело усмехнувшись, заметил я, - Такого дикого, необузданного самца. Впечатляет. Но лучше побрейся, ты же аристократ.- Побреюсь.- Тебя правда выгнали со службы?- Да, но ненадолго.Я не понимал его, никогда прежде он не говорил загадками.- Дитрих. Я хочу. Чтобы ты. Мне доверял.- Это причинит тебе боль, - фон Шварц уткнулся лбом в мои ладони, сложенные на столе, - Не могу.- У тебя кто-нибудь появился? – догадался я, и моё сердце словно бы стянуло колючей проволокой. Нет, не может такого быть, Дитрих обещал ждать меня. Вот сейчас он поднимет глаза и расскажет что-нибудь такое, что никак не касается личной жизни. Но Дит ответил:- Я женюсь, Герт. Только так у меня будет шанс вернуться к службе. Её отец – генерал, на короткой ноге с самим фюрером.Мне было сложно говорить, сложно думать, сложно даже что-либо чувствовать, кроме тупой боли, кричащей внутри, как стон души, шагнувшей во врата ада. Дитрих продолжал что-то говорить, а я не слышал, и только когда тот обнял меня, я снова вернулся к реальности.- Герт.. Герт.. Прости меня, умоляю..- И кто это? – хрипло спросил я.- Гретэль Калленберг, дочь генерала Калленберга. Тебе лучше идти, Герт. На прошлой неделе приехал Марк, он будет рад с тобой поболтать.Я молча вышел и только за дверью позволил себе выплеснуть гнев: со всей силы ударил кулаком по стене, сбив в кровь суставы пальцев.
Марка де Нуара я застал на заднем дворе. Тот, весь взъерошенный и перемазанный в краске, стоял возле этюдника и пытался изобразить нечто, что совершенно не походило на окружавший его пейзаж. Марк всегда брал образы из головы. Заметив боковым зрением чьё-то присутствие, он круто развернулся и… Не поверил своим глазам.- Герхард!Он налетел на меня, чуть не сбив с ног.- Привет, - моё лицо просветлело; хоть кто-то в этом доме рад меня видеть, - Собственно, я попрощаться. Мне надо ехать.- Но ты же только приехал! Что у тебя с рукой? – де Нуар заметил сбитые костяшки.- Да так, - уклончиво ответил я.- Ты заходил к Дитриху? – догадался Марк, - Не нужно было.- Я к нему и ехал.- Я знаю.Мы оба замолчали, шумно вздохнув, почти в унисон.- А хочешь, поехали во Францию? – вдруг предложил Марк, его глаза загорелись.- Я уже был там. По долгу службы, - мой взгляд повеселел, - А потом в Италии.- Но именно в нашем поместье ты не был, - возразил де Нуар настойчиво, - А ведь там есть, на что посмотреть. Поехали!- А Дитрих?- Ты ему сейчас ничем не поможешь…Это было правдой. Как и то – что мне хотелось уехать отсюда как можно скорее, пусть даже и с де Нуаром, к которому я даже проникся теплотой – только за то, что он без слов понял, что мне сейчас нужно более всего.
Вот уже через день мы ехали по ухабистой просёлочной дороге, две глубокие колеи которой, полосы темно-красной глины, разделяла широкая лента ярко-зелёной травы. А по обеим сторонам в высокой траве цвели в огромном количестве ромашки, клевер и прочие летние цветы. Луга спускались к зеленоватой речке, застывшей среди камышей и кувшинок. Над водой летали ласточки и тополиный пух. Высоко над рекой ветер раскачивал ветви тополей. Атмосфера свободы и беззаботности, у которой так мало общего со строгими липовыми аллеями, огибающими особняк фон Шварцев. Мне и правда стало легче. Я был от души благодарен де Нуару.- Как академия? – поинтересовался я у юноши.- Никак. В следующем году выпускные экзамены, а у меня нет желания даже думать о них. И почему мы не ровесники? Тогда бы мы учились на одном курсе, и ты бы мне помогал.- Тогда бы ты ещё больше ленился. А сейчас тебе рассчитывать не на кого, только на самого себя.- Ошибаешься. Если бы я пообещал тебе, я бы подготовился.- Правда? – удивился я, - Ну тогда что же мешает тебе сейчас пообещать мне, что сдашь экзамены?- Ничто не мешает.Внезапно Марк ощутил прилив смелости, нащупал мою руку и сжал мои пальцы.- Обещаю, - надрывно, вполголоса.Семья Марка оказалась не совсем обычной. Быть может, именно поэтому он почти не стыдился своих чувств. Дядя Франсуа, владелец виноградников и ценитель живописи, и Андрей Уранский, русский интеллигент, профессор Петербургской духовной семинарии, очень тепло встретили меня. - А кто из них - твой отец?С крыши веранды капает вода, молочно белое небо и запах дерева. Я и Марк каждый день куда-нибудь выбирались, чтобы осмотреть окрестности, но сегодня погода нарушила наши планы, и всё, что нам оставалось – лежать на тахте под тёмно-красным клетчатым пледом и пить глинтвейн.- Оба, - с гордостью ответил Марк.- Как так? – не понял я, - Как так – оба?- Оба – мне одинаково дороги, и одинаково в меня вложили, - де Нуар улыбнулся, - Или тебя интересует, как я получился?Я слегка смутился.- Да, меня интересует это.- Это долгая история. По крови никто из них не приходится мне отцом. Дядя Франсуа – мой дядя, а вот его брата, Марка, в честь которого меня назвали, убили в России. Моя мать – простая крестьянка, которую он обрюхатил. Но поскольку истинный виновник содеянного скрылся, она вынудила жениться на ней Андрея Уранского, шантажируя тем, что сдаст его властям за запретную любовь к Франсуа.- Как она узнала?Марк вздохнул.- Как-то узнала… Не имеет значения. В итоге появился я. Андрею удалось бежать во Францию, к возлюбленному, и он забрал меня с собой. Представляешь, жил бы я сейчас в Союзе…Он закатил глаза и невесело усмехнулся.- Так ты – наполовину русский? – я не поверил, - Ни за что бы не подумал.- У меня даже имя русское есть. Андрей мне дал. Но оно – только для своих, домашнее так сказать.- А я – свой? – полюбопытствовал я.- А ты как думаешь? – Марк положил голову мне на плечо, затем запрокинул ко мне лицо и, прильнув губами к моему уху, жарко прошептал, обдавая кожу потоками горячего дыхания: - Иннокентий. Кеша.- Как? Повтори?Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.- Ке-ша, - уже вслух повторил Марк по слогам.- Очень ласковое имя.Я в блаженстве прикрыл глаза, словно бы смакуя каждый звук. Ке-ша…- Я весь ласковый.., - Марк коснулся губами моего гладко выбритого подбородка, - Не отталкивай, я так ждал…Я… не стал отталкивать.Когда мой отпуск закончился, и Марк прощался со мной на вокзале, наши голоса заглушил гудок паровоза. Я схватил чемодан и запрыгнул в вагон.
- Я буду писать тебе в академию!Поезд тронулся.- Ты должен сдать все экзамены! – размахивая форменной фуражкой через плечо проводника, продолжал кричать я. Ветер взвихрил мои волосы. - Я же обещал, - прошептал де Нуар и, не оглядываясь, медленно пошёл в сторону вокзала. Крохотная уменьшающаяся точка. Всё дальше и дальше – любимый мужчина, чей запах так и останется в моей памяти.
Что же с Дитрихом?
В том же месяце он и Гретэль Калленберг сыграли свадьбу, на которую я не явился, сославшись на службу.Когда фон Шварц прибыл в Берлин, Адольф Гитлер вёл себя так, словно ничего и не произошло. Он жадно брался за любую работу, на удивление быстро получал звание за званием, и вот теперь он штандартенфюрер. Его уважали, его побаивались даже те, кто был старше его по званию. Все были наслышаны о том, что произошло в Бергхофе, и как легко это сошло ему с рук, стало быть у него есть и другие привилегии, скрытые от глаз. Дитрих не подтверждал эти слухи, ибо они были вымыслом, но и не отвергал - так ему было удобнее завоёвывать влияние. Он вручал железный крест за заслуги Михаэлю Кампферу, своему бывшему учителю, который истязал его жестокими заданиями в академии, и теперь уже Кампфер отдавал ему честь; он был желанным гостем в доме своих бывших врагов, что недолюбливали его во время учёбы в Академии. Никто уже не мог упрекнуть его в слабости, которую он стал презирать пуще всего. Он ненавидел и сентиментальность, ибо считал, что ей утешаются опять же лишь слабые, которым не хватило сил идти избранным путём до конца, и им остаётся лишь оплакивать свою слабость, слишком человеческую… Мне было жаль его, ибо я, как никто другой, понимал, что рутинная жестокость истачивает, опутывает тонкими струнками нервозности, какой-то усталой надрывности. Бедный, бедный мой Дитрих.
ДИТРИХ.Мы с Гретэль ненавидели друг друга, но это нас обоих устраивало. Было бы гораздо хуже, если бы она, не дай Бог, оказалась влюблена в меня. Тогда бы пришлось искать способы уворачиваться от её назойливых приставаний и ссылаться на дела. Но она вполне успешно развлекалась с моим отцом, потому, когда я узнал, что она беременна, я даже не удивился. Отец хотел наследника – он его получит, и не беда, что наследник окажется моим собственным братом, которого мне придётся всем представлять, как сына. Гораздо сложнее было доказать это Марку и Герхарду, которые упорно не хотели верить в правду. Им было хорошо и без меня – и это тяготило меня куда сильнее, чем необходимость носить обручальное кольцо на безымянном пальце. В конце концов, когда я перебрался в Берлин, я был избавлен от необходимости видеть супругу, а вот видеть Герхарда, говорившего со мной только о службе – было ужаснее самой страшной пытки.Я уже не знал, как пробудить в нём хоть какие-то чувства, и готов был пойти на любую жестокость, чтобы его каменное лицо хоть немного преобразилось.- У этого ребёнка – нечистая кровь.Я поставил на стол Ланды корзину с младенцем. Герхард всплеснул руками: он никак не ожидал, что я явлюсь в его кабинет в Гестапо с таким «сюрпризом».- Чего ты от меня хочешь, Дитрих?- Чтобы ты убил его.Я устроился в кресле, и закинув ногу на ногу, закурил, выпуская клубы дыма прямо на корзинку. Младенец в ней разразился рыданиями. Герхард взял корзину и начал укачивать младенца, периодически кидая непонимающий взгляд в мою сторону.- Ты меня не слышишь, Герт? – повторил я, - Я сказал: У этого. Ребёнка. Нечистая. Кровь.Герхард посмотрел на меня в упор.- Из его костей получится отличное удобрение, - продолжал я, затягиваясь, - Ты же сам говорил, в Аушвице – самая лучшая капуста.Я потушил окурок в пепельнице, сминая его в гармошку. Герхард поставил корзину на стол. Младенец смотрел на него своими карими глазами. Ланда нахмурился, и между его бровями пролегла морщина.- Давай же, не медли. Не позорь фюрера.- Ты не можешь мне приказывать, я старше по званию.- Я могу позвать кого-нибудь, кому подчиняешься ты, и сказать, что ты не хочешь убивать еврея, - выкрутился я, - Хочешь проблем?
Герхард замешкался. Его ладони взмокли, он нервно поправил ворот кителя, привычным жестом пригладил светло-русые волосы, пересёк комнату, затем вернулся обратно. Жилка на его виске отчаянно пульсировала.
Герт-Герт, ты сам вынудил меня быть жестоким… Когда-то между нами были принципиально иные отношения. Я до сих пор помню, что у тебя по-детски мягкие волосы и как ты не любишь, когда их ерошат. Ещё ты до жути боишься щекотки, быстро обгораешь на солнце и иногда разговариваешь во сне. И я до сих пор живу этими воспоминаниями, Герт.
Но теперь того Герта больше нет, и мне только и остаётся с вожделением смотреть, как ты мечешься, словно птица в клетке, обдумывая своё решение.- Давай же, докажи, что ты истинный ариец…Младенец засмеялся, протягивая к Герхарду крохотные кулачки.- Давай же… Я не думал, что ты такой слабак…Герхард зажмурился. Интересно, какая картина предстала его глазам? Наверняка, как Гретэль Калленберг наседает на меня своей волосатой промежностью – иначе он бы так не переменился в лице. Если бы он знал, как он не прав…Ланда медленно извлёк из кобуры револьвер и наставил на корзину. Ребёнок снова зарыдал, и от этого крика закладывало уши. Я сидел, как и прежде, болтая ногой в начищенном до блеска сапоге и беззаботно покуривая очередную сигарету. Происходящее утрачивало свою реальность с угрожающей быстротой. Раздался выстрел. Плач наоборот стих. За окном подсвеченный рябиновой горечью свет заката, подобно прованскому вину, разлит над крышами соседних домов. Шум улицы словно бы стал громче. Слышались голоса прохожих, что подчёркивали глухое рычание моторов автомобилей, как птицы – шум парка.Герхард машинально отвёл взгляд от корзины и замер в напряжённой позе. На меня смотреть он тоже не решался. В висках какой-то безумный марш отстукивали тонкие стальные иглы, стало невыносимо находиться в этом кабинете.Я заговорил первым.- Вот и молодец, - похвалил я его, - Ты – истинный ариец.- Убирайся отсюда, - только и ответил Герхард, - И захвати с собой то, что принёс.Он брезгливо кивнул в сторону корзины. Я не стал задерживаться.- Какие мы злые… Но всё равно молодец.Дало ли мне это хоть какое-то облегчение? Вовсе нет. Напротив, стало так скверно от самого себя, что я даже обрадовался отпуску и возможности уехать из Берлина, несмотря на то, что мне предстояла неприятная встреча с Гретэль и отцом, который, конечно же, устроил приём в честь моего приезда. А любой приём – это, конечно же, игра на публику.Приглушается, алея, свет, и мои руки властно обхватывают талию столь ненавистной мною женщины, которая безумно обожает танго, и на которую мой отец смотрит с нескрываемым вожделением.- Дитрих, - разъярённой кошкой шипит она, и осекается, оказавшись лицом к лицу со мной, - Ты знаешь, что твой отец написал завещание не на твоё, а на моё имя?Мы синхронно выпрямляем спины. Она гордо вскидывает подбородок и дразнящее отталкивается, но вновь оказывается щека к щеке со мной, привлечённая резко и властно.- Решила разорить меня, сучка?- Твоё звание, - она окинула взглядом петлицы на моём кителе, - Итак тебя неплохо кормит. Кто же позаботится обо мне, слабой женщине, на которую наплевать даже её собственному мужу?Обвив ногой мою ногу, она соскальзывает по ней вниз, дразня своей победной улыбкой. Когда же музыка смолкает, оборвавшись мгновенно и зловеще, эта хищница в красном платье, как ни в чём не бывало, благодарит меня за танец и возвращается к гостям.В тот же вечер я оказался в накуренной пивной, где, наконец, была надежда хоть на пару часов обрести спокойствие. Люди тянулись, кто в пивную, кто из пивной, весёлые и беззаботные.
Когда я вошёл внутрь, то заметил, как посетители расступились, чтобы уступить мне дорогу. Видимо, не каждый день сюда захаживали офицеры моего звания. В камине полыхали смолистые поленья, а под потолком горели три лампы, но света не хватало. Какая-то компания, чьих лиц не было видно в полумраке, затянула весёлую песню, подхваченную множеством других голосов. Однако вскоре песня оборвалась под взрывы смеха, хлопки ладоней и чью-то пьяную ругань.Ко мне тут же подбежала молодая официантка, по виду, можно сказать с уверенностью, вчерашняя школьница, до того неловкими были её движения. По пути к моему столику она умудрилась дважды врезаться в соседние столы. Но мне она показалась забавной, и я встретил её с дружелюбной улыбкой, в которой, однако, не таил кокетства. - Как тебя зовут, крошка? - немного дерзко спросил я.
Топлёное серебро её локонов, зелёные глаза. Если бы она решила стать шлюхой, то однозначно зарабатывала бы больше.- Барбара Штайн, - робко ответила девушка.- Барби, дорогая, - раскованно продолжил я, - плечики расправь, а? У тебя такая красивая грудь, а ты сутулишься.- Что? - явно не поняла девушка.- ..И шнапсу плесни, а лучше целую бутылку, - добавил я, не удосуживаясь объяснять девушке смысл первой фразы.Девушка довольно быстро принесла шнапс и бокал под него.- А чего ж один бокал? Со мной выпить не хочешь? - всё также игриво спросил я, упиваясь растерянностью официантки.Почему я глумился над ней? Я и сам не мог понять. Наверное, из-за невозможности унизить Гретэль – иначе она сразу доложит обо всём отцу, я решил отыграться на любой другой женщине.И неважно, что я опять был противен себе – зато уже не чувствовал бессилия, а бессилие, на мой взгляд – это самое страшное, что может испытать человек.- Я не пью. Мне ещё нет восемнадцати, - искренне призналась Барбара.- Ну, тогда придётся пить одному… А ты останешься без чаевых.Она оказалась весьма продажной шкурой – ещё бы, кто же откажет штандартенфюреру? Подмигнув мне, она ответила довольно тихо, чтобы, кроме меня, этого никто не слышал:
- Герр офицер, я работаю до десяти. Потом могу и выпить.Да, я не ошибался, решив, что из неё вышла бы отличная шлюха. Ничуть не хуже, чем из Гретэль, которая спит с моим отцом ради денег. Вот теперь и наследство уже записано на неё… Интересно, что она выкинет дальше? Но если Гретэль – шлюха хитрая, то Барбара не скрывает, что она шлюха. Что уж поделать, на одни чаевые не проживёшь. Если ты – официант, значит, либо нелегально приторговываешь опиумом, либо собой. Впрочем, не берусь судить простых людей. – Кто знает, кем был бы я, если бы не моё происхождение? Я бы даже не поступил в академию, и скорее всего, был бы призван на фронт, где даже сигареты – на вес золота.- Хорошо, - ответил я, не скрывая коварства в улыбке, - В 10 – так в 10. Поедем ко мне домой.Собирался ли я спать с ней? Нет, в моих планах было удовольствие куда изысканнее, чем банальный секс: видеть, как Гретэль злится. Обручальное кольцо я предусмотрительно снял, чтобы крошка-официантка не передумала ехать со мной.В чём же заключалась моя злая шутка над Гретэль? Нет, меня эта фурия ненавидит, и уж точно не стала бы ревновать, а вот заметив моего отца с молоденькой блондинкой, она очень даже расстроится. Ещё бы: вдруг её денежный мешок перепишет завещание на более молодую и свежую? Ведь Гретэль после родов наверняка стала, как выражаются некоторые мужчины, как карандаш в ведре. Плоть же Барбары явно была, если не девственной, то тугой. Это явно задело бы и чисто женское самолюбие Гретэль. Осталось только подстроить так, чтобы Барбара Штайн и мой отец оказались в одной постели. Но для этого и существует крепкий алкоголь.Шлёпнув Барбару Штайн по пышной заднице, я отправил её за закуской, а сам сидел и упивался своей хитрой интригой, время от времени чувствуя омерзение по отношению к самому себе – ибо такое поведение с трудом можно назвать мужским. И всё же, мысль, что мегера будет отмщена, была превыше всяких принципов. Когда змею топчут, у неё вырастают ядовитые клыки. Что ж, Гретэль, моя снежная королева под чёрно-белой маской, ты сама виновата, что воспитала во мне аспида.После 10 вечера я исправно ждал Барбару Штайн в машине. Она вышла, в бежевом плаще и шляпке-таблетке, беспокойно озираясь по сторонам – не оборвался ли её шанс заработать. Я посигналил ей, открыл дверцу автомобиля, и она изящно устроилась на соседнем сидении. По тому, как она рассматривала детали машины, было видно, что в таких автомобилях она раньше не ездила.- Что, нравится? – спросил я, заводя мотор, - Мерседес. Я во всём поддерживаю фюрера.- У него хороший вкус, - согласилась Барбара.- И у меня неплохой, - я коснулся её коленки, она не отстранила мою руку: точно шлюха, - Ты мне нравишься. Хочешь выпить? – я достал фляжку со шнапсом, - Или будешь кальвадос? Но он только дома.- Шнапс, - улыбнулась она.Когда мы приехали в родовое поместье моего отца, гулянка ещё продолжалась, хотя и основная масса гостей уже разъехались. Отец играл в покер с сослуживцами, взлохмаченный и раскрасневшийся от принятого алкоголя. Гретэль, по его словам, отправилась кормить ребёнка и спать. Отлично, решил я, осталось только дождаться, пока все улягутся спать. Я тянул время, показывая Барбаре дом и забивая её пустую голову забавными историями из своего детства. Наконец, когда час икс настал, я прижал её к стене и, стянув платье с её плеча, зарылся лицом в ямку между её плечом и шеей, делая вид, что мне безумно её хочется, и шумно вздыхая. Затем я неторопливо отстранился и сказал, где находится душевая, и что я буду её ждать в спальне на втором этаже. Думаю, мне не следует уточнять, что это была спальня моего отца. Они с матерью уже давно спали по отдельности, однако отец редко проводил ночи в одиночестве. До родов там постоянно обитала Гретэль, а потом ей и Вальтеру выделили отдельную комнату. Да, сына, а точнее – младшего брата, называл лично я. Это единственное, что мне позволили. В остальном же, к воспитанию меня не допускали, как только Гретэль заметила, что ребёнку я нравлюсь.Итак, настал волнительный для меня момент – я притаился и выжидал, что будет, когда Барбара Штайн зайдёт в отцовскую спальню. Она и правда зашла туда, и… Закричала, увидев в непристойном виде явно не меня. Отец, конечно же, не стал отказываться от добычи, которая сама угодила в его логово. Он, совершенно обезумев от выпитого, схватил её за руку и повалил на кровать. О том, что происходило дальше – можно только догадываться. Она кричала, вырывалась, а он, крепкий и темпераментный, несмотря на возраст, яростно брал её, бил и снова брал. Дело оставалось за малым – чтобы их застала Гретэль.Я постучался к ней в комнату. Она стояла перед зеркалом в ночной сорочке и вытаскивала шпильки из причёски. Её тёмные волосы расплавленной бронзой ложились ей на плечи.- Дитрих? – от неожиданности она выронила расчёску, - Никак пришёл пожелать мне спокойной ночи? Что на тебя нашло? Может, и супружеский долг решил исполнить? - хищное веселье в агатово-огненных зрачках, - Я бы подготовилась.Покачивая бёдрами, она идёт ко мне и кладёт мне руки на грудь. Я плавно отстраняю их.- Не обольщайся, дорогая.- Но почему? Я твоя жена, но даже ни разу не видела тебя без одежды.- Твой отец кричит, - сухо ответил я, давая понять, что пришёл чисто по делу, - Я очередной раз поссорился с ним и не особо хочу его видеть. Зайди, проверь.Гретэль поспешно накинула халат и бросилась к выходу. Я склонился над колыбелью Вальтера. Он спал. На его голове уже пробивались редкие тёмные волосы. Бледная кожа. Наша порода. Я улыбнулся и неспешно направился в свою спальню, чтобы быть не причём, когда произойдёт кульминация моего плана.Что же в итоге произошло? А вот что. – Ситуация полностью вышла из-под моего контроля. Взбешённая Гретэль, увидев отца в постели с Барбарой, выхватила из ящика его револьвер и выстрелила. Отец, явно пришедший в шок от такого выпада, всполошил весь дом, чтобы вызвали скорую.Я видел, как Барбару Штайн, раненую, но живую, выносили из дома на носилках, а отец отозвал врача в сторону и всучил ему крупную сумму денег – за неразглашение. Гретэль нервно курила на крыльце. Я подошёл к ней, чтобы попросить спички. Она обратила на меня свой бархатный взгляд – воплощение ненависти под узкой оболочкой покорности. Покорности – когда мы находимся на людях.- А ведь это всё ты, - тихо прошипела она.- С чего ты взяла? – я изобразил неведение, - Не понимаю тебя.- Всё-то ты прекрасно понимаешь - слуги сказали, что она приехала с тобой. И перед тем, как я обнаружила её, именно ты сообщил мне, чтобы я зашла в комнату Эриха.- Я просто услышал крик. А Барбара… Я сказал ей, что устал и пойду спать. Не знаю, как она оказалась в постели моего отца. Не мог же я пригласить любовницу и заставить её спать с собственным отцом?Приторно улыбнувшись, как и всегда, когда мне удавалось выставить Гретэль полной дурой, я потушил сигарету и вернулся в дом.Сны не давали мне покоя. Мне снилась Барбара. Снилось, как отец схватил её за подбородок и приказал смотреть на него, когда он с ней разговаривает. Девушка не видела его, перед ее глазами проносилась вся ее жизнь, искажённая болью её тела. Коротко обрезанные острые ногти впились в неё сзади… Чего он хочет? Испуг перешёл в безмерный ужас, тело её оказалось беспомощно перед его силой и упорством; сейчас он словно и не помнит, что она живой человек. Он навалился на неё всем телом, одной рукой давил на неё, другой так вцепился ей в волосы, что она не смела шевельнуть головой. Вздрагивая от чуждого, неведомого, девушка ощущала, как от его тяжести и неудобной позы ей свело бёдра судорогой.Слишком жестокая цена, чтобы отомстить Гретэль…
Наутро я поехал в больницу, куда её отвезли. Барбара была в сознании. Я сел рядом.- Как ты?Дурацкий вопрос, воистину дурацкий. Как может чувствовать себя юная официантка, которую грубо отымел пьяный нацист? Она решила не отвечать, притворившись спящей.
- Ты же не спишь, - произнёс я.
Барбара открыла глаза, и резко села, изливая доселе неизвестную самой себе брань в мой адрес, но резкая боль в спине и животе заставила её лечь обратно.- Барбара.., - я тихо обратился к девушке по имени, - Ну зачем ты так?
Я заметил её озлобленный взгляд, словно предупреждающий об опасности, и ласково улыбнулся, надеясь, что это смягчит обиду Барбары. Но напрасно…- Как так? А как мне ещё вести себя с человеком, из-за которого меня чуть не застрелили? Хорошо, что пуля прошла по касательной и важных органов не задела. Кстати, как только я выйду отсюда, я подам в суд на тебя и твоего папашу.- Подавай, - я развёл руками, - Только вот кто выиграет дело: высокопоставленный офицер СС или провинциальная официантка? Как думаешь?- Да уж, - она поджала искусанные в кровь губы, - Справедливости не существует.- Возможно, - согласился я, - Но не думаешь ли ты, что если бы каждый получал по заслугам, было бы гораздо хуже? В мире было бы гораздо больше зла.- Меня бы это устроило, - Барбара потянулась за стаканом воды, я опередил её и сам подал ей стакан, - Ты и твой отец горели бы в аду. А я? А я никому ничего плохого не сделала, чтобы получать по заслугам.- Не зарекайся, - я встал и отодвинул штору, впуская в комнату солнечный свет. Докучливый ноябрь отступил на мгновение, позволяя напоследок понежиться в остаточном тепле солнца, - К тому же, ты уже не святая. Вспомни, для чего ты поехала со мной. Хорошие девочки в это время сидят дома и пьют вечерний чай.- Если у них есть на это деньги, - заметила Барбара.- Ну так в чём проблема? – я достал портмоне и вытащил оттуда крупную купюру, - Я честный клиент и готов заплатить. Теперь мы в расчете?- Нет, - Барбара, тем не менее, приняла купюру и поскорее убрала её в ящик, - Мы не договаривались, что в меня будут стрелять. И об изнасиловании мы тоже не договаривались.- Я могу заплатить больше.- Если это поможет тебе загладить вину, я не откажусь. Как, должно быть, легко жить, когда все вопросы решаются за деньги. Это и есть аристократия? Вы гордитесь веками, сквозящими в каждом вашем жесте – однако изящество и талант у вас закончились на несколько поколений раньше. Осталось сплошное скудоумие и эгоизм.- Сколько? – напрямую спросил я, игнорируя её вполне резонные попытки оскорбить меня.Она задумалась. - Нет, - её глаза сузились, - Ты поможешь мне устроиться в Берлине.- Что?- Думал, что сможешь так просто откупиться от меня?- Хорошо.Я накрыл своей рукой её полудетские худые пальцы. Она вздрогнула, отдёрнула руку и, закрыв кистями лицо, заплакала, не в силах остановиться. Я обнял её и почувствовал, что льдистый панцирь, которым обросло моё сердце за последние годы, потрескался и готов был осыпаться.Нет, это не было началом влюблённости. Это было другое, то, что святые отцы называют покаянием за свои грехи. Вся моя прежняя жизнь хлынула на меня потоком, я оказался невероятно слаб перед ней, и всё-таки достаточно силён, чтобы безоговорочно довериться своей судьбе.В Берлине я снял для Барбары квартиру и даже пристроил её секретаршей при одном холостом и подающем большие перспективы офицере, в надежде, что её жизнь окончательно наладится. Но Барбара избрала принципиально иной путь. Его звали Альбрехт Вендэль, он был лидером подпольного антинацистского общества «Ястреб».Откуда я узнал про него? Только не надо считать меня совсем легковерным. Прожив несколько лет в браке с Гретэль, я кое-что знаю о женском коварстве. Я предчувствовал, что Барбара захочет отомстить мне, и оказался прав. Я следил за ней, для этого у меня были свои доверенные лица. Они-то и докладывали мне всё в таких подробностях, словно всё это я видел сам.
Взор так и рисовал мне эти картины…

Подвал заброшенного дома, где проходили тайные собрания общества, как и всегда по воскресеньям, был заполнен до отказа. Барбара в лиловом платье с мехом на декольте и шляпке-таблетке с вуалью медленно спускается в это накуренное помещение. Благодаря моим деньгам она может себе позволить выглядеть роскошно, и каждый это оценил. Все члены общества, состоявшего, в основном, из мужчин, заслышав стук каблучков по лестнице, ведущей в подвал, разом обернулись и посмотрели на Барбару, как на звезду или божество, которое соизволило нанести визит в мир простых смертных. Стоило ей достать мундштук и вставить в него сигарету, как множество рук протянуло ей зажигалки. Девушка закурила и грациозной походкой пантеры-завоевательницы направилась к столу, где, поднявшись с места, чтобы поприветствовать даму, её поджидал Альбрехт.
- Приветствую, фройляйн Штайн.
Альбрехт протягивает ей руку; и Барбара опускает пальцы на его широкую ладонь. Мужчина любезно целует ей запястье, скрытое кружевом дамских перчаток, не понимая, как волнует её это прикосновение, и снова выпрямляется.
- Какие новости в Гестапо?
- Слишком хорошие, чтобы за них не выпить, - уголки рта Барбары взлетели в довольной улыбке, - Поверьте, сегодня воистину необыкновенный день!
- Шнапса всем! – объявил Альбрехт и достал из бумажника несколько потрёпанных купюр, которые передал своему товарищу и велел купить всем выпить.
История, рассказанная Барбарой, вызвала у всех неоднозначную реакцию.- Похоже, Фюрер нашёл слабое место у Сталина. Вольф Мессинг сообщил ему, что Сталин вскрыл гробницу хана Тамерлана. А, согласно легенде, существовало предсказание о том, что если прах Тамерлана будет потревожен, начнётся великая и страшная война, губительная для тех, кто нарушил покой гробницы. …Теперь же Мессинг направился в Россию, наверняка с целью известить Сталина о проклятии. Если Сталин это узнает, то наверняка захочет перезахоронить останки хана обратно, и тогда война может обратиться против его врагов, то есть, против нацистов, - Барбара нахмурилась, - Фюрер, очевидно, выжил из ума, но фон Шварц утверждает, что это имеет под собой почву. Другая легенда гласит: В 1747 году иранский Надир-шах забрал оттуда нагробный камень из нефрита, и в тот день Иран был разрушен землетрясением, а сам шах тяжело заболел. Землетрясение повторилось, когда шах вернулся в Иран, и камень вернули обратно. Следующее вскрытие гробницы Тамерлана было произведено 22 июня 1941 года советским учёным-антропологом Герасимовым. Вам ни о чём не говорит эта дата? Именно в этот день немецкие войска напали на СССР. Да, это кажется мистикой, но так и есть, поэтому от нацистов требуется найти Мессинга и предотвратить попытку русских перезахоронить останки хана. И знаете, кто заведует операцией? Ланда и фон Шварц. К фон Шварцу у меня личные счёты, его довольно легко шантажировать, потому он и сообщил всё это мне. К тому же, для нацистов я – своя.
- Барбара Штайн – это просто наш клад! – восхищённо отозвался кто-то из толпы.
- Клад? Нацистская подстилка? – критично заметила Лора Майн, уже не молодая, лет 40, женщина, которая всё это время сидела в тени и почти не участвовала в дискуссиях. Все от удивления замолкли. Фрау Майн была вдовой. Её покойный муж, некогда возглавлявший это общество, был схвачен властями, и после него его пост занял Альбрехт Вендэль, - Дурное дело – не хитрое. Я бы тоже, будь помоложе и полегкомысленнее, смогла бы добиться этих сведений хоть у самого Гитлера, будь он неладен! Но я никогда не то, что не лягу в постель к нацисту, я даже не поздороваюсь ни с кем из них на улице. Они убили Джозефа, и за это я их проклинаю, а также тех, кто с ними якшается.
В эту минуту Барбара явно почувствовала себя ужасно жалкой. Даже после надругательства моего отца у неё не было такого чувства, ибо тогда её хотя бы никто не назвал шлюхой, а теперь Лора Майн сделала это при всех, и, что самое неприятное, в присутствии Альбрехта. Но тот, к счастью, вступился за неё:
- Неважно, как фройляйн Штайн добилась этих сведений. Важно то, что они у нас есть, и что ей удаётся держать штандартенфюрера на коротком поводке. Таким образом, через неё мы будем следить за ним и его шайкой, и, как только они схватят Мессинга, мы им помешаем. Быть может, одна отрезанная щупальца нацистского спрута, но точно будет именно нашей заслугой, за которую Джозеф Майн наверняка бы порадовался, если бы он был сейчас с нами, - мужчина налил стакан шнапса, который уже был куплен по его поручению, и протянул его Барбаре, - Что касается вас, фройляйн, примите мою искреннюю благодарность. Как только Мессинг будет в наших руках и в безопасности от нацистов, я обещаю, что помогу сменить вам документы и скрыться подальше от фон Шварца, если он надумает вас преследовать. Пока же вы зависите от него, будьте крайне осторожны. А мы все отправимся в Россию. Во всяком случае, те, кто выглядит молодым и сильным. Как было сказано, нацисты возьмут с собой рядовых для охраны, и мы должны, во что бы то ни стало занять их место.
- Каким же образом?
- Завладеть солдатской формой, и если для этого понадобится убить кого-то, то пойти на убийство.
- Отличная идея, - в итоге произнесла она, - Только я волнуюсь за вас. Возьмите побольше людей.
- Уверяю, их будет гораздо больше, чем эсэсовцев, - успокоил её Альбрехт, - Так что, хотя бы поэтому, у них очень мало шансов выполнить задание Гитлера.Да, я всё это знал. Спросите, почему я ничего не сделал? Во-первых, я понимал, что заслужил этой мести, во-вторых, мне было слишком интересно, насколько далеко она зайдёт. А в-третьих… Я всё ещё слишком сильно любил Герхарда, и подвергая его такому риску, хотел отомстить и ему за то, что он не верил мне. Он изменился. По-прежнему он поразительно красив, всё так же ясны его глаза, но в красоте и во взгляде – суровость, былую нежность сменила железная твёрдость, и что всего тревожней – он слишком быстро отводит глаза, и я не успеваю утолить свою тоску по нему.Я тогда не думал, к чему это всё может привести. Я впустил Вендэля в свой кабинет, прекрасно зная, кто это, и улыбаясь ему. Альбрехт Вендэль то и дело нервно сглатывал, глядя на сидевших перед ним меня и Герхарда, о котором он тоже был наслышан.
Оба мы смотрим на Вендэля так, будто выбираем себе породистого пса для службы, и уже не скрыть испарины над верхней губой: ещё немного - и не спасёт ни нацистская форма, ни его лисья хитрость, ни фальшивый паспорт на имя Харальда Вайса. Командир с таким именем действительно существовал, и поскольку возглавлявшие миссию, я и Герхард, ждали именно его, то Вендэлю пришлось сильно попотеть, чтобы избавиться от командира – вдруг объявится некстати? – и завладеть его документами, где предусмотрительно было переклеено фото. То же самое проделали и с рядовыми Вайса, вместо которых планировалось внедрить людей из «Ястреба». Сведения об именах участников миссии добыл для общества ни кто иной, как Барбара. Однако, ей не удалось узнать ничего об остальных отрядах, поэтому настоящих эсэсовцев всё равно было больше вопреки надеждам Вендэля. И всё же, даже в таком составе самозванец верил, что сможет добиться успеха. Главное – держаться непринуждённо, словно он всю жизнь только и делал, что прислуживал нацистам.
- Значит, вы решились, командир Вайс? – Ланда посмотрел на него в упор, - Даже зная о том, как опасно наше задание?- Раз я здесь, стало быть – так.- Может быть, стоит понимать это как неуверенность? – заговорил я; только ирония, никакой угрозы, - Или я не прав, господин Вайс?
- Я уверен, - чуть с большим нажимом повторил Вендэль; ему явно нелегко было освоиться с новым обращением, - Это мой долг.
- Что ж, вы проявили себя, как гений, во многих боях, а гениев следует холить и лелеять. Вас повысят в случае успешного завершения операции, стало быть, в любом случае повысят, ведь если речь идёт о личном приказе фюрера, то провала быть не может, - Герхард Ланда чётко отчеканивал каждое слово, - Вам всё понятно?
- Так точно, оберфюрер. Каковы будут мои обязанности?
- Каковы ваши обязанности? – я усмехнулся, затем приподнялся из-за стола и, резким жестом схватив Вендэля за ворот, притянул его к себе, так, что мы оказались лицом к лицу, - Отдать свою жизнь, если придётся, и не наложить в штаны в ответственный момент!
В эту секунду Вендэль наверняка поймал себя на мысли, что и впрямь чуть не наложил в штаны от страха: я оказался даже ещё больше непредсказуем, чем предостерегала его Барбара. Но это была не столько природная истеричность, сколько идеально отработанный ход – ведь только застигнув врасплох неожиданным поступком, можно потрепать нервы самозванцу, одним из которых и был Вендэль. Затем я отпустил его и снова уселся на своё место, спокойный, как удав.
- Я всё понял, герр фон Шварц, вот только грубить мне не надо, - исполненный чувством собственного достоинства, ответил Вендель; должно быть, настоящий Харальд Вайс сказал бы то же самое.
Надо отметить, изворотливый ум Вендэля и тут не ошибся. В ответ на его слова я одобрительно заулыбался.
- Вот такой командир нам и нужен. Окажись вы тряпкой, я придумал бы вам иное предназначение. Вытер бы вашим лицом пол в этом кабинете.- Должно быть, вы всю жизнь мечтали стать уборщицей, а стали офицером, - Вендель внезапно осмелел, - Вот незадача. Сочувствую.- А ты забавный, - почти по-дружески ответил я, но каждому стало ясно, что за этой интонацией скрывается вновь созревающий комок гнева. Герхард решил исправить ситуацию. Он достал карту и разложил её на столе, прижав углы, что норовили свернуться, четырьмя книгами.
- Смотрите сюда. Наш путь не должен пролегать через места военных действий. Мы едем захватывать Мессинга, а не стрелять по русским. К чему нам быть их мишенями? Ваша задача, командир Вайс, помимо прочего, истреблять партизанов, которыми кишат их леса, кого-то брать в плен ради рабочей силы. Но никто не должен знать о нас. Всё ясно?Вендель задумался. Его мысли были слишком очевидны, и чтобы прочесть их, не нужны никакие сверхспособности. - Партизаны… Если брать их в плен, то в итоге можно будет объединиться с ними, и как только Вольф Мессинг окажется в наших руках, вместе напасть на общего врага. Другой вопрос - захотят ли пленные идти на переговоры с теми, кто также носит эсэсовскую форму, как и сами нацисты? Впрочем, сложно судить, не попытавшись… Как и Скарлетт О’Хара из романа Маргарет Митчел, Вендэль всегда рассуждал, что проблемы надо решать по мере их поступления. «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра...» (с) И – о чудо! – с таким принципом Вендэлю всегда везло по жизни. Пускай другие сколько угодно говорят, что нельзя плыть по течению, что надо зубами вгрызаться в свою судьбу, чтобы чего-то добиться; Вендэль, этот прохвост, лишь посмеётся над такими, имея в противовес богатый положительный опыт своей жизни. Естественно, я навёл о нём справки. Для начала, он открыл собственную фабрику по производству обуви, и первое время продавал ботинки по цене немногим выше себестоимости, но этот умелый ход привлёк к нему много покупателей: оголодавший после I-й мировой, люд буквально набросился на прилавки с дешёвым товаром. Таким образом, дело Вендэля стало процветать. Его стали замечать обеспеченные люди, пожелавшие вложить деньги в его бизнес; также его заметила дочь французского промышленника, Амели Руарг, впоследствии ставшая ему женой. Единственное, что огорчало его, детей у них не было, но и тут он находил утешение: негоже ребёнку расти в стране, где противники нацизма считаются людьми второго сорта, а если совсем откровенно – вообще не считаются за людей.
В итоге, обувная фабрика стала для Альбрехта Вендэля его Ковчегом: именно оттуда он брал средства на нужды общества «Ястреб», поэтому о деньгах уже можно было не заботиться. Теперь всё зависело лишь от человеческого фактора, от осторожности, находчивости и, конечно же, везения… Но, опять же, об этом Вендэль подумает завтра. Сегодня ему повезло – и это главное.ГЕРХАРД.Оказавшись на территории России, каждый понял, что рассказы о её суровом климате сильно преуменьшены. Климат там не просто суровый, а чудовищно суровый. Помещение военной части, которую мы захватили, отапливалось ужасно, поэтому, чтобы не ложиться спать прямо в верхней одежде, не привыкшие к холодам, мы укрывались сразу множеством одеял, над чем выжившие и взятые в плен русские от души посмеивались. Вот уж странный народ, эти русские! - Даже будучи загнанными в угол и обречёнными на гибель, они никогда не отчаиваются и даже сохраняют приподнятость духа. Мне бы так.Впрочем, Дитрих и вовсе сходил с ума. Однажды я проснулся от громких звуков выстрелов из автомата. Стреляли буквально в соседней комнате. Именно там и расположился Дитрих. Я в испуге помчался к нему, накидывая на ходу шинель. Около открытого окна стоял фон Шварц, в не заправленной рубашке и с растрёпанными после сна волосами. В его зубах дымилась сигарета, а в руках у него был тот самый автомат, который и разбудил меня. Он расстреливал выведенных на прогулку пленных, притом один раз нечаянно попал в фуражку конвоира, который сам, к счастью, не пострадал.
- Дитрих! – в ужасе воскликнул я.
- У меня плохое настроение, - буркнул фон Шварц.
Я прошёл в середину комнаты. Он развернулся, в его глазах сверкали задорные огоньки. Затем он подошёл ко мне и в шутку наставил на меня дуло автомата. Я машинально отпрянул назад. Фон Шварц громко рассмеялся и убрал оружие.
- Ты похож на дешёвую шлюху! – резко выпалил я.- Тогда уж ты! - беззаботно парировал он и отставил автомат на пол, прислонив его к стулу, - Нищий официант, который несколько лет жил в моём доме за счёт моих родителей, а как только я стал неудобен, ушёл к моему кузену. Знаешь, как называют таких, как ты? Содержанками.Дитрих выглядел чересчур весёлым. Он подошёл к сейфу и открыл его, достал бутылку Хенесси, откупорил пробку и отхлебнул прямо из горла. Тонкая струйка коньяка потекла по его подбородку, и он небрежно вытер её белым манжетом рубашки.
- Что молчишь? – продолжил он с разнузданной интонацией, - Ааа… Сказать нечего? Ну тогда не мешай мне.Мне БЫЛО, что сказать, но говорить ему что-либо, когда он пьян - бессмысленно. Я вышел.Должно быть, он считал меня бессердечным, но я прекрасно видел его страдания. Видел, и пытался досадить ему ещё сильнее, чтобы он почувствовал то же, что чувствовали и мы с Марком, когда узнали о его свадьбе.Всё началось с русской радистки, Аси Ворожецкой. Из всех пленных – она единственная, кто хорошо знал немецкий. Потому-то, и только лишь поэтому, моё пристальное внимание было обращено именно к ней. И уже потом я решил сыграть на том, что она женщина. Сложно забыть тот день, это было позавчера…
Я почти не участвую в разговоре, лишь молча наблюдаю за всем, стоя у окна и докуривая последнюю пачку немецких сигарет. Теперь придётся курить русскую махорку. Не лучшая перспектива.
- Делай, что тебе говорят, сучка, иначе…! – фон Шварц замахнулся на Асю плёткой, и тут я выбросил в окно недокуренную сигарету, в одну секунду пересёк комнату и чуть не сбил Дитриха с ног, отталкивая его от Ворожецкой.
- Не бей её! – прикрикнул я на заметно удивлённого фон Шварца, - Я запрещаю тебе её бить. Пытай кого хочешь из русских, только не её.
- Хорошо, будь по твоему, - покорно произнёс Дитрих и убрал плётку обратно, - Однако мне наскучило смотреть, как ты жалеешь её. Так мы от неё ничего не добьёмся.
Он подошёл к окну, открыл его и приказал караульным вывести во двор несколько пленных, а пока они выполняли его приказ, с довольным видом постукивал пальцами по подоконнику и чему-то улыбался.
- Что… Что ты намереваешься сделать? – спросил я.
- Не волнуйся, твоя вещь не пострадает. Я лишь придумал новый способ заставить её выполнять наши условия. Посади девчонку за радиостанцию, и пусть ведёт себя примерно.
Я подошёл к Асе и помог ей подняться. Жесты мои были грубы и нисколько не галантны, однако Ася всё равно поблагодарила меня за помощь – Дитрих так сильно толкнул её, что девушка, похоже, вывихнула ногу.
- Спасибо, - еле слышно проговорила она. Чайная теплота оленьих глаз, волосы, отливающие бронзой в свете одинокой электрической лампочки над дверью, убраны вверх; тонкое лицо чуть приподнято.
Усадив Ворожецкую на стул, я чуть отошёл от неё.
Тем временем перед окном, во внутреннем дворике, выстроились 10 пленных русских. Эсэсовец, возглавлявший караул, ждал дальнейших указаний Дитриха.
- Итак, - фон Шварц выразительно посмотрел на Ворожецкую, - Делай, что тебе говорят, не то ты будешь повинна вот в этом…, - он высунулся в окно и громко крикнул: «Огонь!», после чего караульный застрелил первого пленника, стоявшего в шеренге, - Ты видела, что только что произошло? – Дитрих издевательски заулыбался, увидев, как Ася затряслась от негодования и прикрыла рот рукой, чтобы сдержать крик ужаса. И всё же она с надеждой посмотрела на меня: ведь один раз я уже заступился за неё. Однако на сей раз я не стал перечить Дитриху.
- Если ты не будешь выполнять наши условия, шавка, - с холодной расстановкой заговорил я, - То все твои товарищи погибнут у тебя на глазах. Ты век себе этого не простишь. Так что знай, упрямство тут неуместно.
Глаза Ворожецкой, тёплые, карие, казалось, позеленели от злости. Какие же мы всё-таки сволочи, что я, что фон Шварц, читалось в её взгляде. Она же, примерная советская комсомолка, не должна брать с нас пример. Ни один её товарищ больше не погибнет по её вине, а значит, она должна до поры до времени быть послушной и выполнять все наши требования. - Она обводит нас вокруг пальца! – не унимался фон Шварц, - Ей нельзя верить.
- Уймись, Дит. Радиостанция действительно неисправна. Уж мне ты можешь поверить, я немного разбираюсь в этом.
- В любом другом случае я бы тебе поверил, однако в случае с этой девицей ты необъективен, - парировал Дитрих, но, не успев договорить фразу, тут же замер в ужасе. Каждый раз, когда он встречал мой непреклонный взгляд, даже он, Дитрих фон Шварц, понимал, что спорить бесполезно. Лучше замолчать.
- Я никогда не предам Рейх, - мой голос наполнился тихой угрозой, - Ничто не встанет между мной и фюрером, а если такое и произойдёт, я, не задумываясь, уничтожу преграду. И исходя из того, что эта русская всё ещё жива, легко сделать вывод, что она не является преградой.
- Ты, как всегда, чертовски логичен, Герт! – разозлился Дитрих, - ОГОНЬ! По всем!
Караульный за окном расстрелял всех выведенных во двор пленных. Ворожецкая закрыла лицо руками, не в силах смотреть, как пунцовые пятна русской крови расползаются по утоптанному немецкими сапогами снегу.
- Зачем ты это сделал? – осведомился я.
- Просто так, - хмыкнул фон Шварц, - Если эта шавка врёт, то расстрел её товарищей будет на её совести. Если же радиостанция действительно неисправна, то на моей. Но моя совесть чиста и прозрачна. …Потому что я ей не пользуюсь. Уведите её, - скомандовал он двум солдатам, стоявшим у входа с винтовками наготове.Они вывели девушку, оставив меня и фон Шварца наедине.- Чего это ты так её защищаешь? – фон Шварц был недоволен. Если присмотреться, было заметно, как у него слегка дёргалась бровь от злости.- Пленные заслуживают человечности.- Как и мой кузен, - напомнил Дитрих. Он вплотную подошёл к столу, где сидел я и склонился надо мной так, что я невольно откинулся назад. Стул, на котором я сидел, опрокинулся бы, если б не стена, - Марк бы не обрадовался твоему вниманию к этой девице.- Нет никакого внимания, - я не боялся Дитриха. Фон Шварц был для меня скорее большим ребёнком, - Я всегда хранил ему верность и буду хранить. Верность… Знаешь ли ты, что это такое?
- Представь себе, знаю, - не допускающим возражений тоном ответил Дитрих, встряхнул меня за ворот кителя, в который вцепился, точно свирепый варвар, и только потом выпрямился, - И на советских радисток и подавно не заглядываюсь.Мой гнев сменился почти безразличным спокойствием.- Можешь самолично убить радистку, если тебе от этого станет легче.- Мне станет легче, если ты перестанешь быть злопамятным, как старая дева, - фон Шварц вдруг повеселел, какая-то безумная улыбка засияла на его лице, и, напевая «Was wollen wir trinken», вышел из кабинета.Я хотел что-то крикнуть ему вслед, но сдержался. Слишком много воды утекло с тех пор, когда мы катались на лошадях в лесу близ поместья фон Шварцев и грезили, что всегда будем неразлучны. Дитрих сделался циничным сукиным сыном. Его глаза – колодцы, до краёв наполненные ядом, что лишь с виду кажется чистой морской водой. Да и сам я – не романтик. И я, и Дитрих – одной породы: у таких, как мы, лучше сразу просить о смерти; и такие, как мы, должны всегда держаться вместе. Потому, наверное, и держимся, хотя нас не связывает больше ни любовь, ни дружба.
…И в то же время, Дитрих по-своему беззащитен, легко раним, несмотря на славу тирана, и всегда с головой окунается в чувства. Но сказать ему это – значит добровольно шагнуть в клетку с львами.ДИТРИХ.Вчера я выставил Ворожецкую на мороз и облил её водой. Достаточно ли мучительной была её смерть? В любом случае, она больше не встанет между мной и Герхардом. Отличный повод выпить. Хорошо, что я захватил с собой бутылку элитного коньяка. Зря я, конечно, поднял шум, расстреливая пленных из окна, но я не мог тогда рассуждать трезво. Я настолько погрузился в свои переживания, что даже не заметил, как шум выстрелов в моей комнате взбудоражил всех остальных, особенно членов «Ястреба», которым стрельба послужила верным сигналом к действию. Начался самый настоящий бунт. Стрельба огласила и двор, и все помещения; падали замертво и эсэсовцы, и антинацисты, и русские, что попадались под горячую руку и тех, и других. Громогласно завыла сирена.
Антинацисты во главе с Вендэлем ворвались в мою спальню и схватили меня, беспомощного, поникшего, даже не пытавшегося сопротивляться. Что-то кричали мне в лицо… Какие-то грязные усмешки, издёвки… Меня не волновало, что именно, я слышал лишь странные ничего не значащие обрывки фраз: «так ему и надо»… «глаз»… «Вырвать»… «левый или правый?»… «оба… по очереди»… «он будет красавчик!»… «Интересно, будет ли он после этого также любить пытки?»… «Где этот Ланда?»… «Куда-то делся..»… «Ничего, в такой мороз он далеко не убежит, где-нибудь в лесу подохнет»…
Странный серебристый прибор, похожий на штопор, блеснул прямо над моим лицом. Боль… Невыносимая, разъедающая боль в левом глазу… текущая по щеке кровь, горячая и немного вязкая… Собственный душераздирающий крик, позорный, но всё ещё человеческий. Окружающий мир начинает терять чёткость с угрожающей быстротой. Где-то совсем вдалеке, а на самом деле за спиной у Вендэля – выстрел. Вендэль падает и роняет штопор.
На этом сознание погружается в пустоту, и первое, о чём я подумал, пробудившись, было: «Зачем?» Мой единственный уцелевший глаз страдальчески воззрился на склонённое надо мной лицо Герхарда. Он сидел на коленях и держал меня на руках, его ресницы и губы дрожали. Он… плачет? Я прижался к нему, вцепившись в ткань его шинели. Его запах за эти годы не изменился, разве что чуть больше пахнет сигаретами, но в этих условиях – невозможно не курить.- Они хотели выколоть тебе и второй глаз…- Это ты его убил?- Да, я, - Ланда попытался взять себя в руки, - Мы вдвоём остались, - констатировал он, - Ну и переполох здесь творился, а теперь мертвенная тишина. И мы, как восставшие из мёртвых. Даже странно.
- Где остальные?
- Потом скажу. Перевяжи глаз, невыносимо на тебя смотреть. Вот повязка.
Я выдавил из себя улыбку. Ох уж этот Герт, всегда скажет что-нибудь «доброе», но за это я его и любил. Я взял у него кусок чёрной ткани и перевязал ею зияющее кровавое отверстие, на месте которого ещё совсем недавно был здоровый глаз.- Так где остальные? – повторил я свой вопрос, - И как ты выжил?
Герхард нервно сглотнул. Взгляд его лишь застекленел, точно под гипнозом, но изогнутые ресницы не моргнули ни разу, силясь удержать вновь подступающие слёзы.- Остальные мертвы, - пояснил Герхард в итоге, - Кто-то, возможно, и сбежал – несколько пар следов уходят за ворота в лес. А как я выжил? Видимо, на то воля Господа – Он захотел, чтобы я помешал этим вандалам полностью лишить тебя зрения.
- Я должен был раньше застрелить Вендэля, тогда бы этого не случилось, – вздохнул я, с неприязнью косясь на труп главы «Ястреба». Невидящие глаза Вендэля были широко раскрыты и уже облюбованы сразу тремя мухами, что неторопливо ползали по его застывшим глазным яблокам. Премерзкое зрелище, подумал я, и всё же у него хотя бы два глаза, а не один.
- Вендэля? – тем временем опешил Ланда, - Какого ещё Вендэля? Это же командир Вайс… Харальд Вайс.- Нет, Герт, - возразил я, - Это Альбрехт Вендэль, и никакой он не военный. Он промышленник, возглавлявший тайное общество «Ястреб». Часть тех, кого ты считал своей опорой – тоже оттуда. Скажу больше – это Барбара Штайн внедрила их к нам. Я изначально знал про антинацистов в наших рядах. Они дышали нам в затылок, мечтали перехватить Вольфа Мессинга, а я покорно докладывал Барбаре все секретные сведения. Что ты скажешь на то, что я не хочу больше оставаться дрессированным псом Гитлера!Ланда смотрел на меня, как на сумасшедшего. Было видно, он отказывается верить в то, что я могу говорить ТАКОЕ, притом совершенно искренне. Скорее, Герхард был склонен полагать, что у меня самое обычное помутнение рассудка, вызванное стрессом и пыткой. Самый обычный бред… Возможно, придя в себя, я даже не вспомню, что я мог это говорить. Как ошибался Ланда!
- Всё будет хорошо, - попытался успокоить он меня, - Не говори ерунды. Мы найдём Мессинга. Пусть нас двое, зато каждый может быть уверен, что среди нас больше нет ненадёжных людей.
- Ты меня не понял?! – обозлился я, - Если я и продолжу поиски Мессинга, то только для того, чтобы он не попал в руки нацистской власти. Можешь прочитать мне устав, герр оберфюрер, и даже лично казнить за предательство идеалов, только сделай одолжение, не смотри на меня, как на душевнобольного!
Чисто автоматически рука Герхарда потянулась к пистолету в кобуре, но вовремя остановилась. Что он делает? Это же я, Дитрих! «Это у него пройдёт», - читалось в его взгляде, - «Такие, как мы оба, всех переживут». Однако мне стало по-настоящему страшно. Никогда в жизни я не боялся Ланду, и впервые испытал это. Впрочем, это был уже не Ланда, это был человек, которому начисто промыли мозги пропагандой.
- Прости, - извинился он за свой неосторожный жест, - Это я по привычке. Как ты себя чувствуешь? Встать можешь? Нам нужно похоронить все эти трупы, не то к ночи мы задохнёмся здесь от зловония.
- Ты что, хочешь здесь оставаться? – я не просто встал, а вскочил, - Лично мне хотелось бы убраться отсюда как можно скорее.
- Куда, например?
- Например, обратно в Берлин.
Отчаяние отступило. Пора мыслить трезво. Герхард никогда не поймёт меня, ибо воспитан по-другому. «Моя верность – моя честь», - всегда говорил он, презирая перебежчиков. Он всегда доводил начатое до конца, и я очень часто поражался такой настойчивости. Я всегда считал, что верность своему слову – это, конечно, важное качество для мужчины, но с наступлением просветления даже полезно найти в себе сил, чтобы отступиться от прежних убеждений. Нередко я цитировал Оскара Уайльда: «Верность! В ней - жадность собственника. Многое мы охотно бросили бы, если бы не боязнь, что кто-нибудь другой это подберёт." (с) И всё же Герхард никогда не разделял подобных мыслей. Я тоже, если бы не зверски вырванный глаз, мог бы и не достигнуть просветления, но теперь я взглянул на насилие глазами (а точнее сказать, глазом) своих жертв, и понял, что белый тигр любой ценой должен вырваться из рабского плена. Что за белый тигр? Я не рассказал? Ночами мне часто снился один и тот же сон – я был в нём белым тигром, что блуждает по джунглям, но из-за своего необычного окраса я слишком заметен для охотников, поэтому каждый раз из зарослей на меня выглядывало чёрное зияющее дуло ружья. Но я должен вырваться из этого круга. Вырваться, дабы доказать – я всё-таки выживу, как и Германия. Ещё настанет день - и в Германии воцарится более терпимое мировоззрение, благополучие и покой. Именно о такой родине я и мечтал в глубине души, жаль только, понял это слишком поздно. Для того я и хочу вернуться в Берлин – чтобы, как иронично это не выглядит, взять на себя главенство в обществе «Ястреб», в обществе тех, кого долгое время считал врагами. Я похороню Дитриха фон Шварца и придумаю себе псевдоним для конспирации, чтобы в «Ястребе» меня радушно приняли. Конечно, это не значит, что я исчезну для СС и больше никогда не надену на себя нацистскую форму – было бы глупо отказываться от возможности быть в сердце вражьего логова и выведывать всевозможную информацию о планах эсэсовцев. Великолепный расчёт. Я самодовольно улыбнулся. Пожалуй, я даже благодарен Герхарду, что тот не воспринял мои заявления всерьёз. Впредь надо вести себя по-прежнему и не позволять никому разоблачить себя, даже Герту. Рано или поздно Ланда сам поймёт, в какой смрад канула его душа, и обязательно встанет на мою сторону. Рано или поздно все это поймут, как только ощутят на себе неизбежную тень возмездия.
ГЕРХАРД.Дитрих надел на себя форму – ни один костюм не шёл ему так, как это одеяние строгого покроя – и сразу возвысился над грудой трупов величественным чёрным ангелом. Повязка на левом глазу даже шла ему, превращая его вид из просто сурового в угрожающий. Истинный ариец.
- И что мы скажем в Берлине? – спросил я, потрясённый его предложением, - Что провалили задание? По голове нас за такое не погладят. Или ты опять бредишь?
- А я бредил? – Дитрих изобразил искреннее удивление, - Когда это?
- Только что ты говорил, что не хочешь больше оставаться дрессированным псом фюрера, - эти слова мне давались нелегко, - Я так и подумал, что это сказано в порыве. Всё-таки не каждый раз тебя увечат, верно? - я повеселел, - И всё-таки, как мы можем с чистой совестью отправиться в Берлин, если не захватили Мессинга?
- А ты разве видишь возможность найти его? Вдвоём?
- Можно попросить выделить нам новых бойцов и разведчиков.
- Можно подумать, их штампуют миллиардами только для нас, - скептически отозвался Дитрих,- Мессинг бесследно исчез, и если он и собирался рассказать Сталину правду о гробнице, то наверняка уже сделал это.
- Даже если и так, - предположил я, - Только живой Мессинг или, в крайнем случае, документ, свидетельствующий о его смерти, докажет фюреру, что мы действительно занимались выполнением его приказа.
- Документ можно и подделать, - решительно заявил фон Шварц, - Согласен, это бесчестно, но куда более бесчестно отправлять на напрасную смерть наших солдат и офицеров, которые могли пригодиться бы в другом месте.
Я покачал головой.
- Всё-таки ты сегодня очень странный. Не припомню, чтобы ты хоть раз в своей жизни кого-то пожалел.
- Почему же? Себя! – решил пошутить Дитрих, и я от души рассмеялся.
Мне, если откровенно, тоже не хотелось прозябать в русской глубинке ради поисков иллюзиониста. Я видел себя занятым в более важных и полезных для Рейха делах, потому в итоге согласился на уговоры Дитриха. К тому же, я безумно соскучился по Марку.
- Герт! Я приготовил тебе ванну.Я кладу фуражку на лакированную поверхность стола и обнимаю Марка, зарываясь губами в его колючие торчащие во все стороны вихры. Как давно я не был дома!- Отлично! В тех условиях толком не помоешься.И вот мы сидим в горячей воде, слой мыльной пены скрывает наготу обоих. - Как ты здесь? – я пригладил назад мокрые волосы, - Сильно скучал?- Ездил домой… Проведать дядю Франсуа после смерти отца. Он совсем плох.- Давай перевезём его сюда?Марк не смог сдержать благодарной улыбки. Пожалуй, никто не знал меня таким, каким знал меня он. Пожалуй, даже я сам не считал себя таким: чутким, внимательным, с искрой ангельского света в глазах – как часто говорил Марк. Сам я искренне думал, что зачерствел, что сердце моё покрылось ледяным панцирем, что любить меня – то же самое, что любить смерть, и само собой, не мог видеть, как теплеет мой взгляд при виде Марка.- Я сам об этом думал, - вздохнул де Нуар, - Но дядя Франсуа не хочет в Германию. Дядя Франсуа считает себя до мозга костей французом: лучистая готика, романы Гюго, геральдические лилии и химеры. Понимаешь меня?- Понимаю… Это значит... Это значит, что ты должен будешь уехать к нему?- Ненадолго, Герт, совсем ненадолго. - А как же служба?- Я попрошу об отставке. Как-никак, причина уважительная. Если не дадут, возьму отпуск.- Понятно.Я запрокинул голову на бортик ванны, и вдруг ощутил, как пальцы ноги Марка мягко коснулись под водой моего паха. Я поднял голову и заметил на лице возлюбленного ту самую томную улыбку, что означала желание.- Расскажи, как задание, Герт?- Мы его провалили. К нам… внедрились… подпольщики.Мой голос зазвучал тише, прерываемый шумными вздохами. – За те годы, что мы вместе, Марк научился дарить мне истинное наслаждение.ДИТРИХ.
…Это было начало 1942 года. В этом же году Малик Каюмов, бывший советским кинооператором при вскрытии могилы хана Тамерлана, добился встречи с маршалом Жуковым, объяснил ситуацию и предложил вернуть прах Тамерлана обратно в могилу. Это было осуществлено 19-20 ноября 1942 года; в эти дни произошёл перелом в Сталинградской битве, первом сражении, где русские одержали победу над немцами. Затем они стали одерживать всё новые и новые победы, вынуждая бойцов Вермахта отступать, и мы с Герхардом, до этого весьма скептично относившиеся к легенде о гробнице, понемногу начали жалеть о своём пренебрежении к тайнам древних времён.
Имя Вольфа Мессинга так нигде и не промелькнуло, к большому счастью эсэсовцев, и лишь к 1943 году стало известно, что он проживает в Новосибирске. Но об этом я узнал через свои каналы, поэтому эти сведения так и не дошли до Гитлера, иначе тот был бы в ярости. 1943 год, надо отметить, отличился и другим важным событием. Все газеты только и пестрили сенсационным заголовком «Побег из Собибора!», а статья, напечатанная прямо под ним, гласила:
«В лагере действовало подполье, планировавшее побег заключённых из рабочего лагеря.
В июле и августе 1943 года в лагере была организована подпольная группа под предводительством сына польского раввина Леона Фельдхендлера, который ранее был главой юденрата в Золкиеве. План этой группы состоял в организации восстания и массового побега из Собибора. В конце сентября 1943 в лагерь из Минска прибыли советские военнопленные-евреи. В составе новоприбывших находился лейтенант Александр Печерский, который вошёл в подпольную группу и возглавил её, а Леон Фельдхендлер стал его заместителем.
14 октября 1943 года узники лагеря смерти под руководством Печерского и Фельдхендлера подняли восстание. Согласно плану Печерского, заключённые должны были тайно, поодиночке ликвидировать эсэсовский персонал лагеря, а затем, завладев оружием, находившемся на складе лагеря, перебить охрану. План удался лишь частично — восставшие смогли убить 11 (по другим данным 12) эсэсовцев из персонала лагеря и несколько охранников-украинцев, но завладеть оружейным складом не удалось. Охрана открыла огонь по заключённым и они вынуждены были прорываться из лагеря через минные поля. Им удалось смять охрану и уйти в лес. Из почти 550 заключенных рабочего лагеря 130 не приняли участие в восстании (остались в лагере), около 80 погибли при побеге. Остальным удалось бежать. Все оставшиеся в лагере были убиты немцами на следующий день.» (с)
Лидер антинацистского общества «Ястреб», Вернер Хилдебранд, то есть, я, чуть не лишился способности соображать, когда мне в руки попала эта газета. Неужели нацистов всё-таки можно победить? Впрочем, они всего лишь люди, никакие не боги. Эта мысль давала мне сил, чтобы действовать дальше. В конце концов, в обязанности антинацистского общества входит также и помощь таким, как беглецы из Собибора.На свой страх и риск, я велел организовать подпольную типографию, чтобы печатать листовки, агитирующие вступить в общество «Ястреб». Текст каждой листовки нужно было завуалировать и подать так, чтобы они не смогли привлечь к себе ненужного внимания. В этом мне помогла вдова Альбрехта Вендэля, Амели. Очень милая женщина, преданная делу мужа. Поначалу я хотел сделать её своей любовницей, и таким образом отомстить душе покойного Вендэля за вырванный глаз, но потом решил, что Амели не должна расплачиваться за грехи супруга. Бедняга итак сильно страдала, узнав о его смерти, зачем же ещё больше подливать масла в огонь? Тем более, плести интриги среди своих же было ни к чему в такое-то время. Впрочем, от Барбары пришлось избавиться – ибо она меня знала ещё до моего вступления в «Ястреб». Её смерть, однако, никого не удивила – все знали, что она вхожа в Гестапо, а значит, могла пострадать от любого из этих тиранов.
…В каждой листовке рекламировался один из обувных магазинов Вендэля, которыми теперь заведовала Амели. Каждому пришедшему были обещаны скидки, а купившему сразу две пары – третья практически за бесценок. Также предлагалась работа на фабрике, что особенно могло бы привлечь узников Собибора - им, голодным и обездоленным, в первую очередь, было необходимо куда-то пристроиться. Таким образом, люди приходили в этот магазин, а стоявшая за прилавком хозяйка, как правило, с первого взгляда определяла, кто нуждается в поддержке «Ястреба». В разгар нацистского режима намётанному глазу было несложно выделить из толпы горожан несогласных – об этом слишком громко кричали их потерянные взгляды и привычка опасливо озираться по сторонам.
Многим людям помогли антинацисты, среди них было и трое узников Собибора. Всего трое. Однако рано отчаиваться. Главное, что хоть кто-то пришёл, а за это всё ещё можно зацепиться.
- Если вы знаете кого-то ещё из беглых пленников, приводите их к нам, здесь они будут в безопасности, - обратился я к тем троим, что присоединились ко мне, - Мы – организованная группировка и сможем грамотно защитить вас и ваших товарищей, а если они будут прятаться от внешнего мира по одиночке, их найдут и расстреляют, - я взял газету и передал её одному из троицы, самому старшему на вид, - Здесь написано, - коротко пояснил я, - что активные поиски ещё продолжаются. Цитирую: «В ходе недавнего поиска было найдено 170 беглецов, все они были тут же расстреляны.» 170…Это много, господа. Слишком много, чтобы жертвовать ими.
- Мы вас поняли, герр Хилдебранд, - хором ответили узники.
Почему-то почти все в обществе «Ястреб» меня побаивались. Потому ли, что я своим грозным видом напоминал одноглазого пирата, или же до сих пор чувствовали кровавый запах моих прежних деяний, что тянулся за мной длинным шлейфом? Загадка…Ничем не примечательным зимним вечером на бригаденфюрера СС, Отто Шнайдера, напали. Умело сбили с ног одним ударом в солнечное сплетение и обезоружили, затем надели мешок на голову и заставили подняться на ноги. И вот его ведут. Он не понимал, куда. Слышал, как клацнул замок открывавшихся ворот, как снег вдруг перестал скрипеть под ногами, и шаги шедших - их было трое или четверо - стали отдаваться гулким эхом в каменных стенах, а потом и вовсе затихли – когда они пошли по пыльным коврам, словно призраки из прошлого, вздымая пыль и заставляя её клубиться вокруг их ботинок. Затем снова скрип – деревянных ступенек невысокой лестницы, по которой Шнайдера привели в какую-то комнату, швырнули в угол и так и оставили. Ударившись головой о стену, он потерял сознание, а когда очнулся, понял, что мешка на его голове уже нет, зато сам он – связан. Голова раскалывалась от боли. Перед глазами первое время вспыхнули не просто искры, а целые фейерверки. Наверное, эти ублюдки обеспечили ему сотрясение мозга. Пришлось облокотиться на стену, чтобы была хоть какая-то точка опоры. Он представлял, будто по его извилинам скачет целый табун чёрных лошадей, которые отсекают стальными подковами кровавые ошмётки его серого вещества. А самое неприятное, что головная боль будет нарастать до тех пор, пока не наступит ощущение, что его череп трещит в щипцах инквизитора. Но закричать он тоже не мог, ведь даже малейший шум был для него равнозначен ударам отбойного молотка… Более того, Шнайдер не хотел привлекать к себе внимания. Лучше оставаться в неведении, чем навлекать на себя скорую расправу. А если он притворится, что он всё ещё без сознания, будет ещё лучше. Эсэсовец снова распластался на холодном полу, и как только он замер, за дверью послышались шаги, явно приближавшиеся к его двери. Вот ключ плавно, почти беззвучно вошёл в замочную скважину, повернулся пару раз, и дверь открылась. Следить за происходящим Шнайдер не мог, но слышал, как шаги солдатских сапог прогремели по каменному полу его камеры; кто-то пнул его мыском в бок, чтобы убедиться, что он не претворяется. Боль была адская, но он даже не дёрнулся, стиснув зубы, чтобы не застонать. Эта капелька терпения могла, если не спасти ему жизнь, то хотя бы продлить её хоть насколько-то.
- Хватит претворяться, Отто, - прошипел чей-то голос, почему-то показавшийся Шнайдеру знакомым. Но где, где он его раньше слышал?
Очевидно было одно – не было больше смысла изображать обморок. И, в конце концов, любопытство, вызванное странно знакомым голосом, взяло верх над осторожностью, и Шнайдер обернулся и поднял глаза на своего тюремщика. Однако это ничего не прояснило. Этот Некто был в длинном чёрном кожаном плаще, такой же кожаной фуражке, надвинутой на самые брови, а лицо было обтянуто капроновым чулком, и помимо этого, глаза были скрыты защитными очками, какие обычно носят лётчики. Высок, хорошо сложен, явно не стар, но этого слишком мало, слишком…
- Кто вы? – робко спросил Шнайдер, явно осознавая, что Некто не пожелает раскрывать свою личину.
И верно – Некто рассмеялся.
- Не думал, Отто, что ты можешь быть столь наивен. Впрочем, если вспомнить средневековье, то даже еретики, сгорая на костре, начинали верить в бога. Даже забавно смотреть, как люди меняются перед лицом смерти. И ты – не исключение.
- Вы… Вы хотите меня убить?
- А ты, я вижу, трусишь. Да уж, гордость Третьего Рейха…, - парировал Некто, - Если Арийская раса так уж бессмертна, то зачем тебе волноваться?
- Не убивайте меня, - губы Шнайдера затряслись в страхе, - Я доложу вам всё, что вы попросите, только не убивайте…
- Я и сам могу добыть любую информацию, которая меня интересует, - Некто ухмыльнулся, - От тебя мне нужно другое – твоя жалкая жизнь.
- Но зачем?
- Я просто люблю смотреть, как умирают нацисты. Если будешь молодцом, то умрёшь безболезненно.
Шнайдер, казалось, потерял дар речи. Некто наклонился к нему, одной рукой схватил за ухо, а другой рукой вытащил из-за пояса охотничий нож. Шнайдер зажмурился. Наступила мгновенная острая боль, и только потом пришло понимание, что у него больше нет уха. Как только Шнайдер осознал это в полной мере, он не выдержал и закричал. Некто полоснул ему ножом по губам, хлынула новая кровь.
- Молчать! – раздался приказ.
Какой всё-таки знакомый голос… Нет, он не умрёт, пока не выяснит. Собрав в кулак последнюю волю, он высвободил одну руку из-под сдавливавших запястья грубых верёвок и ухватился напряжёнными пальцами за карман плаща своего тюремщика. Оттуда что-то выпало. Какой-то листок бумаги, и Некто, к своему несчастью, этого не заметил. Но и ему, Шнайдеру, не удалось подобрать его, чтобы рассмотреть: Некто сжал пальцами его волосы так, что было не высвободиться. Несколько минут, и всё закончилось. Некто оттолкнул к стене безжизненное тело и ушёл с кровавым скальпом Шнайдера в руке.Этот Некто – был я, господа. Я жестоко расправлялся с теми, кому ещё днём дружелюбно пожимал руку. В Гестапо я был на хорошем счету, и все это то и дело замечали, обращаясь с просьбами замолвить за них словечко, чтобы продвинуться по службе.К тому же, приказы командования никто не отменял, более того, теперь я должен выполнять их с особенным усердием – чтоб не вызвать ни у кого ни малейшего подозрения по поводу смены приоритетов. Одно задание было на редкость отвратительным – проверить дисциплину в одном из концлагерей и лично присутствовать на опытах над людьми. С одного старого еврея снимали кожу – проверяли порог выживаемости, как скоро наступит смерть от болевого шока. Ещё год назад я мог смотреть на это совершенно спокойно, и даже самодовольно ухмыляться, но теперь… Теперь я еле удержался от того, чтобы не упасть в обморок прямо рядом с операционным столом. Спасла лишь офицерская выдержка и умение перенестись мыслями в другое место, например в Берлин, где меня ждало множество незаконченных дел в «Ястребе». Надо помочь польским партизанам и медикам провизией и лекарствами… Но как её отправить? Нужен самолёт. Нужно узнать подробнее место их дислокации. Малейший промах разоблачит меня. Впрочем, я итак слишком много рискую… Можно пересчитать по пальцам те секунды, когда меня не гложет тревога. Оставшийся глаз уже нервно дёргается, и держать себя в руках под пристальными взорами нацистов всё сложнее, ведь страх, что кто-то меня подозревает, что кто-то следит за мной, с каждым днём всё явственней. Ещё недолго – и это перерастёт в настоящую паранойю. Тревога не покидает меня даже во сне. То и дело мне видится, как меня разоблачают и казнят с особенной жестокостью, как подлого предателя. А нередко мне снятся сны и пострашнее – будто бы в «Ястребе» узнают, что я служу Гитлеру, и карают меня не менее жестоко. Впрочем, даже без кары, их разочарование будет самым страшным ударом для меня. Слишком много страхов… Слишком. От них не спасают ни крепкий алкоголь, ни то недолгое чувство эйфории, когда в моих руках умирает очередной нацист. 300 миллилитров шнапса стали для меня каждодневной нормой – без этого я более не могу заснуть. …Ровно как и проснуться без очередных жутких наваждений.
…Вот этот старик умер, оставшуюся часть кожи снимали уже с трупа, а вечером почтенному гостю, штандартенфюреру фон Шварцу, подарили перчатки… Перчатки из человеческой кожи… Это была кожа другого еврея, и всё-таки… Я поморщился, но всё же принял подарок, от которого при первой же возможности избавился. Надо сказать, меня приняли по-королевски, накормили и угостили выпивкой. К еде я не притронулся, ибо после увиденного зрелища не лезли в горло даже мои любимые отбивные из индейки под брусничным соусом. Зато от алкоголя я не отказался, и на сей раз выпил больше своей ежедневной нормы – дабы полностью стереть из памяти жуткие впечатления от увиденного. Затем мне сообщили, что меня ждёт сюрприз, и отвели в отдельную комнату, где на кровати лежала, совершенно обнажённая, какая-то блондинка. Не еврейка, а явно немка, разве что… чересчур тощая для немки. Она с готовностью расставила ноги и прикрыла глаза, лишь бы не смотреть, кто отымет её на этот раз. Я подошёл к кровати, присел на край и погрузил палец в её лоно. Сухо, не так, как бывает у женщин, когда они возбуждены.- Одевайся, - велел я, - Ты ведь не хочешь.Резкий, судорожный вздох, шорох постельного белья, и блондинка резко присела, прикрываясь одеялом. Я не поверил тому, что увидел. Словно призрак из прошлого, Стефана смотрела мне в лицо, и в ее глазах всё явственней сквозили стыд и унижение. Оскорблённые, гневные глаза… А ведь когда-то я не верил, что Стефана может быть способна на гнев. Я обнял её, жалкую, поруганную, но живую. Истощавшая и за сравнительно короткий отрезок времени постаревшая лет на 10. Её лицо не то чтобы изменилось, но затвердело, застыло, и выражение его стало совсем иным, чем я помнил. Она резко отстранилась, враждебная и чужая.- Не задавай вопросов, - я первым решился нарушить тишину, - Всё равно я не смогу тебе на них ответить… Во всяком случае сразу.
- Мне и не положено задавать вопросов, - не без ехидства заметила Стефана, - Мне положено хорошо работать пальчиками и языком, и другими частями тела. Давай, снимай штаны.
Ответила она весьма дерзко, что шокировало меня, ибо прежде Стефане никогда не была свойственна дерзость. Я испугался: интересно, через сколько мужчин она прошла, что её так здорово поломали? Пальцы руки, лежавшие на коленке, нервно сжали ткань штанов.
- Не надо, - я остановил её жестом руки.
- Что же так? А другим можно?
- Другим можно, - сухо ответил я, - А тебе нельзя. Ты ведь не шлюха.
- Отныне перед вами раздеваются только шлюхи, герр офицер?
- Прекрати, Стефана! – сказал я властно, - Не хочу это обсуждать, тем более с тобой.
- Всё верно, женщины из четвёртой группы – не люди, - Стефана пожала плечами, - И никогда ими не станут.
Она всхлипнула, но когда я вновь посмотрел на неё, женщина вновь натянула на себя маску смирения и спокойствия.
- Всё меняется, - мой голос стал чутким, - Всё меняется, Стеффи. Ты больше не проживёшь здесь ни дня, ты уедешь со мной.
- Прости, но ты мне противен… Ровно как и все люди в эсэсовской форме.
- Знал, что ты так скажешь, - я издал сокрушённый вздох, - Не поверишь, но мне тоже противна эта форма…
Внезапно я встал, сорвал с себя расстёгнутый китель и отшвырнул его в дальний угол, потом отдышался и выжидающе посмотрел на Стефану.
- Что ты делаешь? – с недоумением спросила та, одарив меня точно таким же взглядом и явно жаждя объяснений.
- То место, куда я тебя отвезу, - пояснил я, снова опускаясь на край кровати, - Станет тебе укрытием. Но там не должны знать, что я служу в Гестапо… Не должны…
- То есть?
- Слишком много вопросов, Стефана, я не в том состоянии сейчас, чтобы что-то объяснять. Ложись спать, а я пойду договорюсь, чтобы выкупить тебя.
Стефана повиновалась. Несмотря на снедавшее её любопытство, она понимала, что спорить со мной бесполезно. Рано или поздно она всё равно узнает…
Что касается меня, Кёлер, местный начальник, поднял меня на смех.
- Бросьте, герр фон Шварц, зачем вам второсортная девица?
- Она не второсортная, она немка, - твёрдо ответил я, - А где я приобрету такую красотку для своих удовольствий?
- Да уж, - ухмыльнулся Кёлер, - Удовольствия у вас весьма…гм.. своеобразные. Не всякая партнёрша обрадуется последователю Маркиза де Сада. Да, далеко не каждая.
Он поджал губы, на что я самодовольно улыбнулся. Улыбку пришлось изобразить – ведь с недавних пор меня больше не воодушевляют комплименты вроде «Вы блистательный садист».
- Что ж, это значит, что мы договорились?
- Договорились. Расскажете мне потом в красках, как вы её убили? – в глазах Кёлера зажглись огоньки хищного веселья.
- Непременно.
Я встал, расплатился и на следующий день посадил Стефану к себе в машину и повёз в Берлин. Мы заехали ко мне на квартиру, где я переоделся, оставив там форму, и отправились дальше, на фабрику Вендэля. Элеонор Шмидт и Циммерманны, завидев Стефану, чуть не раздавили её в дружеских объятиях. Оказывается, они были знакомы. Я, наблюдавший за этим, поймал на себе её благодарный взгляд и был счастлив хотя бы этим, потому что за всё время, что мы были в дороге, ни я, ни она, не проронили ни слова. А вдруг Стефана и впрямь разочаровалась во мне, узнав, как я развлекаюсь? Надо непременно наладить с ней контакт, а то вдруг ей придёт в голову рассказать кому-то, ГДЕ она меня видела.
- Ешь, не бойся, - я придвинул ближе к ней горшочек с жарким, который Стефана боязливо отодвинула.
- Нет, не могу… Боюсь слишком быстро привыкнуть, - она резко замотала головой, - Вдруг потом снова придётся отвыкать? Слишком много дней понадобилось мне, чтобы забыть о прошлой жизни.
- Стефана, милая моя Стефана…, - мой голос был пронизан нежностью и заботой, - Жизнь не делится на прошлую и новую. Она непрерывна, и в этом её прелесть.
- Неужели? – женщина подняла глаза и в упор посмотрела на меня, и от этого леденящего взгляда у меня мороз пошёл по коже, - Высказывание хорошее, только вот никак не вяжется с тем фактом, что произнесли его Вы, герр Хилдебранд. Кстати, имя Вернер вам совсем не идёт. И оно уж точно не укроет тебя от всех твоих метаний, Дитрих.
Я обмяк на стуле, моя рука невольно соскользнула со стола. Кому угодно я мог соврать, только не ей.
- Некоторые прогибаются, но выпрямляются, а некоторых, как раз таки несгибаемых, вырывает с корнем. Это для меня нет прошлой жизни, Стефана, но ты просто обязана сохранить в своей душе частичку прежней себя, частичку того цветущего Эдельвейса. Не должны угасать ни тот звонкий смех, ни та светлая улыбка.
- А ты всё с тем же успехом умеешь вскружить голову барышням, - Стефана устало вздохнула, - Только я ведь не святая, Дит. Я насмотрелась такого, что тебе и не снилось. Ты никогда не был в лагере смерти в качестве шлюхи, и слава Богу, что он уберёг тебя от этого ада. Как, ты думаешь, легко ли после этого верить, что жизнь прекрасна?
- Я понимаю тебя, - согласился я, - И всё же, не пройдя преисподней, рай не выстроить. У каждого свой ад. Я ведь тоже не случайно попал в антинацистское общество.
- У тебя нет глаза, - казалось, только сейчас заметила женщина; голос её зазвучал нежнее, - Что произошло?
- Неважно, - ровным тоном ответил я, - Нет нужды это рассказывать. Я хочу, чтобы ты поела.
- Ты мне не доверяешь?
- Я теперь никому не доверяю. Прости.
Я встал и пошёл вдоль столов к кованой винтовой лестнице, что вела в мой уединённый кабинет. В последнее время я практически жил на фабрике Вендэля вместе с рабочими и другими членами общества «Ястреб», которое расширилось настолько, что обыкновенного подвала, чтобы вместить всех, уже не хватало.
Бронзовые часы над каминной полкой оглушительно тикали. Я напряжённо думал. Скорее, я сам изменился, нежели Стефана. Она может сколько угодно утверждать, что судьба перекроила её взгляды на жизнь, быть язвительной и даже жестокой, и всё же это было лишь маской; а вот меня и впрямь вырвало с корнем. Даже ей я не мог отныне довериться, хотя и знал, что существа чище и преданнее Стефаны мне ввек не сыскать. Доказательством этому послужило хотя бы то, что спустя 15 минут, как я вошёл в кабинет, Стефана постучалась ко мне… с пустым горшочком из-под жаркого в руках.
- Я поела, как ты и хотел… Можно попросить у тебя прощения? Я была слишком груба и местами малодушна с тобой в нашем разговоре, а ты ведь этого не заслужил. Ты дал мне крышу над головой, еду, работу. Ты помогаешь мне выжить, как и многим другим, а я проявила неблагодарность.
- Я рад, что ты поела, - сухо произнёс я, - А насчёт грубости – не бери в голову, её и не было.
- Тогда что с тобой? Я точно ничем тебя не задела?
Женщина вошла, поставила горшочек на стол, а сама плавно опустилась на колени перед креслом, где сидел я, взяла одну из моих холодных ладоней и, прислонив к пылающей щеке, зажмурила глаза. Я оторопел от подобного жеста. Только что я более всего боялся, что навеки потерял свою прежнюю подругу Стефану, но теперь страшнее было осознавать, что я вот-вот обрету её и при этом никогда не смогу стать прежним сам. Впрочем, Стефана явно и сама не ожидала такого исхода. Она проклинала меня, как только снова встретила; проклинала за то, что мне так и не довелось пережить то, что пережила она, и вот – мир рухнул – она передо мной на коленях. Несправедливо, как это несправедливо!
- Всё в порядке, - пальцами свободной руки я зарылся в её волосы. И, что удивительно, хоть на вид они стали сухими и жёсткими, на ощупь они оставались мягкими и гладкими, - Успокойся, прошу тебя. Ты ничем меня не обидела. Что бы ты ни сказала мне, я никогда не рассержусь на твои слова, я слишком давно не слышал твоего голоса.
- Ты скучал? – в голосе Стефаны засквозила надежда, - Правда скучал? А Гюнтер… Он скучал?
- Лучше умереть, чем так скучать, - в порыве чувств ответил я, скрыв от неё тот факт, что её возлюбленный давно женился, - Клянусь, лучше умереть…
Стефана резко запрокинула голову, воззрившись на меня пронзительным взглядом раненой лани.
- Нет…, - лицо её исказилось в муках, и я даже отвернулся, только чтобы не видеть этих страданий и дать ей время вновь натянуть маску спокойствия, - Нет…, - повторила она, - Ты не знаешь, что такое смерть.
- Никому не дано испытать чужую боль, для каждого она своя, - я снова обратил свой взор к Стефане, - Я тоже много смертей повидал, и, что хуже, во многих сам был повинен. И я каюсь. Даже за тех, кто не заслужил жить на этом свете.
- Кого же? – изумилась Стефана; любопытство взяло верх над слезами, - Кого ты убил?
На это я лишь сурово усмехнулся краем губ. Нет, наверное, не стоит пересказывать несчастной женщине все подробности моего недавнего разговора с Герхардом, тем более, это произошло в ненавистном ей Гестапо, где я всё ещё служу в качестве штандартенфюрера. …И буду служить до тех пор, пока надобность в этом не отпадёт.
- Мы нарекли его Палачом Гестапо, - с явным страхом в голосе сообщил Герхард.
Я вскинул на него удивлённый взгляд: давненько в повадках Ланды не сквозило такой паники.
- Кого нарекли?
- Как? Ты не знаешь? Вернера Хилдебранда, - пояснил Ланда.
Моё сердце отяжелело, подобно свинцу, ладони взмокли от волнения: никогда ещё я не был так близок к разоблачению. И всё же голос мой прозвучал спокойно, так, словно бы происходящее меня ничуть не волновало:
- Какая у нас есть о нём информация?
- Никакой, кроме имени и того факта, что его руками было убито 18 офицеров СС и Вермахта. Хладнокровно убито. С двоих был снят скальп, трое четвертованы, как в средневековье, ещё один…
- Довольно, - я жестом руки остановил Герта, - Как узнали имя негодяя? Уж не думаю, что он вырезал его на теле каждой жертвы.
- Конечно, нет, - Герхард прокашлялся, - Всё гораздо проще: в один момент удача подвела нашего бунтаря. Отто Шнайдер, бригаденфюрер СС, которого убили последним, при смерти успел ухватиться за карман плаща убийцы, и оттуда выпало вот это, - Ланда извлёк из своего кармана небольшой скомканный листок бумаги, - Квитанция на оплату лицензии на хранение личного оружия. Данная квитанция и выписана на имя Хилдебранда.
Я внимательно рассмотрел документ, так хорошо мне знакомый. Взгляд мой готов был метать искры от злости на самого себя: как я мог оказаться столь не осторожен? Само собой, даже если эсэсовцы начнут расследование и прочешут все оружейные магазины Берлина, то вряд ли хоть один продавец назовёт им именно мои внешние приметы – ведь я никогда не появлялся там лично, а каждый раз посылал туда разных людей из своего общества. Но и от мысли, что я подставлю одного из тех, кто верен мне, было не легче.
- Так…, - медленно протянул я, - Значит, что мы имеем… Вернер Хилдебранд. Явно немец, но, вероятно, и еврей. Возраст – неизвестен, сфера деятельности – неизвестна, рост и вес – тоже неизвестны. Ясно только то, что этот убийца каким-то образом вхож в Гестапо, если умеет выследить нужных людей, и бесследно, - я запнулся, - ну или почти бесследно, скрыться с места преступления.
- Значит, это может быть кто-то из своих? – Герхард не верил собственной догадке; до настоящего момента он был уверен, что Гестапо – непреступная крепость для тех, кто здесь служит, - Но как мы это выясним?
- Я лишь предположил, Герт, но знать наверняка я не могу, также, как и ты, - успокоил его я, - Быть может, этот Хилдебранд просто ХОЧЕТ, чтобы мы так думали, чтобы внутри нашего круга начались распри, проявление недоверия друг к другу, и тогда нас проще будет уничтожить.
- Тогда я прикажу послать сигналы всем подразделениям, чтобы выведали побольше информации о неизвестном Палаче, - Ланда наполнился решимости, - Клянусь, мы подвергнем его самому жестокому суду. Он будет молить о смерти.
От его слов я даже вздрогнул. Настолько суров был в тот момент взгляд Герхарда и так пронзал насквозь, что мне почудилось, будто он давно меня раскусил и обращается непосредственно ко мне. К счастью, это было лишь предательское наваждение. Через миг взор Герхарда потеплел, и он вполне дружелюбно распрощался со мной.
- Будь осторожен, Дит.
- И ты, - ответил я, хотя заранее знал, что Герхарда я не трону, даже если тот встанет на моём пути.
Палач Гестапо. Я улыбнулся про себя. Сильно мне пришлось постараться, чтобы заслужить такую громкую славу.
И снова перед глазами хрупкое лицо Стефаны, изумлённо вскинутые брови и широко распахнутые ресницы.
- В войну часто приходится убивать, - весьма коротко пояснил я.
- А даже если и не приходится, - продолжила мою мысль Стефана, - Всё равно стыдно перед мёртвыми, что ты жив, а они, так же имевшие право на жизнь, отправились в мир иной. Я очень часто задавалась вопросом, пока была в лагере, да и сейчас задаюсь: почему я жива?
- То, что не смогло нас убить, делает нас сильнее, - мои пальцы скользнули к её щеке, а затем к шее; хрупкая жилка сбоку забилась от моего прикосновения, словно испуганная пичуга в клетке, - Если ты жива, значит так нужно.
- Теперь я это понимаю, - женщина порывисто вздохнула, не в силах сразу подобрать нужные слова, - Я выжила, чтобы снова встретить Гюнтера. Знаю, я уже не та, и не жди, что во мне проснётся прежний наивный ангел, но я…, - хотела было признаться она и умолкла, поражённая тем, как сильно отвыкла от нежных слов.
Впрочем, я и без слов всё понял. Она любит его, и пронесла эту любовь через ад. Как сообщить ей, что Гюнтер Айхенвальд больше не будет ей рад?
- Нет, Стефана, - мягко сказал я, - Я не прощу себе, если ты очередной раз пострадаешь, но… Я должен тебе сказать. Гюнтер погиб, поэтому оставь романтические мечты о нём. Слышишь? Оставь.
Лицо Стефаны сделалось таким, словно я своими словами только что подписал ей смертный приговор.
- Погиб? – задыхаясь, проговорила она наконец, дрожащей рукой оттолкнула мою руку и вытерла навернувшиеся слёзы, - Ты мне врёшь! Может, ты просто не хочешь мне сказать, что он давно женился на другой?! Ты ведь и сам наверняка похоронил меня!
- Успокойся, Стефана, - сердце моё рвалось на части, - Я просто хочу, как лучше…
- Благими намерениями стелется путь в ад!
Женщина встала с колен, выпрямилась и тотчас задавила в себе гнев и горе. Снова сталь в голосе, снова эта неприступность. Да, она всё-таки изменилась. Прежняя Стефана никогда бы не стала кричать на своего друга. Но не на то я был Дитрихом фон Шварцем, чтобы вконец растеряться. Я тоже поднялся с кресла, гордо расправил плечи и твёрдым голосом ответил:
- Я сказал так только потому, что ты достойна лучшего. Жаль, что ты не поняла меня.
Стефана не ответила, лишь понуро кивнула и вышла за дверь, и пока дверь за ней не закрылась, я умело держал маску спокойствия, но потом в пылу ударил кулаком по столу, отчего пустой горшочек из-под жаркого даже подпрыгнул. Теперь, я был уверен, она станет избегать встреч со мной наедине, но оно даже к лучшему. Не хватало ещё женских истерик, особенно сейчас, когда в Гестапо стало известно о Вернере Хилдебранде, и нужно думать лишь о своей миссии. Я снова опустился в кресло, некогда принадлежавшее Альбрехту Вендэлю. Странно, но похоже, и правда некоторые вещи могут передавать свойства своих прежних владельцев. «Об этом я подумаю завтра» - девиз покойного Вендэля – начал медленно овладевать и моим разумом, ибо не хотел я в этот вечер думать ни о делах «Ястреба», ни о работе в Гестапо. Пожалуй, я позволю себе на пару со стаканом «Егермайстера» ещё раз пережить славные дни в Бергхофе, проведённые со Стефаной и Гюнтером, светлая память нашей дружбе. Только сегодня. Больше я не позволю сентиментальности проникнуть в моё сердце. Это не приведёт к добру. Но сегодня можно…
…Прошлое… Оно порой коварнее настоящего, особенно когда настолько прекрасно и беззаботно. Вторник. Или какой это был день недели? Нет, я точно помню, что именно по вторникам Стефана убиралась в доме Гитлера, именно вторник стал тем роковым днём, когда её оторвали от Гюнтера, словно кусок вырванного по живому мяса. Больно. Но за пару недель до этого был и другой вторник, также самый незабываемый в жизни их обоих. Гитлер тоже был в отъезде. Гюнтер Айхенвальд постучался, и Стефана Штауффенберг открыла. Я остался снаружи, за стеклянной дверью, чтобы вовремя предупредить их, если кто-нибудь наведается сюда. Он сразу же обнял её, подхватил на руки, и она звонко засмеялась, забив ногами в воздухе. В руках её была метёлка для пыли. Девушка провела ею по его подбородку, мужчине стало щекотно, и он отпустил её.
- Не соизволите ли показать мне ваш дом, уважаемая хозяйка? – игриво улыбаясь, спросил Гюнтер.
Стефану быстро увлекла эта игра.
- Охотно, герр Айхенвальд…
Она взяла кавалера под руку и повела его в зал, где уже успела прибраться. Паркет из тикового дерева был отполирован до зеркального блеска, что жаль было ступить. Зала была вся наполнена светом, который лился из высоких окон, выходивших во двор, над которым кое-как примостилось небо, урезанное по краям контурами оконной рамы. …Зажатое со всех сторон, волнующее, наполненное чистым воздухом небо Баварских Альп, иногда вырывавшееся в убегающую даль над какой-нибудь горой или утёсом.
Гюнтер взял одну розу из вазы и протянул её Стефане.
- Разрешите пригласить вас на вальс…
- Как так? Без музыки?...Но мужчина уже взял её за руку, а другую руку пристроил немного ниже её лопатки. Стефана робко отложила розу на ближайший столик и пристроила кисть левой руки возле правого плеча Гюнтера. Музыка и не понадобилась. Мелодия сама заиграла в их головах. И в моей, когда я наблюдал за ними. Тогда – лёгкая и воздушная, словно бы кошка переступает мягкими лапами по чёрно-белым клавишам рояля. Ту мелодию я уже и не помню. Зато сейчас при этих воспоминаниях в моём мозгу играет совсем другая – жестокая, резкая, тревожная. Офицер СС в элегантной форме и высоких сапогах танцует со своей белокурой фройляйн, что смотрит поверх его правого плеча невидящим, точно зомби, взором. Жестокий вальс, похожий на заупокойную тризну. Его левая нога вперёд, её правая нога назад; левую ногу приставить, правую ногу приставить… Раз-два-три… Раз-два-три.
Нет, тогда Стефана счастливо улыбалась, восхищённо отзывалась, как он легко танцует. А под конец не выдержала и прижалась к нему, как к родному. Он перешёл на шёпот:
- А давай теперь я побуду хозяином дома, а ты моейгостьей?
В его глазах промелькнула лучистая искра, и девушка уловила её.
- Давай… Удивите меня, мой дорогой герр Айхенвальд.
Мужчина взял Стефану на руки и принялся носить по всему дому, а потом понёс в спальню, откуда они не выходили до самого вечера.
На следующий день Гюнтер признался мне, что хочет сделать ей предложение. Я навсегда запомнил его счастливый взгляд. Как и вальс, который они никогда больше не станцуют.
…К реальности меня вернул стук в дверь. Это был Марк. Он только что вернулся от своего знакомого, который изготовляет поддельные документы, и сообщил, что новые паспорта для беглых узников Собибора скоро будут готовы.Я рассказал кузену о своей деятельности, хотя и не сразу: очень боялся, что он проболтается Герхарду, настолько они близки. Но судя по тому, что Ланда ничего не подозревает, Марк держит слово. Я встретился с ним, когда он был в Париже. В камине, затопленном с вечера, догорал огонь. Марк забрался в кресло, кутаясь в плюшевый плед. Дождь окатывает стёкла маленькими водопадами, ароматный пар поднимается от чашек.- Ты перебрался в Париж на совсем?- Ты же знаешь, как я люблю свой дом. К тому же, Герхард стал слишком странным. Проваленное задание подавило его, он постоянно твердит про подпольщиков. И чем дальше, тем хуже. Это похоже на помешательство. Теперь даже в постели он говорит про политику. Я устал, Дит.
Ту ночь мы провели вместе. Марк был инициатором, он обхватил меня руками, и я, беспомощный, потрясённый, на миг подумал, что падаю, и оказалось – я и правда распростёрт на широкой кровати, а надо мной – погружённое в сладкую истому лицо Марка. Он чуть приподнялся, давая мне свободу выбора, но я так и оставался лежать, тяжело дыша и словно бы по-новому изучая взглядом своего возлюбленного.
- Что с тобой, Марк? Иди сюда, - позвал я его тихим, слабым голосом.
Мысли и чувства слились воедино. Потом наступило всепоглощающее спокойствие. Наши тела, всё ещё соединённые между собой, дышали ровно и легко. - Знаешь, Дит, - заговорил он, его рука мягко поглаживала мой бок, - Я больше никогда не оставлю тебя.С того момента он – моя правая рука.
- Старый Сандляр поднял цены, - пожаловался он.
- Не беда, евреям нынче нелегко приходится, - спокойно ответил я, - Я заплачу столько, сколько надо.
- Ты не понял, - голос Марка сделался взволнованным, - Он не просто так поднял цены. К нему приходили из Гестапо и спрашивали про тебя, и теперь Сандляр опасается на нас работать. Возможно, эсэсовцы решили, что твоё имя – тоже ненастоящее, раз ты бросаешь такие рискованные вызовы их офицерам, и обратились к нему.
- Как так?! – я вскочил, не в силах контролировать себя. Всё кончено, мир разбивается на осколки и летит в пропасть, - У Сандляра были люди из Гестапо? Он нас выдал?
- Боюсь, что да, - де Нуар сжался, боясь попасть под горячую руку, ведь мой взгляд так и метал молнии, - Если Сандляра оставили в живых, даже зная, чем он занимается, то вывод очевиден – он сообщил им нечто крайне ценное.
- Что, что, он мог им сообщить?
Я принялся ходить взад-вперёд по комнате. Да, я не мог сказать этого вслух, но я догадывался, ЧТО мог сообщить Сандляр эсэсовцам, а именно – внешние приметы Хилдебранда, которому Сандляр также делал фальшивый паспорт. Возможно, у этого еврея даже остались фотографии для паспорта, на которых любой посланец из Гестапо без труда узнает Дитриха фон Шварца. Но это ещё полбеды. Самое страшное – как быть теперь? Появиться в Гестапо на следующий день – это значит добровольно взойти на эшафот, и в то же время, не появиться – значит навлечь на себя ненужные подозрения, когда ещё можно выкрутиться, сославшись на недоброжелателей. Однако с Сандляром придётся разобраться. Заткнуть ему рот деньгами недостаточно, нужен другой способ заставить его молчать. Убить – перечит моим новым принципам, а значит выход один – захватить его и его жену, спрятать на фабрике и пристально следить за ними, не давая им встретиться и периодически запугивая Сандляра, что одно неосторожное движение – и он больше никогда не увидит свою супругу. Под бичом этих угроз он и будет молчать, а самое главное – никто не пострадает. Решено.
Я перестал измерять шагами кабинет Вендэля и вновь обратился к кузену:
- Если ты больше ничего не можешь мне сообщить, то можешь быть свободен. Мне нужно побыть одному, чтобы всё обдумать. Передай, чтоб никто меня без дела не беспокоил.
- Так точно, братец.
Марк привык к тому, что мой тон стал резким, и не стал возражать. Он понимал только одно: мне приходится тяжело, а значит, он должен поддерживать меня.Как только он вышел, я уже второй раз за этот вечер обрушил на стол мощный удар своего кулака.
- Вот проклятье!
Пустой горшочек из-под жаркого снова подпрыгнул и, словно в аккомпанемент ему, подскочил и стакан с остатками «Егермайстера» на дне.На следующий день, ровно в полдень, в мой кабинет постучали.
- Войдите.
Дверь открылась, и в кабинете показался Герхард Ланда. Прилежно зачёсанные светлые волосы, красивый, гордый, исполнен достоинства, как и всегда.
- Я к тебе по важному делу, Дит, и, боюсь, что не как друг, а как вышестоящее над тобой лицо.
Я напрягся. Однако, как оказалось, я был не в силах сдержать волнения.
- Аааа, старина Герт! - с наигранным дружелюбием парировал я, - Пришёл мне устав почитать? По какому же поводу? Ну, в честь этого я даже могу уступить тебе место за моим столом, чтоб ты почувствовал себя начальником.
Я встал рядом со своим креслом и услужливо указал на него, приглашая присесть.- Напрасно ты кривляешься, Дит, - серьёзно сказал Ланда. - Можешь садиться.
Герхард, не мешкая, сел напротив и положил на стол папку, которую прежде держал под мышкой. Я, садясь обратно на своё место, поймал себя на мысли, что чуть было не сел мимо кресла. Может, я просто накручиваю? И тем не менее, взгляд Герхарда нравился мне всё меньше и меньше.
- Что ты хотел сообщить мне?
- Знаешь ли ты, что расследование по делу Хилдебранда полностью поручили мне? – начал Ланда как бы издалека, - Того самого Хилдебранда, что убил нескольких офицеров СС.
- Кажется, их было 20? – я умышленно назвал другую цифру, изобразив забывчивость.
Герхард на это лишь усмехнулся.
- Кто знает, может, их стало уже и 20, но я точно помню, что говорил тебе о 18-и убитых офицерах. Истина известна лишь самому Хилдебранду, если, конечно, и он не сбился со счёту.
- Ты говоришь так, словно подозреваешь меня, - напрямую заявил я.
- А ты отвечаешь так, как ответил бы Хилдебранд, будь он у меня на допросе, - ответил Герхард всё с той же загадочностью.
- Послушай, Герт, не нравятся мне твои замысловатые намёки.
- Спокойно, Дит. Ты же сам предположил, что Хилдебрандом может оказаться кто-то из своих. Я велел изучить личные дела всех, кто вхож в Гестапо, а так же собрать досье на их родственников и и ближайшее окружение, и никакого Хилдебранда не нашёл. Это заняло не одну неделю работы. Стало быть, Вернер Хилдебранд – чей-то псевдоним. Буквально недавно, а если быть точным, вчера, мне удалось узнать, чей именно, - хищное злорадство в улыбке оберфюрера; холёные пальцы открывают папку и достают оттуда небольшую фотокарточку, 3х4, а затем медленно кладут её на стол передо мной, - Знакомое лицо, не правда ли? Признаться, я и сам сначала не поверил.
Воцарилось молчание. Само собой, я узнал на фотокарточке себя. Всё складывалось именно так, как я опасался. Руки мои обмякли, словно у тряпичной куклы, а язык и вовсе отказывался шевелиться, прилипнув к нёбу. Что же касается Герхарда, его моя реакция только подогревала на новые остроты.
- Что же ты молчишь, Дит? Где твоё непревзойдённое ораторское искусство? Кстати, отпечатки пальцев на квитанции тоже твои. Я выяснил.
- Это не я, - в наглую ответил я, так как больше ничего не оставалось, - Меня явно подставили.
Ланда покачал головой:
- А-я-яй, а я ожидал более изворотливого ответа, такого, чтоб был в твоём духе. Ты, кажется, убеждённый католик, Дит? Тогда тебе должны быть знакомы слова: «горе негодному пастуху, оставляющему стадо!...» Ты оставил своё стадо, мой друг.
«Вот именно, что стадо!» - хотел было выпалить я, совершенно загнанный в тупик, но вовремя понял, что это ничуть не поможет. Как раз таки наоборот…
- Хорошо, - заговорил я, - Хорошо… Всё говорит против меня, но, поверь, я докажу, что я не убивал офицеров СС. Впрочем, я, признаться, не ожидал, что ты из тех, кто судит о книге по обложке.
- Нет, - опроверг Ланда, мотая головой, - Что хочешь, говори обо мне, только не обвиняй меня в том, будто я мыслю поверхностно. Должно быть, ты сам уже не помнишь, как серьёзно оступился ещё в России, а вот я помню. Только я откровенно полагал, что ты нёс бред, а сейчас я понял, что твои слова про нежелание служить фюреру были чуть ли не самым искренним, что ты когда-либо говорил в своей жизни.
- А ты не смей обвинять меня в неискренности! – взбунтовался я, - Я часто был искренним. Другое дело, что людям свойственно слышать лишь то, что они хотят.- Значит, ты не отрицаешь, что те слова вовсе не были бредом? – Герхард коварно прищурился, - Это так понимать? Слова, сказанные в России про фюрера.
- Зачем копаться в столь далёком прошлом? Недаром говорят: кто прошлое помянет – тому глаз вон.
Ланда так и не смог удержаться от смешка.
- Глядя на тебя, Дит, пословица про глаз, как нельзя, кстати. И всё же ты не ответил мне на мой вопрос.
- Просто я не думаю, что есть смысл отвечать. Если я опровергну твои суждения – ты ещё больше заподозришь меня. Остаётся лишь согласиться, но для этого достаточно и промолчать, ведь молчание – как известно, знак согласия. Всё верно, те слова, о которых ты вспомнил, не были бредом. Но не думаешь ли ты, что тогда, совершенно разбитый, в отчаянии, я мог говорить всё, что угодно?
- Ты мог и не проклинать фюрера, - вполне логично заключил Герхард, - Ведь именно антинацисты послужили тогда виной всему. Но ты проклял того, кто дал тебе гораздо больше, чем просто работу, того, кто достоин лишь почестей. Как это странно, - голос оберфюрера стал задумчивым и заметно смягчился, что не могло не обрадовать меня; однако слова, сказанные Ландой после, резанули меня только больнее, - Ты… Дитрих фон Шварц… Любая женщина разделила бы с тобой если не жизнь, то постель-то – уж точно. Но ты почему-то выбираешь себе именно тех, что норовят погубить тебя. Что твоя ненаглядная жёнушка, что эта Барбара Штайн, связавшаяся с антинацистами. Никогда не думал, что ты мазохист, Дит.
- Не смей! – взбесился я и со всей силы замахнулся на Герхарда. Ни одно из сказанного им не было правдой! Это не должно оставаться безнаказанным, - Не смей так говорить!
Мой кулак чуть не угодил Герхарду в челюсть, но тот увернулся.
- Эй! Не маши руками – простудишься! И потом, ты не в том положении, чтобы драться!
Я был вынужден послушаться, однако молчать всё равно не стал.
- Если мы решили вспоминать прошлое, - прошипел я сквозь стиснутые зубы, - То давай вспомним наше с тобой знакомство в Академии. Что ты тогда мне рассказал? Что если бы не история с твоей семьёй, ты бы, возможно, стал священником.
- Но я им НЕ стал. Я дал присягу на верность Фюреру. А моя верность – моя честь.
- Браво! – с издёвкой произнёс я, - Эта фраза – давно твой конёк, а то, как ты отрепетировал интонацию, создаёт иллюзию искренности этих слов. Жаль только, что твоя верность распространяется лишь на твою карьеру, но не на меня.
- Ты тоже никогда мне не был верен, - скорбно заметил Герхард.- Да, я женился. Но это не значит, что я не любил тебя, - я попытался коснуться его руки, но Ланда убрал руку со стола, - Как баба, - обиженно бросил я.- Ты, как всегда, не можешь обойтись без оскорблений, - теперь уже Ланда разозлился, - Впрочем, они идут тебе гораздо больше, чем жалкие оправдания на подобие «Меня подставили!» В этом весь ты, Дит. Ты всегда стоял над законом. Ты не просто переступал букву закона, ты презирал сам его дух. Такие, как ты, и ваяют историю. Быть может, ты не желаешь этого признавать, но у тебя много общего с фюрером, и именно благодаря этому качеству. Не называй национал-социализм насилием. Чем ты сам лучше? Почему бы тебе просто не застреливать эсэсовцев? Но ты их пытаешь, жестоко и мучительно. Это и есть насилие.
- По-моему, в твоём голосе прозвучали нотки восхищения, - я прищурился, - Знай же, я просто хочу выразить протест против войны. И я всегда буду рад твоей поддержке.
- Ты хочешь поддержки? – изумился Герхард, - Нет, поддержки ты не получишь. Я не стану помогать тебе в твоих коварных планах. Однако кое-чего тебе удалось от меня добиться. Ты всё-таки хитрый мерзавец, и именно это меня восхищает в тебе. Ты умеешь надавить на нужный рычаг, чтобы тебе сделали шаг навстречу. Повторюсь, моя верность – моя честь, и нарушать этого принципа я не собираюсь. Я не враг тебе. Я не выдам тебя, но всё же обязан предупредить, что ты горько пожалеешь, если захочешь пренебречь моей добротой. Кроме нас с тобой в Гестапо никто не знает, что Хилдебранд – это ты. Стало быть, я вполне могу предъявить начальству любого первого попавшегося еврея. Но если убийства офицеров СС будут продолжаться, то это будет значить….
- …Это будет значить, что дело Хилдебранда продолжают его последователи, - вмешался я.
- Нет, - оборвал меня Ланда, - Я не позволю тебе разрушать Рейх изнутри.
- Тогда я не позволю тебе допускать, чтобы вместо меня пострадал совершенно невинный человек. Я прекрасно знаю твоё отношение к евреям, но в таком случае будет запятнана и моя совесть.
Герхард от души расхохотался.
- Совесть? С каких это пор ты, Дит, заговорил про совесть?
- Пообещай мне, Герт, - я оставался по-прежнему твёрд и сдержан, что давалось мне с трудом, - Что ты не предъявишь в качестве Хилдебранда невиновного человека.
- Тогда мне остаётся предъявить лишь виновного, но ты ведь тем более этого не одобришь, - рот Герхарда скривился в злорадной улыбке, - Ты и правда хитрец. Стоило мне пойти на уступку, ты тут же претендуешь на большее. Нет уж, Дит, ставить условия здесь буду я. Я всё-таки старше тебя по званию. И потом, я ведь должен кого-то предъявить.
- Не дави на меня военной иерархией. Я это знаю, герр оберфюрер. И всё же, зачем обязательно предъявлять кого-то? Ты можешь сказать, что расстрелял Хилдебранда, или, например, что он, скрываясь от преследования, бросился в Шпрее.
- Как у тебя всё просто, - покачал головой Ланда, - Второй раз ты предлагаешь мне послать к чертям важное задание. Но если в случае с Мессингом это было легко, то на сей раз мне придётся предъявить доказательства, что с Хилдебрандом покончено. Надеюсь, ты понимаешь, что подделать отпечатки пальцев будет сложнее, чем составить ложное свидетельство о смерти Мессинга?
- Ты сам всё усложняешь. Зачем подделывать отпечатки, когда можно подделать квитанцию и нанести на неё чужие отпечатки?
- Чьи, например? Стало быть, в любом случае, нам нужен человек.
- Да уж, с этим сложно поспорить, - я задумался, - В таком случае, пусть это будет тот, чья участь уже неизбежна. Например, какой-нибудь неизлечимо больной, которого заведомо решено подвергнуть эвтаназии.
- С этого поподробнее, - несмотря на скептический тон Герхарда, я заметил промелькнувший в его глазах интерес, - Не так уж и просто незаметно выкрасть из больницы явно нетранспортабельного пациента. Более того, если начальство настоит на вскрытии, то выяснится, что наш Хилдебранд находился на последней стадии рака, к примеру. Следовательно, можно будет легко подвергнуть сомнению тот факт, что этот человек был способен совершать то, что он совершал.
- Как раз таки это нельзя будет подвергнуть сомнению, - возразил я, - Человеку, больному раком, уже нечего терять, и именно поэтому он безбоязненно пошёл на такой риск. Другое дело, что наша легенда будет кощунственна по отношению к самому человеку, и всё же подвергнуть казни заведомо обречённого лучше, чем поступить так с тем, кому суждено жить.
- Да уж, не скрою, твоё амплуа моралиста меня слегка коробит, - Герхард вздохнул, - Но поскольку твои суждения не идут вразрез с логикой, я, пожалуй, прислушаюсь к ним. В конце концов, такой вариант выгоден нам обоим, несмотря на то, что он влечёт за собой массу трудностей.
- Я рад, что ты понял меня! – просиял я.
- Это ещё не всё, - Ланда вновь заговорил жёстко, - Хилдебранд умрёт вместе с тем бедолагой, которого мы будем вынуждены окрестить этим именем. Ни один офицер СС больше не умрёт ни от твоей руки, ни от руки твоих соратников, если таковые имеются. Я уже боюсь спрашивать.
- И не надо. Довольно с тебя стрессов на сегодня.
- Ты весьма великодушен, - Герхард едва заметно улыбнулся, - Но не жди от меня того же. Не думай, что и ты легко отделался. Я вынужден уволить тебя. Поверь, я имею такие полномочия. И не надо мне возражать. Согласись, лучше быть уволенным за мелкое нарушение устава, чем казнённым за антигосударственные деяния.
- Но… мой отец…, - спохватился я.
- Я думал, ты уже давно не зависишь от мнения своего отца. Боишься разочаровать его? Не бойся, ты уже разочаровал и его, и меня, - Ланда был суров, но справедлив, - Отныне худшее, что ты можешь сделать, это оставаться в Гестапо и смотреть в глаза тем, кого ты так хладнокровно обманывал. Признайся, входила ли моя смерть в твои планы? Впрочем, ты не признаешься. Тебе невыгодно.
- Не говори так, - мой тон тоже почерствел, - Я не уйду из Гестапо.
- Что ж, - пальцы Герхарда, до этого свободно лежавшие на столе, принялись отстукивать барабанную дробь по столешнице, - Хорошо, ты можешь остаться. Тогда условие будет иным. К своим соратникам ты больше не вернёшься. Помни, что я оставил Сандляра, того еврея, в живых, и всегда смогу к нему обратиться. Он под страхом смерти охотно расскажет мне о тех, кто работал на тебя, ведь наверняка не только тебе он изготовлял поддельные паспорта. Он мне всё доложит за сохранённую жизнь и хорошую плату. Для евреев деньги – святое, знаю по своему личному опыту. И когда я буду знать всё про твоих соратников, то смогу сделать всё, что пожелаю. Я смогу убить их. Но это будет довольно скучно. Есть кое-что поинтереснее. Я смогу сообщить им, что это ты, штандартенфюрер Дитрих фон Шварц, выдал их мне. В таком случае они тебя возненавидят.
- Нет! – мой голос чуть было не сорвался от возмущения, и только потом я понял, какой же я болван: выдал себя с головой, что, естественно, не ускользнуло от внимания Герхарда.
- Так-так, - перестук пальцев участился в ритме, - Что мы видим… Интересно… Неужели кто-то из твоих соратников тебе особенно дорог? Дай-ка угадаю… Это очередная женщина? Именно она и втянула тебя в эту передрягу. Стало быть, ты не перебежчик, Дит, ты хуже. Ты глупец. Ты повторяешь судьбу Адама. Именно Ева прельстила его запретным плодом, и, согласившись вкусить его, Адам вместе с нею был изгнан из рая. От женщин одно зло, и я понял это ещё в юном возрасте. А тебя, сколько жизнь не пыталась проучить – всё без толку. Знаешь, чем отличается мудрый от дурака, Дит? Дурак учится на своих ошибках, а мудрый – на чужих. Выходит, я выучился на твоих, а ты, видимо, так и не освоил ничего. Прискорбно. В таком случае, я просто обязан ликвидировать эту женщину. Ради твоего же блага. Это мой долг.
Моё исказили мучительные страдания, которых я не в силах был сдержать, глаз заблестел, словно у мученика, возносящего последние молитвы перед казнью. Если бы я сам себя в этот миг увидел в зеркале, то наверняка ужаснулся бы: куда подевалась моя нордическая сдержанность? И впрямь, что с ней стало? Должно быть, я всю её истратил на Барбару, когда был вынужден претворяться, будто мне ничего не известно об её союзе с подпольщиками. Каким далёким и незначительным всё это кажется СЕЙЧАС, когда в опасности жизнь Стефаны! Не доведи Господь, если она пострадает! Но это ещё не самое ужасное. Пострадать может и Марк, которого Герхард уж точно не пощадит за предательство. От моего нежного ангела, которого я встретил в академии, не осталось ничего. Теперь это злой и жестокий человек, который если и любит кого-то – то только свои погоны.
- Можешь уволить меня, - тихо сказал я, - Прямо сейчас.
- Значит, ты решил и дальше идти у неё на поводу? – Герхард даже поперхнулся, - Не разочаровывай меня ещё больше. Пока мне всё ещё сложно поверить, что тот, кого побаивались даже самые прокалённые генералы, может находиться под каблуком у слабой женщины.
- Она сильная женщина! – я не выдержал, и даже потом, когда я вполне реабилитировал в себе способность к самообладанию, слова лились из моих уст потоком, хотел я того или нет, - Попробуй ТЫ выжить в лагере смерти! …В том же Собиборе, где в живых временно оставляли лишь тех, кто помогал убирать трупы из газовых камер и сжигать их. Смог бы ты убирать трупы тех, на чьём месте мог оказаться и ты? Выдержали бы такое твои нервы? Я уже молчу про нестерпимые пытки и опыты, которые местные медики ставили на заключённых. А выдержал бы твой зад, если бы каждый день тебя трахали до изнеможения всякие грязные ублюдки? Ты же у нас чистоплюй, ты бы не выдержал. Ты не знаешь, что такое боль, а мне хватило моего вырванного глаза, чтобы презреть весь ужас насилия. Выходит, кое-чему я всё-таки научился.
По мере протяжённости моего монолога, лицо Герхарда вытягивалось всё больше.
- Как? Ты хочешь сказать, что это ОНА? Та самая прачка?
Да, он до сих пор помнил её имя. Стефана. Похоже, её он ненавидел ещё больше, чем Гретэль, ведь не было бы и Гретэль никакой, если бы не тот случай в Бергхофе, до которого у нас с Герхардом всё было хорошо. Хватило же мне ума рассказать об этом Марку, который явно обсудил это с Ландой.
Тишина. Звенящая тишина, в которой эхом отдаётся прозвучавший секунду назад вопрос. Неприятное, щекотливое эхо, что пробирается под кожу и ударяет током в каждый нерв. Не пошевелиться. Неужели я, сам того не желая, всё-таки предал Стефану? Всё кончено. Теперь я не выйду отсюда, пока Ланда не убедится, что она мертва. Более того, она умрёт с ложной мыслью о том, что я продолжал служить Гитлеру и сам выдал эсэсовцам секреты «Ястреба». Нет! Нет! Нет! Должен же быть хоть крохотный росток надежды! Вдруг Герхард просто решил запугать меня? Не может же он так обойтись со МНОЙ…
Но Ланда молчал, над чем-то думал, выжидал. Я внезапно стал для него балластом, притом весомым и весьма разрушительным для его собственной репутации. Было очевидно, о чём он думал: «Ещё один малейший промах – и Дитрих потянет на дно всё своё окружение, кто всё ещё дорожит службой фюреру. Безусловно, фон Шварца надо неустанно держать под контролем, но при этом на людях держаться подальше от него, дабы впоследствии не стать жертвой его глупости.» Судя по всему, у него созрел план.
- Значит, судя по твоей реакции, я могу с уверенностью сказать, что это именно она. Видно, как ты боишься за неё. Даже за собственную шкуру ты так не волновался, когда я сообщил, что мне известно, кто такой Хилдебранд. Выходит, теперь моя очередь давить на твой слабый рычаг. Это будет, по меньшей мере, справедливо. Я итак делаю для тебя слишком много, взамен прошу лишь её. Она будет у меня, ты же останешься в Гестапо, и благодаря нашему плану, никто не узнает, что Хилдебрандом был ты. Погляди-ка, как легко тебе всё сходит с рук!
- Ты меня не уволишь? – я удивился, - С чего вдруг?
- Я подумал и решил, что увольнять тебя, пожалуй, ещё опаснее, чем держать здесь, - Ланда шумно вздохнул, - Ты ведь не простой рядовой, а штандартенфюрер, и знаешь слишком много информации, которая не должна выходить за пределы этих стен. Впрочем, не удивлюсь, если что-то уже просочилось, и твои соратники судачат об этом в своём подполье. Однако, если ты останешься в Гестапо, мне будет проще контролировать тебя. А твою даму сердца…
- Она моя подруга, и её зовут Стефана!
- Я помню. Не важно. …А Стефана мне нужна для уверенности, что ты не пойдёшь на новое безрассудство. Таким образом, пока она будет у меня, ты будешь меня слушаться, ведь я в любой момент смогу прострелить ей череп. Посему, будь хорошим мальчиком. От этого напрямую зависит её жизнь.
- Сначала попробуй найди её! – я вновь заговорил на повышенных тонах, - Хотя, даже если это тебе и удастся, кто сказал, что я добровольно её отдам?
- Именно так, - кивнул Герхард, - Добровольно. Более того, ты сам приведёшь её ко мне, в указанное место и в чётко назначенное время. Тебе, наверное, интересно, почему я так твёрдо убеждён в этом?
- Да уж, снизойди и посвяти меня, недостойного, - я не удержался от сарказма, - А то мне слишком далеко до Вашего изощрённого мышления.
- Острить совсем не стоит. Всё очень просто, Дит. Если ты этого не сделаешь, я сдам тебя со всеми потрохами.
- А как же верность и честь?
- Единственный раз ими можно и пренебречь. В конце концов, все ошибаются. Даже Творец ошибся, создав цыган и евреев. Я ценил другого фон Шварца, а тот тип, что в данный момент сидит передо мной, просто не может быть тем Дитрихом, ибо покусился на то, что свято для меня.
- Свято? – я не верил собственным ушам, - Герт, что ты такое говоришь? В таком случае, мы квиты, ибо я тоже познакомился с совершенно другим Герхардом Ландой, который вполне представлял себя противником режима. С которым мы.., - я осёкся. Как сложно было теперь говорить о том, что раньше было так просто, - …А теперь служить Гитлеру для тебя – свято. Просто немыслимо. По-моему, ты сам идёшь на поводу, Герт. Да, быть может, не у слабой женщины, как ты выразился, но у идеологии, а это страшнее. Ты стал фанатиком, и, поверь мне, это нездорово.
- Я таким и был, а если всё же изменился, то не так сильно, как ты. Бьюсь об заклад, два года назад ты бы и не заметил моей перемены или же только восхитился ею. Впрочем, это всё пустые слова. К чему выяснять отношения? Время не ждёт, жизнь всё короче, тень всё длиннее. Так что давай ближе к делу. Сегодня Стефана должна быть у меня. Я буду ждать в парке Бритцер, на центральной аллее в полночь. Сам понимаешь, место должно быть тихое и безлюдное, на случай, если красавице захочется привлечь к себе внимание криками о помощи.
- Нет, ты не будешь над ней издеваться!
- Это, знаешь ли, зависит не от меня, - Ланда загадочно отвёл взгляд к окну, - А от тебя, мой друг. Продолжишь вести свою идиотскую деятельность – и я её прикончу.
- И долго это будет продолжаться?
- Это тоже зависит от тебя, Дит. Быть может, и всю твою жизнь. В конце концов, я не глупец, чтобы так легко отпустить её – ты ведь можешь её забрать, и уехать с ней куда-нибудь, где вы найдёте новых союзников. Но не переживай, вы будете с ней видеться. Обещаю устраивать вам свидания – если не при свечах, то хотя бы наедине. Я же всё-таки не чудовище, - Герхард ядовито ухмыльнулся, - Я понимаю, как вредно для организма воздержание.
- Завидуешь? Не завидуй, - я нахмурился, - Зависть – черта слабых, а ты себя таковым явно не считаешь. Успокойся, - я перевёл дух, после чего заговорил ещё решительнее, - Тебе не придётся утруждать себя организацией свиданий. Можешь сдать меня своему начальству, как Хилдебранда. Сделай это прямо сейчас, но Стефана больше не пострадает из-за меня.
- Можно подумать, известие о твоей казни сделает её счастливой. Безрассудный героизм лишь в книгах приносит хорошие плоды, а в жизни всё иначе. Допустим, я сдам тебя, и тебя казнят. От этого пострадает и Стефана, и…
- …Твоя репутация, - сообразил я, - Ты боишься, что твоё начальство, которое в курсе нашей дружбы, заподозрит и тебя в предательстве идеалов. Ясное дело, тебе этого не хочется, ведь ты же до последнего вздоха верен фюреру, - нотки яда снова проступили на поверхность, - А начальство вполне может допустить, что, выдав им меня, ты решил отвести подозрения от себя любимого. Я прав? Тебе выгодно, чтобы меня не трогали.
- До поры до времени, - предостерёг Ланда, - Я ведь могу с тобой не общаться. Окружающие должны поверить в то, что я отдалился от тебя, а на это нужно время. Зато потом, когда тень дурной славы мне будет не страшна, я смогу сотворить с тобой всё, что угодно. Но это будет потом. А пока у тебя одна забота: спасти Стефану от мучительного пожизненного траура, то есть передать её мне. Не нервничай, хуже, чем в борделе, ей не будет. Более того, я обеспечу ей роскошные условия. Как ни крути, это голубка моего сослуживца, и с ней следует бережно обращаться.
Какая гадкая лисья улыбка! Притом совершенно не свойственная прямому и бесхитростному Герту. Ах, с каким удовольствием я выбил бы сейчас эти ровные зубы, чтобы только Ланда перестал так ухмыляться! Чудовищная мысль копьём пробила моё сознание: что, если просто убить Герхарда? Однако я не мог так поступить с ним, и потом, если последнего не станет, расследование поручат кому-то другому, кто явно не захочет идти со мной на компромиссы. Таким образом, единственное на данный момент решение я видел лишь в том, чтобы принять условия Герхарда Ланды. Тем лучше для Стефаны, для Марка и для всех. И всё же, настораживало ещё одно неизбежное обстоятельство: со Стефаной предстоит очень серьёзный разговор. Захочет ли она меня понять и подчиниться? Прежняя Стефана подчинилась бы, но, увы, её не вернуть. Разговаривать придётся с новой Стефаной, с той гордой и исполненной достоинства женщиной, чью волю не так-то просто сломить. Впрочем, я знаю способ…
Состояние внезапно заболевшей Элеонор Шмидт улучшалось, она уже вставала с постели и обедала вместе со всеми.- Скоро я и работать смогу, - с гордостью заявляла она, на что Циммерманны вместе со Стефаной лишь умилённо улыбались.
- Не торопись работать, - уверяла Стефана, - Тебе сначала следует выздороветь.
- А как быть, если мне стыдно обременять других? Ты так возишься со мной, что я вновь чувствую себя младенцем. Нет, тебе своих детей пора заводить, - она беззаботно усмехнулась, - Кстати, уже не только мне кажется, что наш герр Хилдебранд на тебя заглядывается.
Элеонор таинственно переглянулась с Циммерманнами, Стефана же гневно посмотрела на всех четверых.
- Если бы вы знали, как мне хочется выколоть ему и второй глаз, чтобы не заглядывался!
Все дружно рассмеялись.
- Полно тебе, - отдышавшись, снова заговорила Элеонор, - Он, хотя и выглядит сурово, очень даже неплохой человек. Куда бы мы подались, если бы не он? Таких благородных и смелых, видишь ли, в наше время мало.
- Спасибо на добром слове, фрау Шмидт, - послышался мой голос у них над головами.
От неожиданности Стефана вздрогнула, впрочем, как и все остальные, когда запрокинули головы и увидели возле своего стола непосредственно сам объект их беседы. Я слегка смутился, что потревожил их и, мягко улыбнувшись, извинился:
- Простите, ради Бога. Продолжайте трапезу. Я просто хотел сообщить, что мне необходимо срочно поговорить с фройляйн Штауффенберг. Вы подниметесь ко мне в кабинет?
Стефана положила вилку обратно в тарелку, так и не сняв с неё кусок бифштекса, который она собиралась, было, отправить в рот. Она ловила себя на мысли, что – ещё немного, и её пальцы невольно разжались бы, и тогда кусок котлеты упал бы на пол; а она, познавшая голод, не могла с этим мириться. Она покорно встала из-за стола. Аппетит пропал. Лучше пусть Элеонор доест её обед – от этого больше пользы.
- Я готова идти прямо сейчас.
- А как же обед? – я обеспокоенно взглянул на неё, - Впрочем, идём…
Я подмигнул ей, так, чтобы остальные не заметили. Зачем давать кому-то понять, что Стефану ждёт во всех смыслах царский ужин? Я постарался на славу. На богато обставленном столе нас поджидал паштет из омаров, свежие устрицы со льда и бутылка «Шато Шеваль Блан» 1926 года. Я был уверен, от этого все девятьсот вкусовых сосочков на её языке затрепещут от счастья, и она смягчится. А дальше будет музыка, льющаяся из старинного граммофона, под которую мы станцуем, не хуже, чем она танцевала с Гюнтером… Стефана должна влюбиться в меня, у меня есть время лишь до полуночи. Как же это подло! Однако не так подло, как позволить Герхарду Ланде уничтожить «Ястреб». Потом Ланда разлучит нас, обратив все дальнейшие мечты Стефаны в покрытую мраком неизвестность. Но даже эту мучительную неизвестность ей будет легче стерпеть, зная, что мы не враги. И почему Стефана не понимает этого, сторонится и прячет взгляд? С другой стороны, откуда ей знать? Бедняга и не подозревает, что всего этого бы и не было, если бы Ланда не схватил меня за задницу.
Мы вошли в мой кабинет, и я закрыл дверь на засов. Стефана несколько секунд с недоверием оглядывала накрытый стол, после чего резко повернулась ко мне:
- Зачем это всё? Неужели кошка ещё не наигралась с мышкой? Выпусти меня, немедленно.
Стефана приказывает. Она злится. От этого у меня ещё больше кровь стынет в жилах, нежели от угроз Герхарда. В конце концов, поведение Герта всегда предсказуемо, а вот она – совершенно другое дело. Стефана – и вдруг говорит такое? Я почти и не слышал её слов, меня слишком потрясло, что она способна так говорить, и потому я не понял, что это кричит в ней одиночество и отголоски пережитых страданий в борделе.
- Не уходи, - я загородил дверь и облокотился на неё, как только заметил, что Стефана предприняла попытку дотронуться до засова, - Выслушай меня. Я не знаю, что на меня тогда нашло, но совершенно очевидно, что я больше всего на свете жалею о тех словах. Я тогда просто растерялся, я не верил, что у меня всё ещё есть шанс вернуть тебя.
- Да что ты несёшь? – она оторопела, - Вернуть меня? Ты ничего не перепутал? В любом случае, у тебя этого шанса нет. Простушка Стеффи тоже умеет обижаться. Выпусти меня. Знаешь, как говорят? - Лучший способ заставить кого-то остаться – это широко раскрытая дверь.
- В таком случае, этот способ уже подействовал, - не без удовольствия заметил я, - Ведь ты могла не идти со мной сюда. Силой тебя никто не тянул.
- Ошибаешься, - огрызнулась Стефана, - Не будь ты нашим лидером, я бы вполне могла тебя ослушаться.
- Так вот оно что? А сейчас ты не боишься меня ослушаться?
- Сейчас – нет, потому что я говорю уже не с Вернером Хилдебрандом, а с Дитрихом фон Шварцем.
- Дитрих фон Шварц страшнее Хилдебранда, ты знаешь об этом?
- Уж я-то знаю об этом лучше всех, поверь мне. …Теперь выпустишь?
Руки Стефаны снова потянулись к засову, но я успел схватить её за плечи и резко притянул к себе. Женщина, потеряв равновесие, чтобы не упасть, была вынуждена ухватиться за меня. Гневно, почти ненавидяще, вспыхнувшие глаза женщины, потухли; теперь она посмотрела на меня глазами, ничего не говорящими, глазами человека, который уже ни на что не надеется. Голос её зазвучал безжизненно:
- Дит, умоляю тебя… Да, ты мне всегда нравился, - Милостивый боже! Она всё-таки это сказала, - …Но я не знаю, как заставить тебя в это поверить. У меня нет на это сил.
- А если бы я тогда сказал, что верю тебе?
Я внимательно рассматривал её лицо. Да, этих страдальческих морщинок не изгладит уже ни отдых, ни романтика, ничто…
- Но ты ведь этого не сказал. Ты сказал, что теперь никому не доверяешь. Что произошло в твоей жизни, пока я не имела возможности быть рядом и заботиться о тебе? Расскажи, Дит…
В её глазах явно обозначилась мольба. Я тяжело задышал, чувствуя себя самым последним подлецом на свете и ощущая, словно бы за моей спиной, невидимый, стоит Герхард и продолжает меня толкать на эту подлость.
- Что ж, твоя взяла. Видимо, мне придётся это рассказать ради того, чтобы ты провела со мной этот вечер. Мне одиноко.
- Не думала, что такие люди, как ты, могут быть одинокими.
- Такие, как я, как раз чаще всего и оказываются одиноки. Пойдём к столу, прошу.
Мы сели за стол, при этом я галантно отодвинул для Стефаны стул, чтобы она уселась. Выпили по бокалу вина. Предстоял очень сложный и долгий рассказ, и я с трудом представлял себе, как буду рассказывать Стефане про то, что продолжал служить в Гестапо даже после того, что нацисты с ней сделали, или про Барбару. Возможно, после этих откровений она возненавидит меня. И всё же это необходимо поведать ей, так как без этого вступления она не сможет понять, зачем я решил передать её в руки Герхарда. Времени на объяснения не так уж много, однако, ещё можно потянуть лямку…
Я взял опустошённый винный бокал и поставил его на самый край стола.
- Что ты делаешь? Упадёт!
Но я и ожидал такой реакции.
- Я хочу, чтобы он упал. А ты хочешь, чтобы я его сбросил?
- Но зачем разбивать бокалы?
- Это нужно нам обоим, - я посмотрел на неё выжидающе, - Ну?
Стефана не знала, что сказать. Она смотрела на бокал, стоявший на самом краю стола, и явно опасалась, что сейчас он свалится, и придётся подметать осколки.
- Хорошо, - переменил я тактику, - Разбей его сама. Это очень символический жест. Постарайся понять, что я разбил в себе кое-что гораздо более важное и ценное, чем эта посудина, и теперь счастлив. Отдайся безумству, несмотря на то, что в детстве нас всех учили быть осторожными, что не следует пускаться в путь, если не знаешь, куда он приведёт.
Только теперь, похоже, Стефана поняла, что я имел в виду. Бесспорно, в моей судьбе произошёл не менее страшный перелом, чем в её. Посему, что бы я ни рассказал ей, она должна всё понять и прочувствовать; ведь какими бы ни были мои ошибки, я осознаю их и раскаиваюсь, коли решил излить ей душу. Стефана ласково улыбнулась, её рука медленно двинулась по столешнице, дотронулась до бокала и смахнула его на пол. Я посмотрел на неё с одобрением, и звон разбившегося стекла ничуть не испортил этого поощрительного взгляда.
- Разбить стакан с умыслом - это значит изменить всем своим прежним идеалам. Должно быть, у тебя были на это причины, ибо ты ничего не делаешь просто так, - всё с той же нежной улыбкой промолвила женщина, - Мне тоже ничего не стоило разбить этот бокал. Я готова на всё, чтобы поддержать тебя, и даже если мне предложат ещё раз попасть в бордель с условием, что это сделает тебя счастливым, я без колебаний отправлюсь туда. Поверь мне, я знаю, какой это ад.
- Стефана-Стефана…, - я пристроил свою ладонь поверх её руки, и наши пальцы сплелись, - Порой мне кажется, что своим умением любить ты можешь переплюнуть самого Господа Бога. Ты слишком самоотверженна. Я этого не достоин. Хотя, исключительно во имя равновесия, это вполне объяснимо. Все остальные, кого я знаю и знал, люто ненавидят меня, или же просто скрывают это.
- Твоя жена наверняка тебя любит, - вступилась Стефана, взглянув на кольцо на моём пальце, - И, наверное, очень сильно, раз ждёт тебя вечерами, которые ты, бесстыдник, проводишь здесь со мной. Дит…, - она резко посерьезнела, - Я ведь не виновата в том, что произошло в Бергхофе. Или ты думаешь, это сделала я?
- Нет, я давно понял, что ты не похищала те документы.
- Как ты это понял?
- Ты просто не могла этого сделать. Не могла и всё. Даже если бы уже тогда подумывала об антинацистской деятельности. Даже для пользы дела.
- Выходит, ты считаешь меня бесполезной? – Стефана беззаботно усмехнулась; именно по этому звонкому смеху я и скучал больше всего, - Значит так, Дит?
- Нет, я не это хотел сказать, вовсе нет. Просто ты не из тех, кто ищет радости в борьбе. Ты любишь исцелять, а не разрушать; ты любишь всё, что цветёт и плодоносит. Ты была бы отличной женой и матерью. Я же совсем другой – похоже, даже в раю мне не будет покоя.
- Наверное, ты так рассуждаешь потому, что только и делал всю жизнь, что боролся. И что самое печальное, судьба никогда не давала тебе выбора прожить жизнь иначе. Виной всему проклятая война. А ведь у меня был бы ребёнок, Дит…
Я едва не поперхнулся вином, которым наполнил свой, уже новый, бокал. – Слишком свежи остались воспоминания о беременности Гретэль. Эти девять месяцев она была совсем невыносима.
- Ребёнок? – задыхаясь от волнения, переспросил я.
- Да.., - Голос Стефаны задрожал, она не могла говорить об этом без боли, - Я не сказала ни Гюнтеру, ни тебе раньше, потому что сама узнала об этом лишь тогда, когда уже попала в лагерь. Как ты сам понимаешь, его у меня отняли, вырвали из моей плоти, а что стало с ним дальше – мне неизвестно. Может быть, его скормили собакам. Я, наверное, больше не смогу иметь детей… Ты ведь примешь меня такую?
Женщина закрыла лицо свободной рукой, и её плечи резко вздрогнули. Послышались всхлипы. Я крепче сжал её кисть.
- Умоляю… Не плачь. Ты не виновата, что так произошло, и от этого я не стану относиться к тебе хуже.
- Разве? – Стефана отняла ладонь от лица, слёзы высохли, - Ты не доверяешь мне. Что может быть хуже? Расскажи, прошу тебя… Расскажи мне всё, что произошло с тобой, пока я была в этом ужасном месте. Я хочу знать, почему ты таким стал. Как каменная статуя, не способная на чувства.
- Я, по большому счёту, и есть такой….
Ещё один глоток вина, и можно будет начать рассказ. Медленно я поднёс край бокала к губам, набрал в рот немного его содержимого, и, понежив жидкость в этой тёплой темноте, проглотил… Портсигар… Где же он? Впрочем, при даме не стоит курить, хотя бы потому, что Стефана, определённо точно, не переносит запах дыма: он ассоциируется у неё с крематорными печами, где заживо сжигали людей.
Рассказывал я долго, и, надо отдать должное, Стефана не перебила меня ни разу. Было видно то, как неприятно ей слушать про Барбару Штайн, про сцену её изнасилования моим отцом – женщина даже скривилась от отвращения, но я в такие моменты просто отводил взгляд, ибо слишком велико было искушение прервать монолог и уйти как можно дальше. Впрочем, ближе к концу рассказывать стало проще – ведь Стефана просто не могла не восхититься моим решением стать подпольщиком.
- Вот так вот, теперь ты знаешь всё, - в заключение сказал я, - Никто в «Ястребе» и не подозревает, что я служу в Гестапо, а ты с самого начала знаешь. И Марк знает. Но он не выдаст, совершенно точно. В связи с этим у меня к тебе огромная просьба – не говори об этом никому, даже Элеонор.
- Конечно, Дит, ты уже просил об этом в тот день, когда забрал меня…, - голос Стефаны звучал растерянно: столько всего хотелось сказать, но слов она не находила, - Твоя тайна не сойдёт с моих уст даже под пытками. Но…
Женщина запнулась. Мысли и чувства смешались.
- В чём дело, Стефана? – раздался мой голос, словно бы издалека, медленно, но уверенно прорывая пелену её мыслей, - Что не так? Хотя, понимаю, это глупый вопрос. Я и не думал, что тебе понравится моя история, потому и не хотел рассказывать тебе об этом. Но ты настояла.
- Нет же, вовсе нет! – испуганно вскрикнула Стефана, вскочила из-за стола, обогнула его и, остановившись за моей спиной, страстно обняла меня за плечи, алчно сжимая напряжёнными пальцами ткань моего пиджака. Щека её прислонилась к моему уху, я ощущал горячие пары её дыхания. Каждый вдох и выдох. Я запрокинул голову и нервно сглотнул.
- Молчи, Дит, умоляю тебя, молчи…, - Стефана заговорила вполголоса, - Не хочу больше слушать о том, как ты страдал.
- Ты больше не злишься на меня? Даже на то, что я женился?
- Нет, нисколько. Наоборот, мне очень жаль, что Гретэль не любит тебя и не хочет дать тебе то, чего я уже не смогу дать, а ведь это самое главное – детей…
Я вздохнул. И почему я не могу полюбить её? Она ведь намного лучше Герхарда: Ланда бы точно так не сказал. Он не устраивал мне сцен ревности, однако намекал на свои страдания при каждом удобном случае. Издалека, само собой, но я его слишком хорошо знал, чтобы не понять, к чему тот каждый раз клонит.Женщина ощутила, как слёзы снова просятся на волю, но на сей раз с силой зажмурила глаза и заставила себя не расплакаться. Я почувствовал это и не стал продолжать тему о детях.
- Потанцуй со мной, - просто сказал я.
Мы встали, я поставил пластику, и, как только заиграла музыка, заключил Стефану в свои объятия. Моя нога скользнула вперёд, к её ноге… Раз-два-три… Раз-два-три… Помещение кабинета Вендэля в разы меньше, чем та зала в доме фюрера; приходилось чуть ли не топтаться на месте, и всё же этот вальс значил для неё гораздо больше, чем предыдущий, с Гюнтером, ведь тогда она ещё не знала, что значит пройти через ад. Раз-два-три… Раз-два-три… Паркетные доски скрипят. Из окон, что выходят в фабричный цех, можно было наблюдать, как некоторые рабочие невольно отвлеклись от дела, чтобы полюбоваться танцующей парой. Интересно, доносится ли до них музыка или шум станков заглушает её?
- Ты прекрасно ведёшь, лучше, чем Гюнтер, - восхищённо отозвалась Стефана, когда мы снова сели за стол, - Неужели даже этого Гретэль в тебе не оценила?
- Я не только танцую хорошо, - я подмигнул ей, вогнав её в краску.
- Правда? Ты серьёзно?
- Да, я серьёзно. …Стефана. Мне нужно ещё кое-что тебе сказать.
Мой переменившийся тон резко встряхнул Стефану. Она насторожилась.
- Что именно? Значит, ты не просто так меня позвал сюда?
- Ты права, но лишь отчасти.
- Что случилось? – в глазах женщины поселилось негодование, - Обязательно говорить это именно сейчас?
- Да, именно сейчас, - отчеканил я, - Потому что время у нас есть лишь до полуночи. С завтрашнего дня ты будешь жить у Герхарда Ланды. Он мой друг, он обещал, что не причинит тебе вреда.
- Но почему у Герхарда? – изумилась Стефана, - Почему именно у него?
- В Гестапо стало известно, что Хилдебранд – это я, - коротко ответил я, - Расследование, к счастью, поручили именно Герхарду. Если бы этим занимался не он, то я бы сейчас уже не разговаривал с тобой. Но и Ланда не собирается бескорыстно покрывать меня. Он верен Гитлеру, и для него единственная гарантия, что я не стану больше убивать офицеров СС, - это ты. Пока ты у него в плену, я лишний раз не стану рисковать. Так он мыслит. Я сказал ему, что не подвергну тебя опасности, на что он пригрозил мне, что выдаст меня. Однако я знаю, что сразу выдавать меня ему невыгодно – иначе его тоже заподозрят в измене идеалам, как моего друга. Но он ведь может и убить тебя. У него есть сразу несколько рычагов давления на меня, и все они связаны с тобой. Поэтому ты должна пойти к нему, ради себя, ради нас.
Наступила глухая тишина. Стефана поймала себя на мысли, что если бы она не сидела, а стояла, то у неё подкосились бы ноги после этих слов. Края бездны сомкнулись над головой, дышать нечем. Остаётся только стоять на дне и понимать – слишком поздно. И тут она заговорила.
- Хорошо, Дитрих. Ты же знаешь, я на всё готова, даже назад в лагерь, ради тебя… Пришло время на деле доказать свои слова. Вот только ответь мне на один вопрос: откуда Герхард Ланда узнал, что я с тобой?
Стефана отомстила, пусть это и получилось у неё совершенно случайно. Теперь я в полнейшем замешательстве. Как признаться ей, что это я невольно её предал, когда Ланда вывел меня из себя? Провал в пустоту. Мир сжался до беспокойных бликов в глазах Стефаны. Как можно лгать, глядя в эти глаза? Нет, лучше сказать правду. И я сказал. Снова наступило молчание, но уже не такое, как прежде, глухое, мрачное, потустороннее. В этот раз оно, скорее, напоминало звонкую пощёчину, которой я, видимо и ждал с нетерпением. Чего угодно. Хотя бы какой-то реакции со стороны Стефаны. Но она молчала, казалось, целую вечность. Невыносимо. Я ожесточённо набросился на себя. Слабак! Если бы в разговоре с Герхардом я смог держать себя в руках, то Стефана была бы в безопасности! Глупец! Глупец! Глупец!
Я собрался с мыслями и наполнил бокалы вином. Напрасная попытка завязать разговор: Стефана так и не притронулась к вину, продолжая сидеть, словно оглушённая пыльным мешком по голове.
- Ударь меня! – не выдержал я в итоге, - Унизь, оскорби! Только не молчи!
- Я не собираюсь бить тебя, - ровным голосом ответила Стефана, всё ещё силясь придти в себя, - Ты защищал меня перед Герхардом, вот и сорвался. Ты не мог знать, что он этим воспользуется.
Слова Стефаны, вопреки всем законам логики, только подняли во мне новую волну негодования. Она даже не осудила меня! Жестоко… Чертовски жестоко. Выходит, казнить себя должен я сам, каждую секунду, когда вижу перед собой образ этой воистину святой женщины, что прощала, прощает и всегда будет прощать.
- Прости меня…, - одними губами прошептал я и припал лицом к столу, чтобы, не дай Бог, не выплеснуть свою необоснованную ярость на Стефану.
- Нам надо ехать, иначе мы не успеем к полуночи, - её голос зазвучал мягче, - Собирайся, Дит.
Оторваться от стола и снова посмотреть в лицо Стефаны стоило мне огромных усилий.
- Да… Поехали.ГЕРХАРД.
- Этот чёртов дождь меня угробит, - Марк де Нуар прислоняет зонт к гардеробу чёрного дерева и мимолётно целует меня. Он вернулся в Берлин, но всё чаще где-то пропадает, а поцелуи его всё чаще именно такие – мимолётные.
- Что случилось, Герт?Он не сразу заметил, что я явно взволнован.- Мне надо с тобой поговорить.«Мне надо с тобой поговорить». Обычно эта фраза не сулит ничего хорошего. Не удивительно, почему взгляд Марка сделался испуганным.- Что опять? О чём поговорить?- О Дитрихе.У Марка перехватывает дыхание – это заметно.- Что с ним не так? – он улыбается, усилием воли стряхивая с себя оцепенение.- Всё не так. Тебе следовало бы почаще общаться с кузеном.- Прекрати говорить загадками, Герт, тебе это не идёт.- Прекрати делать вид, что ничего не понимаешь! – я оглядываюсь на окно… и в ярости ударяю рукой по столу. Ливень на улице расходится всё сильнее.- Да, Дитрих всё рассказал мне, - признался Марк, - Но я обещал хранить это в секрете. Даже от тебя.- Теперь это для меня уже не секрет, как видишь.- Ты ведь не сдашь его? – голос де Нуара задрожал.- Я придумал кое-что получше. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Возможно, мой план слегка приструнит его. Ты ведь не будешь против, если Стефана Штауффенберг какое-то время поживёт у нас?- Что? – не поверил Марк, - Зачем тебе это? - Это необходимая мера. Я уже всё решил.- Решил? Без меня? – Марк де Нуар встрёпан, зол и от раздражения ничего не понимает, - С каких это пор ты решаешь всё без меня?- Быть может, с тех самых пор, как у вас с Дитрихом появились от меня секреты.- Лично у меня секретов нет, а разбалтывать секреты Дитриха – я не имею морального права.- Но тем самым ты становишься его соучастником, - невозмутимым тоном отвечаю я, привычным жестом приглаживая назад чёлку.- И что теперь? – с вызовом бросил де Нуар.- Значит да.., - я обречённо вздохнул. Моё лицо принимает выражение безграничной вселенской тоски, и Марк замечает это.- Прости, Герт, - он смягчился, - Я не хотел лгать тебе. Я собирался сказать. Но не знал, с чего начать. Сам знаешь, врут тем, кому опасно говорить правду.- И давно ты стал подпольщиком? – игнорируя его слова, спросил я.- Почти тогда же, когда и Дитрих. Я с самого начала помогал ему. Герт… Прости меня. Я действительно собирался сказать тебе! Хочешь, встану перед тобой на колени? Мне не сложно!После этих слов де Нуар действительно упал на колени и, обхватив мои ноги, прижался ко мне всем телом. Но меня это не впечатлило.- Встань! – велел я, - Встань немедленно. К чему этот цирк?- Не встану, пока ты не простишь меня.Я решительно оттолкнул его, и де Нуар был вынужден подняться.- Я не мог иначе! – взмолился он.- То есть, ты даже не жалеешь о том, что ты делал?!- Я жалею только о том, что лгал тебе, но не о том, что помогал Дитриху, - честно ответил Марк.- Неужели ты не понимаешь, что лучшая помощь для него – это отговорить его от этих безумств? Он мало того, что рискует собой, так ещё и нас может затянуть в западню.- Я говорил с ним, но он не хочет слушать. Просил его хотя бы эсэсовцев не убивать – ведь именно на этом он попался.- Значит плохо говорил! – рявкнул я.- У тебя, я вижу, тоже ничего не получилось, - заметил де Нуар.- Я ему – никто. С чего он будет меня слушать? А ты его кузен.- Никто, говоришь? Любопытно… Тогда ответь, зачем ТЫ его прикрываешь? Иногда мне кажется, у тебя остались к нему старые чувства.Я оторопел от такого заявления.- Я прикрываю его из-за тебя. Не будь он твоим родственником, клянусь, моя рука бы не дрогнула сдать его.Я лгал. Я лгал ему точно так же, как и он мне. - Не верю я, Герт, не верю. ТЫ бы так не поступил.- Откуда ты знаешь?- Я давно тебя знаю. Как и Дитриха. И вы оба – упёртые бараны, зацикленные на своих убеждениях.- Я вообще-то давал присягу! И в мои планы никак не входили лишние проблемы. А сейчас получается, что именно ты способствуешь им! За что ты так со мной?- Для меня это проблемы не меньшие, чем для тебя. Думаешь, я не рискую?- Это твой выбор. Ты мог бы не рисковать. А мне вы оба не оставили выбора.- У меня точно так же нет выбора. Дитрих мне его не оставил.- Дитрих-Дитрих… Неужели ты позволишь ему встать между нами?!Моё терпение подходило к концу, а Марк, к моему, да и к собственному удивлению, наоборот заговорил спокойнее:- Ты когда-то сам встал между нами. Помнишь, в Академии?Упрёк задел меня за живое.- Это было давно!- Это мой кузен, и я не могу его бросить. Кто его поддержит, если не я?- Ах так?! Что ж, выбирай! Либо Дитрих, либо я! – выпалил я и, что есть силы, ударил его.Давно Марк не видел меня таким злым, а это… Было уже слишком.- Хорошо, Герт, - он прижал ладонь к горевшей от удара щеке, - Хорошо. Я понял тебя. Дитрих был прав: нацизм и впрямь превратил тебя в чудовище. Прощай.Вот и всё. Марк уходит. Эта мысль пронзила меня, как удар молнии, что сверкнула за окном и отразилась серебристыми всполохами в глазах де Нуара. Начиналась гроза. Я почти не сознавал боли, но чувствовал, как подо мной словно бы разверзлась бездна, всем существом ощущал налетающие из открытого окна порывы ветра, заставлявшие зябко вздрагивать. И почему именно мне поручили дело Хилдебранда? Почему Хилдебрандом оказался именно Дитрих? Был бы это другой человек, я, не мешкая, сдал бы его, а ради Дитриха я вынужден делать вид, что дело не продвигается, прикрывать его, шантажировать – только бы тот не наделал ещё больше глупостей. И всё бы ничего, если бы в это не ввязался ещё и Марк, которого так же не образумить. Неужели они не понимают, что из-за них моя карьера трещит по швам? А вместе с ней – и моя жизнь: ведь никто не сжалится надо мной, если узнает, что я прикрываю подпольщиков. Как глупо это всё, как глупо. - Постой! – прокричал я вслед уходящему Марку, когда боль добралась до сознания.Она жгла самое сердце, ядовитым красным цветком распускаясь внутри и вонзая в него свои шипы. Как цинично де Нуар распоряжался судьбой того, кто не предал его ни разу. - Ты выбрал долг, Герт, - холодно, почти отрешённо, - Ещё раз – прощай.
Что же… Долг – есть долг, а значит – пора принимать радикальные меры, которые заставят задуматься их обоих.В парке Бритцер не было ни души. Мокрый асфальт блестел в свете фонарей, голые ветки деревьев, напоминавшие лапы кровожадных чудовищ, отражались в лужах, покрытых тонкой коркой льда. - По ночам наступали заморозки. Туман, пронизанный страхом и тревогой, скрывал от идущих Дитриха и Стефаны мой силуэт. Я поджидал их в самом конце центральной аллеи. Вот я, словно призрак из прошлого, проступил сквозь окутавшую аллею пелену, и двое голубков, чёрт бы их побрал, обнаружив меня в поле зрения, замедлили шаг.
Они шли молча. Но вот сейчас, когда разлука в моём лице уже вовсю злорадствовала над ними, им вдруг захотелось взяться за руки. Это произошло машинально: не сговариваясь, Дитрих и Стефана просто нащупали в темноте пальцы друг друга.
- А вы опаздываете, - ехидно заметил я, когда они приблизились ко мне.
- На 1 минуту, - хладнокровным голосом уточнил Дитрих.
Я демонстративно посмотрел на свои наручные часы.
- Верно. Впрочем, 1 минута не стоит того, чтобы её обсуждать, тем более, если бы вы шли чуть быстрее, то оказались бы на месте встречи чётко в срок.
- Я привёл Стефану.
- Я вижу, - я пристально оглядел женщину; взгляд мой при этом сделался обволакивающим, и одновременно раздевающим, как у настоящего обольстителя. Ясное дело, это было наигранно, чтобы взбесить Дитриха, отчего фон Шварц и впрямь взбесился, а я продолжал, - Она красива… Давай знакомиться, детка? Меня зовут Герхард Ланда, но если будешь хорошо себя вести – можно просто Герт. Смотрю, ты напугана. Разве любовницы фон Шварца могут чего-то бояться?
- Я и не боюсь, - гордо ответила Стефана, отпустила руку Дитриха и подошла ко мне, - Я пойду с Вами, куда скажете.
- Умница, - похвалил я, - Просто молодчина, - я попытался приобнять её, но женщина отстранилась. Тогда я силой привлёк Стефану к себе, а когда Дитрих попытался вступиться за свою голубку, достал пистолет и прислонил дуло к её виску, - Не смей, фон Шварц! Ещё одно движение – и я прикончу твою красотку прямо сейчас. Мы договорились – она моя.
- Мы об этом не договаривались, - Дитрих достал свой пистолет, - Ты не имеешь права использовать её, как шлюху!
Я засмеялся.
- Интересно, кто из нас первый нажмёт на курок? Ты, Дит, или я? Советую тебе убрать игрушку и оставить нас в покое. Сейчас я поведу твою ненаглядную к своей машине, и всё это время буду держать пистолет прижатым к её голове. Если я замечу, что ты идёшь за нами следом, выстрелю без колебаний. Так что иди туда, откуда пришёл. Чем быстрее ты развернёшься, тем скорее исчезнет угроза для её жизни.
Фон Шварц покорно убрал оружие.
- Хорошо. Я сделаю так, как ты говоришь. Только отпусти Стефану. Она итак за тобой пойдёт.
- Дит, уходи, - послышался жалобный женский голос, - Прямо сейчас уходи… Прошу тебя…
Я снова едко усмехнулся.
- Уходи, Дит. Выполни просьбу своей дамы, если хочешь увидеться с ней в скором времени.
- Уже ухожу.
Дитрих развернулся и медленно, не оглядываясь, побрёл в обратном направлении.
- Быстрее уходи! – прикрикнул я, но фон Шварц назло мне вовсе не собирался ускорять шаг, - Гад, - тихо буркнул я себе под нос и потянул Стефану в сторону узкой тропинки, что сворачивала с центральной аллеи направо.
Обогреватель в моей машине не работал, Стефана дрожала, чем я охотно мог воспользоваться, прижав её к себе на заднем сидении. Но стоило Дитриху удалиться из поля зрения, я проявил к ней полное равнодушие, и она заметно успокоилась, поняв, что я вёл себя так назло Диту. Это хорошо, ибо шофёр, судя по его взгляду, который женщина наблюдала через зеркало заднего вида над лобовым стеклом, никакого сочувствия по отношению к ней не выражал и даже не попытался бы вступиться, если бы я позволил себе непристойное поведение. Глупая девчонка, как ты не понимаешь, что мне нужно от тебя вовсе не это?На полпути к своей вилле я завязал Стефане глаза – на тот случай, если она сбежит, чтобы невозможно было вспомнить дорогу – и снял повязку лишь тогда, когда привёл женщину в комнату, что я выделил специально для неё. Роскошная комната. В этом я сдержал своё слово перед Дитрихом. Просторная кровать, увенчанная огромным балдахином, громадный камин из кремового мрамора с розовыми прожилками, дорогие картины в позолоченных рамах, а на полу – мягчайший персидский ковёр, по которому одно удовольствие ходить босяком или валяться тихими вечерами с книгой возле камина. Однако девочка оказалась не глупа, она понимала, что это хоть роскошная, но всё-таки клетка. Дверь заперта, окна закрыты наглухо; впрочем, даже если Стефана и захочет выбить стекло каким-нибудь одним из бронзовых подсвечников, то прыгать с третьего этажа на асфальт явно не решится. По телефону можно позвонить лишь в мой кабинет, либо прислуге, а выйти из комнаты, например в ванную, только в сопровождении рядовых, которых я приспособил специально для того, чтобы охранять Стефану, и чтобы никакой Дитрих не надумал похитить её.
Чего греха таить, я продумал абсолютно всё, что только мог, приняв во внимание самые разные варианты развития событий. Этого было уже достаточно, чтобы Стефана возненавидела меня всей душой. Вдобавок ко всему, я не позволял ей общаться с прислугой и конвоем, и еду каждый раз приносил ей сам. …И каждый раз Стефане хотелось запустить очередной тарелкой мне в лицо, пока я чинно сидел перед ней и наблюдал, как она ест. При этом я позволял себе говорить всё, что хочу, и, как правило, это были унизительные, оскорбительные вещи. Один раз Стефана постояла за себя, и за это получила звонкую оплеуху, следствием которой остался огромный синяк на всю щёку. С тех пор она уже не решалась произнести ни слова без моего согласия. Меня же такое поведение только ещё сильнее подзадоривало.
- Что-то мне скучно, и я решил пожелать тебе спокойной ночи, - сказал я однажды, совершенно неожиданно зайдя к Стефане перед сном.
Она была уже в ночной рубашке, поэтому, чтобы не показаться передо мной в таком неприличном виде, поспешно зарылась под одеяло. Я присел на край кровати и, нисколько не стыдясь своих действий, положил руку ей на коленку. Но вожделения в этом жесте не было. Было гораздо хуже. Стефана вдруг поняла, что я люто ненавижу её. В моих глазах так и было написано желание поколотить её, за что – она не понимала. Больше всего на свете ей наверняка хотелось ударить меня по руке чем-нибудь тяжёлым, но она знала, что не может даже просто отстранить мою руку, иначе я её накажу.
- Ты мне не рада, красавица? Улыбнись хотя бы для виду. Улыбнись, я сказал!
Стефана натянуто улыбнулась.
- Вот умница, - улыбнулся в ответ я, - Однако я всё равно огорчён, ибо мне кажется, что Дитриху фон Шварцу никогда не приходилось просить тебя об улыбке – ему ты улыбалась всегда сама, по доброй воле. Чем я хуже него? …Ааа… Молчишь… Помнишь тот день, когда мне не понравилось, что ты ответила… Молодец, усваиваешь уроки. И всё же сейчас мне очень хочется получить твой ответ. Чем я хуже Дитриха?
- Ты не хуже его, - решилась ответить Стефана, хотя голос её звучал робко, - Дело лишь в том, что ты – не он.
- Я – не он? – я удивлённо вскинул брови, - А знаешь, мне никогда не хотелось бы быть им и мараться о такую дрянь, как ты.
- Что тебе до Дитриха? Почему ты не оставишь его в покое? – в голосе Стефаны зазвучала мольба.
- Плевать я хотел на Дитриха! – рявкнул я, - Жидолюб поганый!
…Я рывком сдёрнул со Стефаны одеяло и ударил её кулаком в одну из аккуратных грудей. Затем, не успела она опомниться, ещё раз.
Выхода у неё нет – я настроен решительно. Ей остаётся кричать и выбиваться, чего бы это ни стоило.
- Отпусти, свинья! Отпусти!
Хрупкие кулачки барабанят меня по груди, беспомощный голос звенит над ухом… Конечно, я могу и убить её, у меня при себе револьвер, но мне хотелось, чтобы она хорошенько помучилась. Что есть мочи, я ударил женщину по лицу. Стефана скатилась с кровати на пол. Я встал и, возвышаясь над ней, не протянул ей руку, чтобы помочь подняться, а лишь безжалостно пырнул её ногой в живот. Бедняга приглушённо вскрикнула и сжалась в комок от боли. Следующий удар сапогом пришёлся ей по губам. Кровь закапала на ковёр, на который я посмотрел с большей жалостью, чем на Стефану.
- Гнида! – с остервенением выругался я и резким шагом удалился из комнаты.
Стефана разрыдалась. Силы подняться и лечь на кровать у неё были, однако желание проявлять хоть какие-то признаки жизни отсутствовало совершенно. Интересно, знает ли Дитрих, как с ней здесь обращаются?
С этими мыслями Стефана и заснула, прямо на ковре, а когда проснулась, перед ней снова стоял я.
- Тебе следует сходить в душ, - безучастно произнёс я.
- Интересно, что скажут твои конвоиры, если увидят меня избитую? – огрызнулась женщина.
Я с трудом подавил смех.
- Я – оберфюрер, крошка. А они – рядовые. Им не положено задавать лишних вопросов. Как и тебе, кстати. Хочешь поскорее увидеть своего фон Шварца? Вот и веди себя хорошо. Думай о том, что он беспокоится, когда я отказываю ему в вашем свидании.«Он беспокоится»… От этих слов ей стало несравненно легче на душе, и поэтому, а быть может, ещё и потому, что она не хотела нового избиения, Стефана промолчала, проглотив свой гнев. Двое солдат, Август и Винфрид, проводили её до ванной комнаты и остались ждать за дверью, пока она помоется. Обычно молчаливые, сегодня они явно были настроены на общение, и Стефана услышала весь их разговор.
- Интересно, что за женщину мы охраняем?
- Тише ты!
- Не волнуйся, никто лишний нас не услышит – герр оберфюрер только что вышел через парадную дверь, и до вечера его не будет: он поехал в Гестапо.
- А ты уже за всем проследил? Наблюдательный, однако…
- Я такой, - с гордостью заметил Винфрид, - Тебе тоже ничто не мешает быть таким.
- Быть может, проблема в том, что я не настолько сильно хочу выслужиться, - отозвался голос Августа.
- И всё-таки… Что за женщину мы охраняем? Я намерен это выяснить.
- Каким же образом? Хочешь развести оберфюрера на откровенную беседу за рюмкой шнапса? И не мечтай.
- Оберфюрер мне и не понадобится, - в голосе Винфрида явно прозвучало коварство, - Я выясню это в обход него, ибо у меня есть подозрения, что он использует нас в личных целях, а эта фрау – просто чья-то похищенная жена.
- Тебе бы детективом работать, - Август присвистнул, - Но с чего ты так решил?
- Это первое, что приходит на ум, но если я прав, то услышав мой донос, те, кто стоит выше герра Ланды, хорошенько встряхнут его, а меня будет ждать повышение. Да, я мечтаю выслужиться и не скрываю этого.
Диалог явно заинтересовал Стефану. Откуда я об этом узнал? Об этом позже. А сейчас распишу самые вероятные мысли Стефаны. Она явно пришла к выводу, что этот Винфрид тоже недолюбливает меня, да и его сослуживец, Август, не пытается спорить с ним, даже, наоборот, восхищается изобретательностью Винфрида. Это хорошо, только вот пользы от этого мало. Сбежать Стефане они не помогут, так как им обоим невыгодно устраивать ей побег. В каких бы целях я их не использовал, нарушив мой приказ, они попадут под трибунал, и о мечте возвыситься по военной лестнице можно будет забыть. Однако то, что Стефана узнала об их планах, показалось ей добрым знаком. Во всяком случае, она сможет рассказать об этом мне в обмен на своё условие, конечно же, а именно – на встречу с Дитрихом.Именно это она и сделала – рассказала об этом мне – так я и узнал про этот разговор.Я сел за круглый стол, стоявший у окна и накрытый кружевной скатертью, и внимательно выслушал её.
- Умеешь ли ты делать мужской маникюр? – как ни в чём не бывало, поинтересовался я после, - обработай мне ногти.
Затем я извлёк из кармана пилку для ногтей, положил её на стол перед Стефаной и протянул женщине ухоженную тонкопалую руку. Та робко приняла её.
- Их нужно отполировать? – застенчивый голос прозвучал чуть слышно, - Или просто поточить?
- И то, и другое, красавица, - улыбнулся я, и когда женщина принялась за работу, продолжил, - Я вчера вёл себя бестактно. Мне стыдно за это. Но я смогу искупить свою вину.
- Искупить? – переспросила она вслух.
- Да, голубка. Ты ведь скучаешь по Диту?
- Очень скучаю! – женщина вся засияла от восторга, обречённый взгляд её наполнился волей к жизни, - Что с ним? Как у него дела?
- Об этом ты узнаешь из его уст. Я разрешу вам встретиться завтра. Вы ведь, насколько мне не изменяет память, уже месяц не виделись?
- Если быть точным, месяц и три дня, - радость стала настолько переполнять Стефану, что мне показалось, будто весеннее солнце яркими лучами прорезалось сквозь зимний холод; без сомнения – они парочка, - Неужели ты правда разрешишь нам встретиться? Значит, завтра Дитрих придёт сюда?
- Придёт, - спокойно ответил я; мне было крайне неприятно видеть, как Стефана радуется, предвкушая встречу с фон Шварцем, - И по этому поводу я даже дам тебе вечернее платье и несколько дорогих украшений. Синяки мы замаскируем, ты будешь блистать. В вашем распоряжении будет целая ночь. Но у меня будет одно условие.
Женщина насторожилась.
- Какое?
- Ни в коем случае не рассказывай Дитриху, что я бил тебя. Иначе ты его больше не увидишь. Это не пустые угрозы – у меня есть доказательства, что Вернер Хилдебранд – это он. Поэтому от того, как ты будешь себя вести, всецело зависит его жизнь. Впрочем, как и от него - твоя. Ловко я придумал, правда? Забавно это – манипулировать одновременно двумя людьми, притом один из которых – сам великий манипулятор. Я же смог покорить своей воле даже его.
Впрочем, даже эти слова не смогли омрачить настроения Стефаны. - Завтра они наконец-то увидятся с Дитрихом!
ДИТРИХ.
Герхард позвонил мне и предложил приехать. Речь шла о свидании со Стефаной. Похоже, он поверил, что у нас с ней что-то есть. Мне же это было на руку, и только ради того, чтобы помучить его, я решил приехать.
Служанки суетились вокруг Стефаны так, словно готовили её не к романтическому ужину, а к приёму у зарубежного посла. Все ссадины и синяки, оставленные Герхардом, были умело загримированы; голубое платье струится мягкими складками до самого пола, скрывая даже мыски шёлковых туфель, зато точёные плечи и шея открыты, благодаря большому сборчатому вырезу. Волосы Стефаны уложили высоко и пышно, так, что она и вовсе перестала быть похожа на рабыню, скорее – на царственную особу, полную жизни и очарования. Вдобавок ко всему, ей дали бриллиантовое колье и серьги, которые так шли Стефане, что каждый взглянувший на неё не сомневался в аристократическом происхождении этой красавицы, хотя и знал, что она из простых. Робея от поразительной перемены в себе, которую ей открыло зеркало, Стефана ещё больше боялась, что будет чувствовать себя неловко передо мной. Впрочем, я и сам растерялся, увидев вместо Стефаны, милой и нежной незабудки, роскошную благоухающую белую розу. Сначала я даже не знал, как заговорить с ней, и первую половину вечера мы только и делали, что молча ели и, украдкой ловя взгляды друг друга, улыбались своим собственным мыслям.
- Ланда хорошо с тобой обращается? – в итоге спросил я, заметив, что грима на её лице слишком много.
- Он очень заботливый, - соврала Стефана, помня наказ Герхарда, - И если бы не мысль, что я – его пленница, то я бы, наверное, привязалась к нему, как к брату.
Я нахмурился, подвергая сомнению каждое её слово. Я понимал, что Герхард заставил её так сказать. Наверняка он пользуется её беспомощностью, мерзавец. Однако я понимал также и то, что не должен показывать Герхарду своих догадок – иначе Стефане ещё больше не поздоровится.
- Пойдём танцевать, - предложил я.
- Снова вальс? – обрадовалась Стефана.
- Нет, на этот раз – танго.
Я поставил пластинку, и заиграла известная «La Cumparsita», страстная, но сдержанная мелодия, идеально подходящая для тонко чувствующей Стефаны. На протяжении всего танца наши лица были так близко друг к другу, что, я это заметил, Стефана едва сдерживалась перед искушением соприкоснуться губами, но она не могла себе этого позволить, пока музыка не утихнет, и задыхалась в моих объятиях, из последних сил усмиряя свою страсть. Зато потом она обхватила моё лицо руками и жадно приникла к нему ртом. Я почувствовал, как её трясёт дрожь. Что я делаю? Я оттолкнул её, но не грубо.- Прости, я не могу в доме Ланды. Здесь слишком гнетущая атмосфера, - выкрутился я, - Да и тебе, после того, что с тобой было, надо отойти.Это было явно лишним.- И что теперь? – вскинулась она, - Ты не рад, что после всего я всё ещё способна желать?
- Скоро всё закончится, - задумчиво проговорил я, - И мы будем вместе. Немецкие войска уже давно отступают и терпят поражение. Третий Рейх падёт, и я этому тоже поспособствовал.
- Каким же образом? – всполошилась Стефана, - Неужели ты ещё кого-то убил? А если Герхард узнает? Он ведь держит нас на поводке, точно собак, и ему ничего не стоит потянуть поводок на себя и придушить одного из нас.
- Нет, я не убил больше ни одного офицера СС, - я улыбнулся, - В эти игры я больше не играю. Это ребячество по сравнению с тем, что я сделал за этот месяц. А сделал я вот что: я переправил членов общества «Ястреб» во Францию, где они объединились с другим антинацистским обществом. Благодаря связям отца Амели все люди из обоих обществ были пристроены работать на завод по производству снарядов. Я специально велел им изготовлять бракованные снаряды, которые опозорили бы немецкую армию на полях сражения. Таким образом, я убил двух зайцев: и нацистов мы проучим, и наши люди будут в безопасности. Ведь угроза, что Герхард добрался бы до них, была очень велика. Ему ничего не стоит придти к Сандляру и выпытать необходимую информацию.
Стефана изумлённо вздохнула. В её глазах поочерёдно сменяли друг друга и восхищение, и тревога.
- Дит… Ты гениален! Но… Как же ты? Тебе тоже нужно уехать.
- Я-то как раз должен оставаться в Германии и разыгрывать перед Гертом примерного эсэсовца.
- А что, если он узнает о твоих действиях?
- Не беспокойся, он никак этого не узнает. Я действовал руками Грюнвальда. Он теперь и возглавляет общество, пока я не имею такой возможности.
- И всё равно ты действовал рискованно. Тебе бы лучше залечь на дно, пока Ланда не спускает с тебя глаз!
- Он рассчитывает, что я буду потакать ему, - я взбунтовался, - Но я не из тех, кто будет покорно ходить у него на поводке. Я всё равно буду делать всё по-своему. А он пускай тешится иллюзией, что способен вершить судьбы; до поры до времени так даже и надо. Мы ведь не сдадимся, верно?
- Не сдадимся, - самозабвенно закрыв глаза, прошептала Стефана, затем снова открыла их и продолжила, - У меня тоже есть маленькая новость. Вчера я подслушала разговор двух солдат, охранявших меня. И знаешь, у меня получилось шантажировать Герхарда. Он не всесилен, у него есть чувствительные места.
Я не удержался от умилённой улыбки.
- Шантажировать? Откуда ты, мой ангел, знаешь такие коварные слова?
Женщина потёрлась разгорячённой щекой о моё плечо.
- Не смущай меня, Дит…
- Так о чём был разговор? – серьёзно спросил я.
- Солдаты хотят донести на Герхарда его начальству. Насколько я знаю, запрещено использовать рядовых в личных целях. Таким образом, репутация Герхарда будет подорвана, а их повысят. Только что вот ждёт нас?
- Хороший вопрос…, - я занервничал, - Впрочем, будет очень плохо, если эти рядовые донесут на него. Тогда его наверняка начнут допрашивать, и он, загнанный в тупик, вполне сможет выдать всем истинную причину, почему он тебя держит в заложниках, заявить во всеуслышание, кто скрывается под личиной Вернера Хилдебранда. Впрочем, он может и не выдать меня, но к этому я склоняюсь меньше, чем к первому. Моё доверие к Герту значительно упало после того, как он разлучил меня с тобой, - я замолчал, перевёл дух, и снова задал Стефане вопрос, немало волновавший меня, - Действительно ли ты была честна со мной, Стефана, когда сказала, что он не обижает тебя?
Глаза женщины болезненно заблестели. Было видно, как ей хотелось рассказать мне обо всём в подробностях, как Герхард унижал её, избивал, оскорблял; чтобы я поскорее вытащил её из этой переделки и увёз как можно дальше. Но она также знала и мой вспыльчивый характер, что я вполне могу не сдержаться и высказать Герхарду всё, что о нём думаю. Если это произойдёт, Ланда будет беспощаден к нам обоим.
Впрочем, Герхард и без того неприятно ошарашил нас на следующий день. Стоило ожидать: такие, как он, не будут долго баловать пряниками и при первой удачной возможности вернутся к старому доброму кнуту. Да, он умнее меня.
Это произошло за завтраком, который мы разделяли втроём, в отделанной красным деревом столовой. Служанка в коричневом платье и накрахмаленном белом переднике ставила на стол поднос, заставленный всякой всячиной: тут были и пирожные, покрытые глазурью, горячие, только из печи, булочки с повидлом, в хрустальных вазочках – варенье и мёд, фарфоровый заварной чайник, сливочник, сахарница и чашки с изящным синим узором.
- Я хочу, - заговорил Герхард, как только служанка ушла, - Чтобы Стефана стала моей женой. Надеюсь, вы провели отличную ночь? Запомните её, мои дорогие, ибо больше таких подарков от меня вы не дождётесь. Стефана будет моей женой, останется верна мне до гроба, потому что я так хочу, - Он надкусил пирожное и с весьма удовлетворённым видом запил его глотком свежего цейлонского чая, - Прекрасное утро, не правда ли?
Меня эти слова словно оглушили. Я готов был вскочить и опрокинуть этот стол вместе со всей посудой и угощениями. Всё моё тело исходило кипучей яростью. Герхард хочет жениться? Как далеко он готов зайти в своём стремлении досадить мне? А может, она и впрямь ему настолько понравилась? Это и вовсе будет конец… Стефана, которая пришла в ещё больший ужас от услышанного, каким-то образом сумела совладать с собой, а заодно и предостеречь меня от отчаянных поступков. Она опустила руку под скатерть и мягко погладила мою напряжённую коленку. Я с благодарностью посмотрел на неё. Обрести хладнокровное спокойствие стало проще.
- Зачем тебе Стефана в качестве жены? – спросил я настолько безмятежно, словно бы речь шла о чём-то повседневном: об автомобилях или дорогом коньяке, - Неужели тебе недостаточно, что она живёт в твоём доме? И что тебе даст этот брак?
- Ты даже не хочешь меня ударить за такое заявление? – ухмыльнулся Ланда.
- Очень хочу, - честно признался я, - Но, во-первых, это вряд ли что-то изменит, а во-вторых, твои аргументы я хочу услышать ещё больше.
- Аргументы? – Герхард подавил очередной смешок, - По-твоему, всему должны быть аргументы? А что, если я просто решил остепениться? Или влюбился? И потом, если она станет моей законной женой, никто не будет подозревать, для чего я использую рядовых в личных целях. Я смело смогу сказать, что они охраняют жену высокопоставленного человека, то есть меня.
Стефана, что всё это время молча слушала нас, невольно ахнула, и наши с Герхардом взгляды обратились к ней. Впрочем, что касается меня, я прекрасно понял, о чём она подумала: о том же, о чём и я сам. – Не стоило докладывать Ланде о подслушанном разговоре. Или, во всяком случае, за эту информацию можно было попросить кое-что посерьёзнее, чем встречу со мной. Например, свободу.
- Почему ты думаешь, что рядовым есть дело, кого они охраняют? – вкрадчиво спросил я, - А если даже и есть, то вряд ли они осмелятся прыгнуть через твою голову. Тебе не о чем беспокоиться, Герт. Ты же оберфюрер.
- Как раз есть, - ответил Ланда, - Август Рихтер, один из моих рядовых, доложил мне, что его товарищ Винфрид Хартманн собирался донести на меня моему руководству. Впрочем, я быстро разрешил эту проблему и самолично застрелил Хартманна. Что касается Рихтера, его я повысил до анвертера в награду за верность мне.
Стефана снова чуть не задохнулась от страшных догадок, но на сей раз сумела не подать виду, что ей что-то известно. Вернее, известно или нет – наверняка она знать не могла, и всё же перед ней неоспоримой аксиомой встала истина, кто из двух солдат, провожавших её в ванную, действительно мечтал выслужиться. Нет, это был не Винфрид, чересчур открытый и горделивый. Это был Август – тот, что молча поддакивал ему, а сам наматывал на ус всё, что говорит его товарищ. Затем Август решил провернуть двойной финт ушами: доложить оберфюреру о планах товарища и таким образом войти в его доверие, чтобы потом самому претворить в жизнь план Винфрида. Конечно же, он донесёт на Герхарда Ланду его руководству, и тогда его повысят ещё больше. Лишь бы Герхард об этом не догадался!
Однако Ланда был не менее прозорлив, чем Стефана. Пусть он не мог целиком озвучить её мысли, и всё же слова его были близки к тому, о чём она подумала. О том же подумал и я.
- Если я буду держать Стефану под охраной, это будет вызывать всё больше и больше подозрений. Вдруг кто-нибудь ещё захочет донести на меня? Тогда я попаду впросак и уже не смогу покрывать тебя, Дитрих. Трагедия будет неизбежна. Поэтому во имя себя и Стефаны не пытайся помешать нашему браку. Если она будет носить статус моей жены, то всё будет выглядеть совершенно в другом свете. Неужели ты не видишь разницы? На данный момент ситуация выглядит так, будто я похитил Стефану и держу её в плену, как рабыню. А если я женюсь на ней, то буду иметь законное право на защиту моей семьи, пока я сам в отъезде. Как видишь, ситуация меняется в корне, Дит. Что скажешь?
- Я не могу решать за Стефану, - я покачал головой, - Она живой человек и имеет такое же права выбора, как и мы. Последнее слово я оставляю за ней. Как она скажет, так и будет.
- Как это по-рыцарски, - Герхард засмеялся, - Переложить решение важного вопроса на хрупкие женские плечи. Не ожидал от тебя, если честно. …Ну что, детка, - он обратился уже к Стефане, - Ты согласна стать моей женой?
- Если это спасёт Дитриха, - она с горечью посмотрела на меня, - То я согласна. Спасибо, Дит, что дал мне право выбора. Это и есть рыцарский поступок, что бы кто ни говорил.
Герхард с довольным видом сытого кота откинулся на спинку стула.
- Браво. Я знал, что вы поступите благоразумно. Стефана будет отличной женой. Мало в ком из современных женщин осталось это чувство благоговения к мужчине. Ты посмотри на неё, Дит: она любому твоему поступку готова придать ореол чистоты и благородства. Интересно, ты ей рассказал, как выставил русскую радистку на мороз, облив её водой? Должно быть, она переиначила это так, словно бы радистка сама облила себя и решила прогуляться. Или я ошибаюсь? В любом случае, мне повезло с невестой.
Во мне снова поднялась волна взрывной ярости.
- Какой же ты гад! – с ненавистью выпалил я.
Герхарда это только позабавило.
- Быть может, я действительно тот, кем ты меня назвал, но Фортуна на моей стороне, и от этого, кстати, зависит и твоя судьба.
Свадьбу Герхарда и Стефаны назначили на конец месяца, ибо требовалось достаточно много времени на приготовления. - Герхард хотел, чтобы вся Германия знала о размахе их дивного празднества; чтобы никто не смог заподозрить его в том, будто его намерения относительно Стефаны – нечисты. Они должны пожениться при развевающихся флагах, под звуки оркестра, и праздновать это событие не день и не два. Хитёр и расчетлив оказался Ланда. Он пригласил на торжество самого Генриха Гиммлера, Мартина Бормана, и другие высокопоставленные чины, что обеспечат событию дополнительный ажиотаж и сенсационность.
Что касается меня, я приглашён не был и обо всей пышности свадебного пиршества узнал лишь позже, из газетных полос, гласивших:
«ЛЮБОВЬ ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ.
Даже в тяжёлые годы войны, среди смертей и страха, всегда есть место вечному и светлому чувству любви. 26 февраля 1944 г. В Берлинском кафедральном соборе состоялась церемония венчания оберфюрера СС Герхарда Ланды и Стефаны Штауффенберг, начинающей актрисы…»
Я отложил газету и искренне рассмеялся. Стефана – начинающая актриса? Да, Герхард, ты на всё горазд во имя достижения цели! Естественно, тебе невыгодно признаваться, что твоя жена – бывшая узница из 4-го отряда, в прошлом простая горничная. Актриса, как ни крути, звучит эффектнее… Хорошенько отведя душу, я продолжил читать.
«Сразу же после торжества свадебная процессия направилась в «Ana е Bruno» в Шарлоттенбурге, самый дорогой ресторан Берлина, куда были приглашены такие гости, как рейхсмаршал Герман Вильгельм Геринг, рейхсминистр внутренних дел Германии Генрих Гиммлер, личный секретарь фюрера и начальник партийной канцелярии НСДАП Мартин Борман, подполковник Вольфганг Шельман, Адольф Галланд и многие другие. Присутствовали также и деятели культуры, такие, как кинорежиссёр и фотограф Лени Рифеншталь, актёры, писатели и художники. Иными словами, весь свет немецкого общества.
Однако журналистов нашей газеты немало заинтересовал один упрямый факт, который, должно быть, не ускользнул и от ближайшего окружения Герхарда Ланды: жених не пригласил на торжество своего старого товарища, штандартенфюрера СС Дитриха фон Шварца, несмотря на то, что г-н фон Шварц находился в Берлине. Что послужило причиной разлада? Этот вопрос мы охотно задали непосредственно самому виновнику торжества, Герхарду Ланде.
- Мои отношения со штандартенфюрером фон Шварцем давно перестали быть дружескими, - коротко ответил новоиспечённый супруг и удалился, так и оставив этот вопрос загадкой.»Я снова отложил газету. Дальше шли интервью с известными людьми. Слишком много их собралось на свадьбе Герхарда, и, конечно же, журналисты не могли упустить шанс воспользоваться этим. Прибыль их издательствам совершенно точно гарантирована на несколько месяцев вперёд, а так же большой спрос на печатную продукцию. Что ж, хоть кому-то эта свадьба принесёт счастье…
Всю первую страницу занимало огромное фото, фото жениха и невесты, выходящих из храма и направляющихся к поджидавшему их автомобилю. Белые одежды Стефаны пронизаны солнцем, от пят тянется длинный шлейф, который ей помогают нести наряженные ангелами дети. Фата откинута назад, на лице улыбка. Явно натянутая, но выглядит очень естественно. Действительно, начинающая актриса, да и Герхард – отличный актёр. Идёт и улыбается во все 32 зуба, словно именно такого счастья и хотел для себя. Жену-арийку, детишек, всей семьёй посещать общих друзей, среди которых мне уже никогда не будет места. Впрочем, быть может, он и не играет? Я последний раз с тоской оглядел фотографию и выбросил газету в разожжённый камин. Бумага сморщилась от жара, почернела, обуглилась, вспыхнула искрами и рассыпалась в прах. Прах. Вот самое точное название всему. Дальше праха уже пустота. Глупец! Когда-то я думал, что нет ничего хуже льда, которым покрылось моё сердце в отсутствии любви, однако лёд – это всего лишь замёрзшая вода, а вода, как известно – источник жизни. Что же касается праха, он ничего не порождает: ни жизни, ни смерти, ни оков, ни свободы, ни любви, ни ненависти. НИЧЕГО.- У тебя есть я, Дит, у тебя есть я, – приговаривал Марк, обнимая меня за плечи. Я посмотрел на него. Его веки выглядели опухшими.Что бы он ни говорил, он, как и я, не сможет забыть Герхарда. И, как и я, он запомнит его искренним, чутким и заразительно-весёлым курсантом военной академии, его глаза при пробуждении – светлые, тёплые, нежные.
…А за окном уже весна и солнце: яркое и грустное, высвечивающее будущее запустение, замшелую тишину, окна без света.
ГЕРХАРД.
В первую брачную ночь я и Стефана стали единственными в мире молодожёнами, которые разбрелись каждый по своим спальням. Это обоих устраивало. Во вторую ночь было то же самое. Видеться с Дитрихом я по-прежнему запрещал, получая удовольствие от того, что она страдает без него не меньше, чем я. Хоть что-то общее. Однако так не могло тянуться слишком долго, тем более, что фиктивный брак был никому не в радость. Она хотела освободиться. Раз и навсегда. Я чувствовал её настроения: либо она попытается со мной договориться, либо убьёт меня.
Вот я сижу в кресле, закинув ногу на ногу, и играю сам с собой в шахматы. Холодные мраморные и ониксовые фигурки спокойны, хотя и взирают на меня с лёгким опасением.
- Ты обиделся? – раздался голос Стефаны.
Она явно понимала, как глупо звучит этот вопрос, но больше ничего в голову ей не пришло.
- Я не обидчив.
Белому королю объявлен шах, и сейчас это заботит меня, похоже, куда больше моей собственной жизни. Женщина подошла поближе и, устроившись в вельветовом кресле напротив, посмотрела мне в лицо. Затем она переводит взгляд на шахматную доску, берёт двумя пальцами белого ферзя и спасает короля. Только тогда я удостаиваю молодую жену вниманием.
- Ты умеешь играть?
- Немного.- Ни за что бы не подумал, - признался я.- Давай сыграем? – в глазах Стефаны проснулся азарт, и это даже слегка напугало меня, - Если я выиграю, ты меня отпустишь.- А если проиграешь?- Тогда ставь свои условия. Всё будет честно, я согласна на всё. Можешь побить меня или даже трахнуть. Я привыкла трахаться с такими, как ты. Тем более, теперь ты мой супруг и вполне имеешь на это право.- Нет уж. Если я выиграю… В таком случае, ты больше никогда не увидишь своего фон Шварца! – я взбесился и ударил кулаком по шахматной доске; фигурки подпрыгнули и попадали, - Ненавижу его, ненавижу!
В Стефане вдруг проснулась решительность, впервые за все случаи, когда я начинал кричать на неё.
- Если ты так его ненавидишь, - выпалила она, - Зачем ты покрываешь его? Сдай его своему руководству – и дело с концом! Теперь, после того, как ты не пригласил его на свадьбу и во всеуслышание заявил о размолвке, твоей репутации ничто не грозит, и ты можешь смело разоблачить Дитриха в глазах Гестапо и отправить его на виселицу! И меня заодно! Конец проблемам!
Я взял в руку чёрного коня и повертел его напряжёнными пальцами. Это помогло мне немного успокоиться и даже настроиться на игру.- Не лезь в мужские дела, Стефана, - я впервые назвал её по имени, - Я всё сказал. Давай играть.- Белые или чёрные?Женщина откинула назад прядь волос; впервые она чувствовала себя хозяйкой положения. В конце концов, чем она глупее?- Белые, - выбрал я.- Тогда я – чёрными.Мы играли долго, почти два часа. К концу игры на моём лице выступила испарина, чёлка свесилась на лоб, и я даже не думал её поправлять. – Стефана выигрывала. Один неправильный ход – и её победа будет неоспорима.- Ну что, сдаёшься? – уже не скрыть было торжествующей улыбки.- Нет, - я привык всегда идти до конца, - Я думаю.- Даю тебе ещё пять минут.Я бросил в её сторону испепеляющий взгляд.- Не мешай.Моя рука сначала неуверенно коснулась ладьи, но потом я передумал и пошёл королевой. Впрочем, когда ход был уже сделан, я понял, что совершил ошибку.Стефана же испытала то, чего прежде никогда не испытывала – это было самое настоящее жестокое веселье. Недрогнувшей рукой она объявила белому королю мат и с чувством собственного превосходства воззрилась на меня.- Я выиграла. Ты должен отпустить меня.- Я помню, - я, как ни странно, выглядел довольным, - Я умею держать слово. Теперь у тебя есть и нормальные документы, и даже свидетельство об арийском происхождении. Можешь ехать, куда хочешь.- Мне этого не достаточно, - заявила Стефана, - Мне нужны ещё и деньги. Как муж, ты обязан меня обеспечивать.Я хотел было возразить, но желание не видеть её было сильнее. Похоже, я готов был отдать всё, что угодно, лишь бы она покинула помещение.- Сколько? – сухо спросил я.Женщина задумалась. Сколько нужно денег, чтобы она смогла простить мне этот ад и позабыть о побоях? Сколько нужно денег, чтобы уехать из нацистской Германии в безопасное место и обустроиться там? Пожалуй, много. Очень много.- 60 000 рейхсмарок.Я присвистнул и усмехнулся.- Но это же очень большие деньги.- У тебя они есть, я знаю, - с нажимом сказала Стефана, - Один твой мерседес стоит 28 000 рейхсмарок. Что, скажешь мне, что голодаешь? От каких-то шестидесяти тысяч твой карман сильно не оскудеет. Твой фюрер холит и лелеет таких, как ты. А мне нужно на что-то жить.- А как же Дитрих?Стефана проигнорировала мой вопрос.- 60 000, - повторила она, - Иначе Дитрих узнает о том, как ты со мной обращался, и тебе сильно не поздоровится.- Хорошо, - согласился я, - 60 000 рейхсмарок. Завтра я открою счёт на твоё имя.- Договорились.
Она легко улыбнулась и отправилась к себе в спальню.ДИТРИХ.
На следующий день она была уже свободна и даже обеспеченна, разве что штамп и фамилия в паспорте омрачали существование. Но если сравнить это с минувшими месяцами, и тем более, с 4-м отрядом, то всё это – сущие пустяки. Уж лучше носить фамилию нациста и свободно передвигаться по Берлину, чем трястись от страха в подполье.Распрощавшись с Герхардом и предварительно узнав у него мой номер, она нашла ближайший телефон-автомат и позвонила мне. Был уже вечер, а значит – оставалась какая-то вероятность застать меня дома. Пока Стефана ждала ответа, она чувствовала, как её накрывает мягкой волной лёгкое нетерпение. Я был дома.- Алло, - словно из другого мира донёсся мой голос.- Дитрих! – женщина сдерживала слёзы, - Дитрих! Всё кончено! Я свободна!Я не верил собственному счастью. Значит – их брак с Герхардом был фиктивным, как и мой с Гретэль? Я сразу же договорился с ней о встрече, которая состоялась в парке Бритцер – в том самом месте, где мы расстались.- Как символично, - улыбнулся я, - А ты всё ещё сентиментальна.Она держит меня за руку. Аромат цветущей сирени прян до головокружения.- Я сама этому приятно удивлена, - по её лицу растекается счастливая улыбка, - Я ведь думала, что превратилась в хищницу, Дитрих. Я на полном серьёзе собиралась убить Ланду. Я всё просчитала.- Ты – и убить? – не поверил я, - Что-то новое.- Слава Богу, мне не пришлось этого делать. Он сам меня отпустил.- Сам?- Точнее, не совсем, - поправила Стефана, - Мы сыграли с ним в шахматы, я выиграла, и он сдержал слово.- Даже так?- Да, - женщина кивнула, - А ещё он открыл счёт на моё имя, и теперь у меня есть 60 000 рейхсмарок. Только мои. Забрать он их не сможет.- Ловко ты его! – я не скрывал своего восхищения, - Очень ловко! Я тобой горжусь!- Дыши сиренью, любимый, - Стефана тихо смеётся и закрывает мне рот губами.На сей раз я не стал противиться. Она заслужила поцелуя. Поцелуя перед дальней дорогой.
Ей самой не хотелось оставаться в Германии, она звала меня с собой, но у меня был весомый аргумент – что я не могу оставлять «Ястреб». Она отнеслась к этому с пониманием, и всё же не скрывала грусти, что я не готов всё бросить ради неё и отправиться навстречу счастью. «Я и не любил тебя никогда», - так и подмывало меня ей сказать, особенно стоя на вокзале, когда я крепко обнимал её, гладил её волосы, и когда она обречённо вздохнула в тот миг, в который я разнял наши руки. Она не стала противиться моей воле и тотчас же убрала их за спину, сцепив пальцы.Поезд доставит её до Лиссабона, а оттуда, на пароходе, она отправится в Аргентину. Вдобавок к деньгам Ланды, я дал ей 50 000 рейхсмарок и обещал выслать ещё, если эти деньги закончатся.Зайдя в вагон, она плакала. Время, уверял я себя, нужно время, чтобы её боль притупилась.Однако, она не осталась несчастна. Буквально через полгода я получил от неё письмо, в котором она рассказывала, что полюбила некого Педро Альвареса, аргентинца, который обучал её испанскому. Он в буквальном смысле носил её на руках. Что ж, она этого достойна.
ГЕРХАРД.
В моей жизни всё пошло не так.Стефана в своё время так и не рассказала мне, что думает по поводу дальнейших планов Августа Рихтера, того самого солдата, который сопровождал её в ванную вместе со своим товарищем, и таким образом, никто не помешал Рихтеру донести на меня. Сначала юнца никто не хотел слушать, ведь Стефана стала моей официальной женой, но потом, когда он предъявил доказательства, что перед свадьбой женщина жила в моём доме на правах пленницы, это заинтересовало группенфюрера Вильгельма фон Краузе и обергруппенфюрера Курта фон Готтберга. Рихтер дал им прослушать записанный на диктофон разговор со Стефаной, который он услышал ещё до нашей свадьбы. На записи мой голос совершенно чётко произнёс следующие слова: «Помнишь 4-й отряд, неблагодарная гадюка?! Ещё одно слово – и снова окажешься в лагере смерти!» Далее - звуки шлепков и пощёчин, за которыми следуют женские вскрики. Фон Краузе и фон Готтберг были в замешательстве. Герхард Ланда, этот верный сын арийской нации – и вдруг прячет у себя дома беглую узницу из 4-го отряда, а потом и вовсе женился на ней, представив её всем, как молодую актрису. Какое недостойное поведение! Что ещё скрывает от них оберфюрер Ланда? Что, если он тайно помогает евреям и цыганам? За прошлое Стефаны Штауффенберг взялись плотнее, и обнаружили тот любопытный факт, что несколько лет назад она действительно была отправлена в 4-й отряд. Следующий тревожный звонок – это тот факт, что дело Хилдебранда никак не продвигается в моих руках, поэтому было велено передать его другому и провести расследование касательно меня самого.Всё указывало против меня. Абсолютно всё. Припомнили даже проваленное задание в России, после которого я вернулся цел и невредим, а Дитрих фон Шварц – без одного глаза. То, что мы отдалились друг от друга, также было замечено, и опять же – не в мою пользу. А фон Шварц ходил белый и пушистый, с безупречной репутацией, пользуясь благосклонным отношением самого фюрера. Понимал ли он, что я рискую ради него ВСЕМ? Своим званием, честью офицера, и… Жизнью?Допроса было не избежать.
…В подвальном помещении поставили 5 столов. Один из них пустовал, а за остальными уже сидели те, перед кем мне придётся виться, как уж на сковородке, лишь бы не выдать Дитриха. Это были обергруппенфюреры Курт фон Готтберг и Фриц Шлессман, группенфюрер Вильгельм фон Краузе и бригаденфюрер Рихард Кляйн. Кто же пятый? Именно к пустующему столу и был прикован мой боязливый взгляд. Меня раздели по пояс и привязали к поставленному в центре помещения длинному столу. Кто же пятый? Ничто так не тревожило мои мысли, как это. Почему-то именно тот незанятый стол с краю вызывал у меня самые дурные предчувствия.
Тем временем заговорил Шлессман:
- Вы поступали не так, как того требует от своих офицеров наш верховный фюрер. Полагаю, сами вы знаете это лучше, чем можем когда-либо узнать мы, кто вас судит, однако я всё же должен задать вам несколько не самых приятных вопросов. Для начала, ответьте, что вы слышали об антинацистских обществах, таких, как… «Ястреб»?
- Я не знаю! – выкрикнул я, и уши заложило от собственного крика, - Правда не знаю!
- Решительно ничего не знаете? – вмешался в разговор фон Краузе, - Как же так?
- Я знаю способ заставить его заговорить, - Курт фон Готтберг таинственно переглянулся со всеми остальными, - Именно поэтому я велел принести пять столов вместо четырёх. Этот человек, хоть и ниже нас по званию, но, я готов гарантировать, вытянет душу из любого, даже из нас с вами, если понадобится. Мастер изощрённой пытки. …Проходите к нам, герр штандартенфюрер.
Все затаили дыхание, я – особенно. Сердце бешено заколотилось, и если бы не стол, к которому я был привязан вниз животом, оно бы выскочило наружу. Казалось, прошла целая вечность, пока дверь со скрипом открывалась, и ещё одна пара начищенных высоких сапог решительным шагом прошла в эту комнату допроса. Я, хоть и мог поднять голову, боялся это делать: так у меня всё ещё остаётся надежда, что мои худшие опасения не оправдаются. Но тут кто-то обратился к вошедшему по имени, и я в итоге не выдержал, резко запрокинул голову и увидел занесённую над собой плётку и безжалостный взгляд Дитриха фон Шварца. Не успел я закусить губу, чтобы позорно не вскрикнуть от боли, как кожаная девятихвостка со всей силой хлестнула меня по спине, с первого удара оставив кровавые следы на коже. Дитрих… Жестокий Дитрих. Это я воспитал его таким, это я превратил ручного котёнка в свирепого леопарда и теперь пожинаю плоды собственных трудов. Фон Шварц бьёт меня, а я должен буду защищать его до последнего вздоха, до тех пор, пока эта ужасная плеть не раздерёт мне спину до позвоночника. За что? Понимает ли Дитрих, что творит?
- Ну что, герр Ланда, - с довольной ухмылкой поинтересовался фон Готтберг, - Вы надумали сказать нам что-нибудь существенное?
Я замотал головой. Я решил помучить фон Шварца перед тем, как сделаю это. Дитрих, видя стекающую по моим бокам кровь, был, судя по всему, ошеломлён моей стойкостью. Видно было, что, будь его воля, Дитрих бросил бы на пол эту чёртову плётку, но фон Готтберг скомандовал хлестнуть меня ещё пять раз. На одном из этих пяти ударов кровь уже брызгала Дитриху в лицо; я напряжённо дышал сквозь плотно стиснутые зубы, но по-прежнему молчал.
- А вы отважный, - рассмеялся фон Краузе, - Жаль мучить такой ценный кадр. Остановитесь, фон Шварц, быть может, он хочет что-то сказать.
- Хочу, - заговорил я с небывалой для моего обессиленного состояния решимостью, - Я готов рассказать вам всю правду.
Сердце Дитриха упало в пятки – это было заметно, несмотря на то, что он изо всех сил старался держать себя в руках.
Фон Шварц занял своё место за пустующим столом, и я, убедившись, что все готовы меня слушать, начал рассказ. Глаза мои были устремлены только на Дитриха. Немой упрёк, негодование, обида, и в то же время безмерная, почти собачья, преданность читались в них настолько явственно, что Дитрих едва смог выдержать на себе этот взгляд и не отвернуться.
- Причиной всему, - начал я, и помедлил… Да, я испытывал Дитриха, надеялся, что тот занервничает, но… не тут-то было, - Известный вам всем Вернер Хилдебранд.
Все присутствовавшие в помещении офицеры испуганно ахнули, в том числе и фон Шварц, но он это сделал, скорее всего, для виду, дабы не выделяться.
- Помним мы Хилдебранда, - после короткого молчания, задумчиво протянул Кляйн, - Даже сейчас это имя наводит ужас на всех, кто не разжился личной охраной. Кстати, это дело было поручено вам. И вы так ни к чему и не пришли.
- Боюсь, я вас обманул, - с сожалением вздохнул я, - Я знаю, кто такой Вернер Хилдебранд.
- Вы хотите сказать, что нашли его?
- Да. И он сейчас в этой комнате.
Мой голос сделался беспощадным, во взгляде промелькнули злобные огоньки – Дитрих это явно заметил. Я всё также наблюдал за ним. Но фон Шварц даже не вздрогнул. Видимо, он решил, что пока я не назвал его имя, нет причин для паники.
Офицеры переглянулись, обескураженные моими словами.
- Кто же это? – задыхаясь от любопытства, спросил Шлессман, - Имя!
- Это я. Герхард Ланда, - поставленным голосом, словно лезвие, прорезавшее мёртвую тишину ожидания, ответил я, - Я антинацист и всегда им был.
В Дитрихе, вопреки всему, вскипела злость – я опять это заметил со всей ясностью. Казалось, он готов был ударить меня плёткой только за то, что я продолжал смотреть на него всё тем же убивающим взглядом, каким обычно судья смотрит на преступника. Я спас его, взял его вину на себя; теперь я умру, а Дитрих будет жить и каждый из отпущенных ему дней мучиться угрызениями совести. Чёрт побери! Не этой участи я ему хотел, а всего лишь искупить свою вину и обеспечить ему безопасность. А что теперь будет со мной? В висках какой-то невыносимый марш выстукивают тонкие стальные иглы, а окружающий мир начал терять чёткость с угрожающей быстротой. Находиться здесь невыносимо. Каков бы не был исход, скорее бы всё решилось! К счастью, фон Готтберг, не отличался излишней медлительностью.
- Расстрелять его! – велел он, но согласны с ним были не все.
- Смерть предателя не должна быть лёгкой. Пускай же он умрёт не за свои идеалы, а за фюрера, которому поклялся служить, - заговорил Шлессман, - В конце концов, на фронте не хватает солдат.- Отлично! Фон Шварц, позаботьтесь о том, чтобы завтра же Ланда был отправлен на восток.
Четверо офицеров встали и вышли, оставив Дитриха наедине со мной.
- Спасибо тебе, Герт, - чуть ли не плача, поблагодарил Дитрих. Вдали от посторонних глаз он мог позволить себе дать волю чувствам.
Однако я всё также смотрел на него воспламенёнными глазами.
- Не медли, фон Шварц. Убей меня. Прямо сейчас. Я не хочу на фронт.
Я тяжело дышал, Дитрих слишком сильно избил меня.- Герт.., - взгляд и голос фон Шварца были полны горечи, словно бы он пытался компенсировать свою неоправданную жестокость. Его сознание противилось принимать: его Герхард скорее всего умрёт на фронте… Из-за него, - Прости меня, Герт. Это я должен быть на твоём месте.- Стреляй, фон Шварц, - ещё жёстче потребовал я, - я всё ещё остаюсь старше тебя по званию и имею право отдать тебе такой приказ.- Ты больше не оберфюрер, теперь ты рядовой, - Дитрих осмелел, в его голосе прозвучал вызов, - Этот приказ отдал не я. Ты сам всё слышал.- Оставь меня одного.- Не могу. Я должен развязать тебя, отвести в камеру, выдать тебе новую форму и позаботиться о твоей солдатской книжке, чтобы завтра всё было готово. Кстати, - Дитрих вдруг оставил официальный тон, - Знаешь, Марк всё ещё любит тебя. Он ведь искренне думает, что ты женился по-настоящему. И я так подумал сначала.- Ты не сказал ему, что я отпустил Стефану?- Нет. Он сейчас во Франции. Уехал сразу же, как прочитал в газете про вашу свадьбу. Ему тяжело находиться в Берлине – слишком много связано с тобой. А я не мог поехать с ним. Сам понимаешь, я должен быть здесь.Дитрих, не отрываясь, смотрел в моё напряжённое лицо, заметил выступившую испарину над верхней губой, заметил, что мои ресницы стали влажными: да, его плеть хороша, любой заплачет.- Надеюсь, что он счастлив.- Это вряд ли, - Дитрих выпрямился, как только освободил меня от пут, - Вставай. Сначала отведу тебя в лазарет, тебе нужно обработать ссадины.Я почти обрадовался, если, конечно, полчаса отсрочки от тюремной камеры можно было назвать радостью, но тут произошло то, чего я никак не ожидал от Дитриха. – Фон Шварц наставил на меня свой револьвер, всю дорогу держа меня на мушке. И хотя я знал, что фон Шварц не выстрелит вопреки приказу командования, это не мешало мне чувствовать себя полностью раздавленным. Теперь я – бледная тень некогда влиятельного Герхарда Ланды. При этой мысли хотелось самому наложить на себя руки. Удержало меня от этого, наверное, только то, что оружие у меня изъяли, и что каждый мой шаг контролировался. Впрочем, думал я, на фронте, в России, у меня и без того будет масса возможностей умереть.
Клубы табачного дыма витали по вагону, застилая видимость.- Герр гауптман, - я растерялся и отвёл взгляд к окну, за которым мелькали остовы сожжённых дотла деревенских домов с одинокими печными трубами, из которых, казалось, всё ещё шёл дым, - У вас есть закурить?Помимо запаха дыма, в поезде было душно и воняло немытыми ногами.- Для тебя – нет, - басовито буркнул коренастый мужчина, бросив презрительный взгляд в мою сторону.Буквально каждый здесь знал о моей судьбе и считал меня предателем Родины.- Понятно, - холодно ответил я.
- Вы посмотрите на него, - заговорил кто-то из солдат, потирая ладони, словно перед кровавым пиршеством, - Какой гордый! Никак не можешь отвыкнуть от дубовых листочков на петлицах и нарядных погон? Мы всё про тебя знаем, и свадьба у тебя была роскошная. Тебе хоть дали потрахаться с жёнушкой перед отправкой на фронт? Видимо, нет. Какой-то ты недовольный.Он встал, и все посмотрели на него: кто-то взволнованно, а кто-то – в предвкушении явно интересного зрелища. Всеобщий гомон вмиг затих.Я тоже поднялся на ноги, и мой оппонент расплылся в довольной ухмылке.- Ну что? – продолжал он подзуживать меня, - Тяжело быть подпольщиком, а? Расскажи нам!Я ударил первым и тут же получил сдачи – сразу от нескольких солдат, а против нескольких я был бессилен. Один из них разбил мне нос, капли крови обагрили солдатский китель.- Прекратить! – вступился гауптман, но вовсе не для того, чтобы защитить меня, а исключительно ради порядка, - Оставьте Ланду в покое, должен же кто-то выносить сортир, пока мы будем жить в полевых условиях.Все дружно рассмеялись. Все, кроме меня. Через какое-то время про меня напрочь позабыли. Заиграла губная гармошка, один из солдат принялся показывать всем за деньги фото своей обнажённой жены, чем неприятно напомнил мне фон Кальтдорфа из академии, и в итоге почти никто не выразил восторга.- Да, я люблю толстых! – восклицал он, - Что в этом такого? Между прочим, Рубенс, знаменитый художник, меня бы понял.- Но ты бы хоть предупредил, прежде, чем деньги с нас брать!Я скучающе зевнул и отвернулся. Нельзя сказать, что в верхушке Третьего Рейха царили менее пустые разговоры. Более того, я никогда не любил шумные приёмы, и простой рабочий день в кабинете приносил мне гораздо больше удовольствия, чем всякие праздничные мероприятия. Быть может, я застрял в паутине своей интровертности, но не раздражал меня разве что Марк. Да и то, так было не всегда. Пока де Нуар не ушёл в отставку, я постоянно попрекал его за рассеянность.- Куда ты положил приказ о награждении Вебера? – спросил я однажды.- Не помню…Марк растерялся; безотчётным движением – руки к вискам.- Я перерыл весь кабинет, но не нашёл его. Хотя он должен был лежать вот в этом ящике! – я указал на третий ящик своего рабочего стола с обитой зелёным сукном столешницей. За моей спиной висела карта. Ещё тогда флажки на ней были расставлены правильно; только потом их расположение всё меньше и меньше вязалось с реальностью – я умышленно не переставлял их, предпочитая печальной правде самообман, что немецкая армия по-прежнему несокрушима.- Значит, я положил в другое место, - ответил де Нуар.- Но ты же знаешь, какие документы где должны лежать, - в моём голосе прозвучало явное раздражение, - Почему ты не положил приказ на место?- Но он же найдётся, если поискать. Не переживай так, Герт.- Мы на службе, - рявкнул на него я, - Здесь я тебе не Герт! Говори, где этот чёртов приказ?Мой день тогда с самого утра не задался. - Молоденькая служанка подглядывала за мной в душе, из-за чего её пришлось уволить, и я решил нанять пожилую, которую такие вещи уже давно не интересовали. Но и тут не обошлось без эксцессов: из-за возраста у фрау Бергманн периодически подскакивало давление, поэтому она не всегда могла выходить на работу, из-за чего я в тот день остался без завтрака. А голод, как известно, не самым благоприятным образом влияет на настроение мужчины.- Я уже не помню, куда его положил, - отвечал Марк, - Но он, совершенно точно, в твоём кабинете.- Уж лучше работать одному, чем с таким помощником! Найди его, немедленно.- Да, герр оберфюрер, - пытается ехидничать сквозь стиснутые зубы Марк, затем встаёт и ненароком задевает настольную лампу. Та падает и разбивается.- Прости. …те…Де Нуару не обязательно поднимать на меня взгляд, чтобы понять, как я смотрю на него.- Ты просто создан, чтобы злить меня, - резкие и хлёсткие интонации, - Ходячее недоразумение.Марк нашёл в себе силы и с вызовом посмотрел на меня.- Этот пустяк не достоин того, чтобы оскорблять меня. Ты слишком много значения придаёшь мелочам. Зануда. Палка в заднице.- Зануда? – я приподнялся, опираясь на край стола, - Ах, зануда? Знаешь, что бы с тобой было, скажи ты эти слова не мне, а кому-нибудь другому?! Ты забываешься, Марк. Мы не дома.- Это ты забываешься! Ни на кого во всём гестапо, даже на охрану, ты не повышаешь голос так же, как на меня!- Ты искренне думаешь, что дело во мне? Быть может, другие просто приучены к порядку?Я вышел из-за стола и подошёл к Марку. Марк инстинктивно сделал шаг назад, но я снова приблизился к нему. Де Нуар натыкается на угол своего стола и падает под моим напором. Это происходит в течение секунды. Моё дыхание обжигает его лицо, его собственные руки – наскоро расстегивают на мне китель. Я схожу с ума от желания, которое перекрыло всякий голод, тисками сдавило мою волю, и вопреки всяким правилам осторожности я овладеваю Марком прямо на этом столе, вцепившись в его тело мёртвой хваткой и не замечая, как хрустят под моими сапогами осколки лампы. Однако закончить нам не дали: в самый разгар процесса в дверь кабинета постучали. Мы наскоро застегнули штаны, привели себя в порядок и вернулись к своим рабочим местам.- Войдите, - велел я; я всё ещё тяжело дышал, раскрасневшееся лицо взмокло от пота.- Вы хорошо себя чувствуете, герр оберфюрер? – всполошился вошедший шарфюрер Кёлер, - Может быть, вам принести воды?- Да… Пожалуй…Как только Кёлер вышел, я с улыбкой поглядел на своего помощника. Марк тоже улыбался.Ах, если бы все ссоры заканчивались именно так… Интересно, скучает ли Марк?
Фронт громыхал почти в километре от деревни, где расположился полк, в составе которого я воевал. На передовой мне пришлось туго: русские наступали, и приходилось обороняться от них, прячась в воронках от бомб, чтобы не стать живой мишенью. Несколько раз меня чуть не убило. Я выжил, однако ранения в плечо мне так и не удалось избежать.Сейчас я находился в полевом госпитале, который располагался в руинах полуразрушенной церкви. Рядом лежал Фриц, тот самый солдат, который побил меня в поезде. Его левую ногу раздробило.- Хотят ампутировать, - пожаловался он, - В тылу бы меня осмотрели как следует. Но что поделать? Зато я получу заветную справку о ранении и отправлюсь домой. Помнится, один мой товарищ обыскивал трупы в поисках этой справки, нашёл у одного и предъявил её. Он рисковал, конечно, но ему повезло. А у меня своя будет, так сказать, честно заработанная.Я с непониманием уставился на него.- Да-да, я с тобой разговариваю, - солдат виновато улыбнулся, - Прости, что я так с тобой. Знаешь, - он перешёл почти на шёпот, чтобы слышать его мог только я, - Не так-то просто смириться с ужасной правдой, но теперь я и правда не понимаю, за что мы воюем, ради чего остаёмся инвалидами или умираем. Ради шайки бюрократов, что попивает кофе и переставляет фигурки на карте? Ради идеалов? А стоят ли идеалы человеческой жизни? Я чувствую себя словно выпавшим из системы мироздания, а назад пути уже нет. Пожалуй, ты был прав, когда ушёл в подполье.Меня передёрнуло после таких слов. Меня так и считают Хилдебрандом, и я не могу даже поспорить с этим. У меня тоже больше нет пути назад. Согласен ли я с Фрицем? – Конечно же, нет. И всё же я никому бы не пожелал лицезреть холодные пейзажи разорённых деревень, пронзающие сердце.- Не говори про подполье, - так же тихо попросил я, - Вдруг кто услышит? Меня-то уже наказали, а тебе лучше поберечь свою репутацию.- И то верно, - согласился Фриц и громко свистнул, подзывая санитара.Я прикрыл глаза и снова вспомнил те времена, когда я ещё не был лохмат и не брит, когда моя форма пахла не фронтом, а дорогим мужским одеколоном, и когда Марк, прогуливаясь со мной по набережной Шпрее, учил меня свистеть.- Вытягиваешь губы в трубочку – и свистишь, ничего сложного, - с улыбкой наставлял меня де Нуар.- У меня не получается. Я делаю всё точь-в-точь, как ты!Марк покачал головой.- Герт, ты безнадёжен. Как, скажи мне, КАК можно не уметь свистеть?- Видимо, к этому нужен талант, - беззаботно улыбнулся я и развёл руками, а Марк еле удержался, чтобы не поцеловать меня прямо в людном месте.…От воспоминаний меня отвлёк голос санитара, который, подойдя к Фрицу, заодно поинтересовался о самочувствии и у меня.- Я хотел бы покурить, - попросил я.- А ведь наш фюрер не курит, - усмехнулся санитар, но всё-таки протянул мне сигарету.Первая сигарета после отъезда из Берлина. Да и то, только потому, что санитар не узнал во мне ухоженного оберфюрера, о чьей свадьбе писали в газетах. К тому же, на фронте некогда читать газеты, особенно медикам, которые не успевают принимать раненых, не говоря уже об их лечении. Пожалуй, Фриц прав – в тылу его ногой занялись бы как следует, а здесь на это просто нет времени.Я проводил взглядом струйки сигаретного дыма, который устремлялся вверх, к разбитому куполу церкви, над которым взгромоздилось тревожное небо, так не похожее на немецкое. Да и сама церковь, как и все русские церкви, отличалась от немецких костёлов; взгляды святых на иконах словно бы обличали, смотреть на них было неуютно. Впрочем, а что здесь внушало уют? Всё таило в себе предательство: обугленные дома с пробитыми снарядами крышами, гул фронта, заглушающий речи фюрера по радио, и наконец, лес, наверняка таивший партизан.Часть раненых умирало, часть из них направляли сразу в тыл. И всюду – окровавленные бинты и трупный запах, который хоть немного заглушался запахом сигарет. Однако, много курить не разрешалось, даже не столько из-за санитарных норм, сколько из-за того, что сигареты были на вес золота, как и еда, как и каждая секунда жизни. На обломках стен сидели вороны, и их карканье в сочетании с залпами снарядов наводило ужас. Мог ли я предположить, что судьба забросит меня сюда? Я чувствовал себя Икаром, взлетевшим к самому солнцу, что нещадно обожгло ему крылья, и вот теперь он оказался в пропасти, на самом её дне. Ниже – только ад.Смерть всё решительнее врывалась в немецкие ряды, всё перевернулось с ног на голову, и пережить ампутацию считалось великой удачей – в таком случае солдата признавали негодным к службе и отправляли в Германию.- Удачи тебе, - пожелал спустя неделю Фриц и, опираясь на двух санитаров, направился к выходу, подпрыгивая на единственной правой ноге. При этом выглядел он совершенно счастливым, настолько, что я даже позавидовал ему.Сам я уже шёл на поправку, а это значит – снова воевать. Или… хуже.
Сквозь прицел я видел русского мальчика, одетого в тулуп, который был тому явно не по размеру. Чумазое лицо и поношенные ботинки. Мне прежде не доводилось убивать детей, если не считать того младенца в корзине, которого принёс Дитрих.
- Ланда, ты что, целиться не умеешь! А говорят, академию закончил, – гауптман, похоже, заметил, что я слишком задрал ствол и целюсь поверх головы мальчика.Всего партизан было четверо. Все – не окончившие школу мальчишки. Мне достался самый младший. Лет 10, не больше.Пришлось взять пониже. Теперь мушка делила лицо мальчика пополам. Русским не связали рук и не завязали глаза.- Огонь!Двое осели на землю, третий свалился на дно ямы, которую они сами же себе и вырыли по приказу немцев. 10-летний мальчик упал на землю, зажимая кровоточащее ранение худощавой рукой. Он был ещё жив. Запрокинув голову, он смотрел на нас. Выдержать этот взгляд было невозможно.- Вы только посмотрите, - прокомментировал гапутман, - Человек, который занимал высокий пост, не может застрелить мальчишку! Если такие отдают нам приказы, не удивлюсь, почему мы отступаем.Он подошёл к мальчишке и выстрелил ему в затылок. Тот упал на землю и так и остался лежать неподвижно. Я оцепенел. Гауптман с раздражением посмотрел на меня.- Недоразумение ходячее! Закапывай. Остальные – за мной.Несколько минут я смотрел на мёртвые тела, и со мной случилось то, что, казалось бы, должно было случиться намного раньше, но почему-то не случалось. Это была самая настоящая истерика. Я упал на колени, согнулся и обессилено зарыдал, не в силах остановиться.
Ночью грохот фронта усилился, небо стало багровым от вспышек орудийных залпов. С каждым днём фронт перемещался всё ближе и ближе. Гауптман, окончательно возненавидевший меня, назначил меня караулить. Хоть полк и находился на отдыхе, партизаны были повсюду, поэтому на ночь приходилось выставлять посты. Я охотно выполнил приказ – я всё равно не смог бы заснуть. Мысли терзали меня. Казалось, только сейчас я осознал: теперь я политически неблагонадёжен, у меня есть шанс погибнуть героем – больше ничего. Теперь я пушечное мясо для тысячелетнего Рейха. И ни с кем нельзя чувствовать себя в безопасности – каждый норовит донести на другого. Как много я не понимал, одержимый идеей отомстить за смерть родителей! Как много я НЕ ХОТЕЛ понимать, когда судьба послала мне Дитриха и Марка, пытавшихся воззвать к моему пониманию. Быть может, если бы я прислушался к ним, то ничего этого сейчас не было бы – ни снарядов, ни смертей, ни этого доводящего до рези в животе страха. Возможно, жизнь в подполье не избавила бы меня от страха, но я, по крайней мере, был бы не один. Что ж, пора признать: меня сгубило собственное упрямство.Я прошёл мимо церкви, в которой располагался госпиталь и вспомнил Фрица, который оказался вполне вменяемым собеседником. Возможно, он уже пересёк границу и любуется видами Германии, не тронутой войной. Справка о ранении стала его путёвкой в жизнь. ….И вдруг меня осенило. «Помнится, один мой товарищ обыскивал трупы в поисках этой справки, нашёл у одного и предъявил её. Он рисковал, конечно, но ему повезло.»Слова Фрица, которым я поначалу не придал значения, с новой ясностью пронеслись у меня в голове.«обыскивал трупы в поисках этой справки, нашёл у одного и предъявил её.»Трупов здесь – хоть отбавляй. Вот они лежат – у открытых дверей церкви. Их вынесли, чтобы на следующий день захоронить.«Он рисковал, конечно, но ему повезло.»Может это был знак свыше? Что, если мне всё ещё суждено оказаться дома и увидеть Марка и Дитриха?« Он рисковал, конечно..»А что, если военный врач захочет проверить моё состояние и обнаружит, что я здоров? Тогда меня объявят дезертиром и расстреляют. Или с позором отправят обратно в полк, где хищник-гауптман найдёт ещё один повод поглумиться надо мной?«но ему повезло.»А что я потеряю, если попытаюсь? Положение итак – хуже некуда. И без того меня могут убить в любую минуту. А ведь может и повезти – и тогда риск будет оправдан.«ему повезло.»И мне повезёт. Должно повезти, раз повезло другому. В конце концов, другого способа вернуться из этой мясорубки домой я не знаю – теперь мне не полагается даже отпуска.Я бросился к трупам и принялся лихорадочно обыскивать их, постоянно оглядываясь, как бы никто не заметил, чем я занимаюсь. Чуть было я не попался – из церкви вышел санитар, чтобы перекурить. Я тотчас же выпрямился.- Ищу своего товарища Эрнста, - соврал я в ответ на вопросительный взгляд медика.- Нашли?- Пока, слава Богу, нет, - ответил я.- Значит жив, - улыбнулся санитар, - Представляете, какое раздолье для червей? Мы им оставляем целые армии трупов. Ндя…Он нервно повертел в руках сигарету и, не докурив её, протянул мне.- Спасибо, - поблагодарил я.- Не за что… Даже сигареты не успокаивают. Пожалуй, пойду, вернусь к работе. Быть может, чья-то спасённая жизнь поможет мне уснуть спокойно.Санитар пожал мне руку и исчез в дверях церкви. Я докурил и вновь вернулся к тому делу, от которого был вынужден отвлечься. У одного из солдат оказалась справка о ранении в голову. Его голова и впрямь была перебинтована. Руки окоченели, поэтому я нечаянно сломал ему одну кисть, чтобы добраться до карманов кителя. Заметит ли это кто-нибудь? Скорее всего, нет: даже живым некогда уделять достаточно внимания, не говоря уже о мёртвых.Спрятав справку к себе в карман, я вошёл в церковь и нашёл того санитара, что поделился со мной сигаретой.- Простите, - обратился я.- Ну как? Нашли Эрнста? – поинтересовался тот.- Нет, - я замотал головой, - Может, он лежит здесь? Разрешите, я обойду раненых?- Лучше приходите днём, - посоветовал санитар, - При таком освещении вы мало увидите.- Значит, зайду днём, - я замялся, - У вас не найдётся бинта?- Зачем вам? – не понял санитар.- В нашем полку один поранился, нужно перевязать, - нашёлся я, - Ранение не серьёзное, не стоит того, чтобы отнимать ваше время, поэтому мы решили перевязать сами.- Что ж, держите.Санитар отдал мне то, что я просил. Что ж, чтобы перевязать себе голову – достаточно.Выйдя из церкви, я примостился на холме, за которым тянулись свежие могилы. Лунный свет освещал взрыхленную землю. Первое, что я сделаю, когда вернусь домой – найду Дитриха. Хоть бы всё получилось! Я достал нож и полоснул себя по ладони, прикусив губу, чтобы не закричать от боли. Хлынула кровь, которой я смочил бинты и перевязал себе голову. Должно выглядеть правдоподобно. Осталось самое главное – пристроиться на санитарный автомобиль, да так, чтоб не показываться на глаза санитару – тот наверняка меня запомнил. Впрочем, ночью он вряд ли мог разглядеть моё лицо, а что до голоса – можно помалкивать. И конечно же, нужно изображать адскую головную боль…
Машина, переполненная ранеными, двинулась с места. Я увидел свою роту, построившуюся для переклички. Ещё немного – и меня хватятся. Надо срочно ехать. Как можно быстрее… И всё же глупо было просить водителя прибавить ход – это было бы слишком подозрительно. Поэтому я с силой сжал кулаки, ощущая и даже слыша участившийся пульс, и принялся вспоминать все известные мне молитвы. Учась в церковно-приходской школе в далёком детстве, я знал их немало. Сколько воды утекло с тех пор.Вот моя рота превратилась в чёрное пятно. Они остаются здесь, а я уезжаю. Один. Только сейчас я осознал, что я – дезертир. «Моя верность – моя честь» - не более, чем слова. Я предал свои многолетние идеалы, предал фюрера, предал себя. Была даже мысль попросить водителя остановиться и вернуться к роте, и мысль довольно навязчивая, но разум оказался сильнее. В конце концов, что я выиграю от этого? Во-первых, обман раскроется и не останется безнаказанным, во-вторых – меня уже наверняка хватились. В-третьих – я думаю вернуться лишь потому, что страх быть настигнутым миновал, а окажись я снова в своей роте – мне снова будет хотеться бежать, бежать как можно дальше, дальше от смерти. …Что я и делаю сейчас.Вот деревни уже не видно, лишь солнце тускло освещает поля, пробираясь сквозь пелену серых облаков.
На путях стояли вагоны, куда на носилках переносили раненых. Тех, кто мог ходить, усаживали на скамьи, сколоченные на перроне. Я старался как можно меньше попадаться на глаза, ведь риск, что меня разоблачат и отправят обратно, всё ещё был велик. Более того, даже в Германии этот риск не исчезнет. Не исчезнет до тех пор, пока я не окажусь подальше от глаз нацистов.По платформе прохаживались жандармы, весьма решительные парни, и тут мои коленки затряслись. Холодный, липкий страх опутал меня всего, перекрывая дыхание, это был страх живого существа перед смертью. Один из них подошёл ко мне и попросил предъявить справку о ранении, а так же – солдатскую книжку. Я предъявил не свою, а того парня, чей справкой я воспользовался. К счастью, книжка тоже была при нём. Обстоятельно изучив документы, жандарм вернул их мне, и только тогда моё дыхание выровнялось.- Пройдите в вагон. Питание получите там же.Я не забыл схватиться за голову, изобразив приступ невыносимой боли, чтобы жандарм окончательно оставил меня в покое.- Вот же ищейки, - причитал кто-то рядом.Я обернулся. Этот человек сидел с перебинтованным обрубком руки. Половина лица у него отсутствовала, превращённая в исполосованное грубыми швами месиво. Санитары на фронте и впрямь не слишком заботились о внешнем виде. Их задачей было – сохранить жизнь.Внезапно я ощутил муки совести, но уже не потому, что оставил свой полк. Мне было стыдно перед каждым раненым, в том числе и перед тем незнакомцем с половиной лица: сколько вытерпел тот, чтобы отправиться домой, а я сижу, живой и совершенно здоровый, и подло играю на чужом несчастье. Как низко может пасть человек, цепляясь за жизнь! И вот забылись высокие идеалы, забылись клятвы, забылся фюрер… Смогу ли я ценить такую жизнь, вернувшись домой? Смогу ли собой годиться? Впрочем, у меня ещё есть шанс вернуться назад и достойно погибнуть за Германию. Но нет же… Нет.
Наступила ночь. Поезд всё не двигался. В вагоне было темно. Я не стал садиться у окна, опасаясь осколков. В небе, над толщей облаков, одна за другой, пролетали эскадрильи самолётов.Что же случилось? Почему поезд не отправляется? Так страшно мне не было даже на передовой. Там, собственно, и некогда думать о страхе. Там нужно действовать. Другое дело – когда приходится преодолевать мучительное ожидание.По платформе прошли несколько эсэсовцев. Их голоса были пугающе громкими. Что же случилось?Всех, кто мог ходить, заставили выйти из вагонов и построиться на перроне. Очередная проверка. Но на этот раз пронесло. Проверяли только отпускников. Раненым разрешили зайти обратно, в этот тёмный вагон, где блестели встревоженные глаза и белели бинты, и который увезёт нас отсюда. Скорее бы. Вот поезд наконец-то тронулся, медленно пополз вдоль платформы, затем дёрнулся и снова остановился. Что произошло? Оказалось, кто-то умер. На платформу вынесли носилки.Если придёт новая партия раненых, то те, кто может ходить, будут вынуждены уступить им свои места…Но к счастью, поезд снова тронулся и уже не останавливался. Мимо проплыла платформа с оставшимися на ней людьми, здание вокзала, всяческие постройки. Поезд набирал скорость. Света так и не включили – иначе можно было стать объектом для бомбёжек, а этого никто не хотел.Я прислонил голову к стене, ощущая накатившую усталость. Радоваться я ещё боялся. Вот окажусь я в Берлине, сниму бинты, и тогда – можно. Как назло, в солдатской книжке погибшего рядового было написано, что его родной город – Кёльн. Это и тревожило. Что мне делать в Кёльне? Мне нужно в Берлин. К Дитриху. Кёльн… Можно сказать, что в Берлине у меня брат, а в Кёльне – жена, что ушла к другому, и которую я видеть не желаю. Точно. Именно так я и скажу.
ДИТРИХ.
Выйдя на улицу, я сел в машину, и шофёр отвёз меня до дома. Парадная дверь была открыта, из подъезда тянуло дымом. Кто-то курил. Я поднялся на свой этаж и увидел бродягу в солдатской форме. Лицо – давно не брито, спутанные волосы свесились на лоб, и не узнать было тех нордических строгих черт, что были так мне знакомы. - Убирайся отсюда! – приказал я, готовый в любой момент схватиться за оружие.- Не узнаёшь? – послышался знакомый голос.Привычное движение руки, и свесившаяся чёлка убрана назад. Глаза цвета неба и печали, взгляд их потускнел от усталости.- Герхард? – не поверил я, - Но ты же…- Сначала зайдём внутрь, если ты мной не брезгуешь, - голос Ланды был суров; ядовитое замечание кольнуло меня.
Я открыл и впустил его.Мы обнялись, и тогда я почувствовал, что весь дрожу. Или это его дрожь передалась мне? Впрочем, мы оба давно забыли, что можно так сильно желать. Всё точно плыло во сне…
Случилось то, что неизбежно происходит между людьми, когда пламя жжёт их обоих: наши тела, давно забывшие о когда-то связывавших их узах, вновь вспомнили друг друга. Я брал его, грязного, с фронта, как есть, и позволял ему брать меня. Мы катались по полу, словно в схватке. Затем мы лежали прямо на ковре и, молча обнимая друг друга, чувствовали, как спокойствие нисходит на нас обоих. Казалось, забылись и страхи, и боль, и война, и даже то, что Герхарду небезопасно долго находиться в Берлине, а значит, нам предстоит расстаться. Эта мысль казалась совсем неуместной… И всё же она не могла окончательно покинуть нас. Я внимательно посмотрел на утомлённое любовью лицо Герхарда: усталость ему всё-таки шла. Нет, она не просто была ему к лицу, она сводила меня с ума, когда я смотрел на эти круги под глазами – следы любви – и стыдливо опущенные веки.- Ты вернёшься ко мне? – напрямую спросил я, прижимая Герхарда к себе.
- Нет, - немного подумав, ответил Герхард, - С тобой хорошо, но… Я не смогу без Марка.Я встрепенулся. Мои пальцы погрузились в волосы Герхарда и, приподнимая их от корней, принялись массировать кожу головы. Имел ли я право ревновать после того, что натворил?Герхард невольно запрокинул голову назад, и зажмуривая веки, как довольный кот, обессилено прошептал:- Дитрих… Что ты со мной делаешь?Я успокоился – всё-таки Герхард так и не сможет от меня отказаться, да и на допрос он пошёл именно ради меня, а не ради Марка – которому по сути уже ничто не угрожало, он сразу же отошёл от дел «Ястреба», как только я велел эвакуировать общество во Францию. Герхард всю жизнь будет метаться между нами, но ни за что не откажется ни от кого из нас. Если я смогу смириться с этим – то всё будет хорошо. К тому же, я и сам люблю их обоих, и обоих достаточно помучил. Чего таить, мы все друг друга стоим.
ГЕРХАРД.
Дитрих встал и засуетился, отправив меня мыться.
Я вытянулся в ванне, бездумно и лениво. Серо-зелёная солдатская форма лежала на стуле. На крючке висел махровый халат, такой лёгкий и уютный по сравнению с обмундированием. Когда я вышел, фон Шварц уже накрыл на стол. Меня ждал свиной студень, голландский сыр и чешская ветчина. И французское вино 1937 года, которое будет для меня не просто вином, а символом жизни без потерь и разрушений. Дитрих, как и любой светский человек, знал толк в вине. Он во многом знал толк, и в войне – тоже. Он оказался не безумцем, а мудрецом, гораздо мудрее, чем я сам.- Это именно то, чего мне хотелось. Спасибо, Дит, - поблагодарил я, накладывая себе еды.Я был уже гладко выбрит, расчёсан и снова похож на того Герхарда Ланду, который и запомнился Дитриху.Сначала мы молча ели и оба не решались заговорить о главном. День за окном клонился к вечеру, золотой, как игристое вино.
Вино… Дитрих подал красное. Он помнил мои вкусы. Это было особенно приятно.- Как ты выбрался? – осторожно спросил фон Шварц. Он понимал, что мне неприятно вспоминать фронт.- По чужой справке о ранении, - ответил я, - Да, я стал хитрым и изворотливым, как..- Как я, - Дитрих с теплотой улыбнулся, - Чего уж там? Говори всё, что ты думаешь. Я заслужил.- Хочешь правду? Ты бы на фронте и дня бы не протянул, - ответил я с той же улыбкой.Я приободрился после ванны, и теперь мог совершенно искренне шутить и смеяться. Виляя хвостом, ко мне подошёл Борг, любимая немецкая овчарка Дитриха, чёрный, как сама ночь, и, положив мне голову на колени, выпросил у меня кусок ветчины, при этом опасливо косясь на Дитриха, который явно был строг с ним.- Смотри, разбалуешь его, - предупредил фон Шварц, - Хотя… Я его понимаю. Из твоих рук я принял бы и яд. Если бы ты только мог представить, как мне стыдно за всё…- Ты не виноват, Дитрих. Я должен был сразу тебя понять.- Ты мне ничего не должен. Совершенно ничего. Это я твой должник. Ты можешь просить у меня всё, что захочешь.- Помоги мне перебраться в безопасное место. В Швейцарию, например, - я так и не утерял своей прямоты, - Ты ведь можешь сделать мне документы и перевезти через границу? Вряд ли кто-нибудь будет обыскивать машину оберфюрера.Дитриха повысили в звании. Теперь его форма выглядела точь-в-точь так же, как некогда моя.- Без проблем, Герт, без проблем. Я даже могу снять жильё для тебя. И навещать. Хочешь, оставлю тебе Борга?- Думаю, он будет не рад, если ты его бросишь.- Думаешь, он не простит меня? – никакой иронии, напротив – самое искреннее волнение в голосе, по которому я сразу понял: речь идёт не о Борге.- Может, и простит, но ему будет страшно, - ответил я, давая Дитриху понять, что его намёк истолкован правильно.- Тогда я снова попытаюсь приручить его, буду терпеливым и ласковым…Фон Шварц взял меня за руку.- А как же… твоя.. Стефана?
- Она вышла замуж, - Дитрих вздохнул, однако сильно расстроенным он не выглядел, - Не так давно мне пришло письмо от неё. …За учителя испанского, к которому она ходила, чтобы освоить язык. На немецком там никто не разговаривает. Возможно, она обиделась на то, что я не поехал с ней, и решила быть счастливой с тем, кто всегда будет рядом. Судя по всему, этот Педро Альварес именно такой. Знаешь, я рад, что так сложилось. Теперь я свободен, Герт. И всегда был свободен. Мой брак с Гретэль и роман со Стефаной были такими же фиктивными, как и твой брак. Теперь ты понимаешь?- Мы с Марком не находили себе места.- Он будет очень рад тебе.
МАРК.
Всё вокруг воплощало совершенство: вид из окна, обстановка гостиной, музыка. Год назад всё это наводило бы на меня скуку. Звон упавшего стакана или чей-то кашель показались бы мне развлечением. Но сегодня меня радовали покой, порядок и красота, царившие в парижском особняке де Нуаров. За окном несла свои воды подсвеченная огнями фонарей Сена.- Отличный концерт, - шёпотом сказал кто-то, сидевший рядом. Я повернул голову. Кроткие светло-кофейные глаза, кудрявые волосы. Это был Антуан Кавелье, давно питавший страсть ко мне.- Да, - согласился я, - Отличный.- Вы не хотели бы прогуляться по набережной?Я задумался. Почему я должен отказываться? С Дитрихом я серьёзно поссорился – он был в бешенстве, когда я сказал, что не хочу больше заниматься делами «Ястреба». Так же помешан на своих идеях, как Ланда. А Кавелье, хоть и манерный, всегда был настолько предупредительным, что приглашал меня куда-либо только вместе с Герхардом, предпочитая видеть меня с другим, чем не видеть вовсе. Похоже, он всегда будет ждать меня, несмотря на всех своих любовников; он бросит любого ради меня.- Я согласен, - ответил я.Однако, стоило нам спуститься на первый этаж, как меня окликнула служанка.- Месье де Нуар, вас к телефону! Ваш кузен из Германии.- Простите меня, - я виновато улыбнулся Антуану и побежал к телефону.
- Здравствуй, - голос Дитриха звучал почти безжизненно.
Я перепугался – обычно фон Шварц разговаривал не то, чтобы бодро, но и без заунывных интонаций.
- Что-то случилось? – я заметил, как мой собственный голос дрожит.- Да, - выдохнул Дитрих в трубку, - Сегодня допрашивали Герхарда. Он назвался Вернером Хилдебрандом. Завтра его отправляют на фронт.Сразу после службы Дитрих зашёл в костёл, долго сидел в полумраке, всматриваясь в ряды скамей, величественные колонны, подпирающие свод, и парчу священника, что играла в свете свечей. Ему безумно хотелось исповедоваться, но он не мог. Никто не должен знать, что Вернер Хилдебранд – на самом деле он. Слишком много жизней от этого зависит, жизни всего «Ястреба», а это больше, чем жизнь одного Герта. Пора мыслить здраво и не поддаваться эмоциям. На этом Дитрих встал и гордо удалился из собора. Сам Господь подсказал: он всё делает правильно, как бы больно при этом ни было. А больно – ещё и из-за меня: «Что будет с кузеном, когда он узнает о судьбе Герхарда?»
- Что?- Да... Завтра Герхарда не будет.- Как не будет?- Он назвался Хилдебрандом. Это конец.- Но… Зачем?- Очевидно, чтобы защитить нас.- Нет же, нет! Только не Герт! - собственный голос казался мне каким-то совсем чужим, детским, умоляющим, - Почему ты ничего не сделал? Почему…Я не закончил фразу. К горлу подступили рыдания. Я сжался, словно ощутил дыхание смерти и на себе. До меня наконец дошло: не будет больше улыбки Герхарда, не будет мягких, как у младенца, волос, не будет частички меня самого. Его накажут, как предателя и преступника, того, кто больше всех чтил верность своей присяге, кто ненавидел перебежчиков и противников режима, как своих личных врагов. И всё – из-за меня и Дитриха. Эта мысль ударила меня, словно обухом, по голове.
Кавелье терпеливо ждал меня за дверью. Даже не посмотрев в его сторону, я стремглав вылетел на улицу, поймал такси и поехал в аэропорт. Уже через несколько часов я был в Берлине, и лишь в квартире Дитриха отдался слезам, как природа отдаётся дождю, отдался своей потере, раскаянию, одиночеству. Никогда прежде фон Шварц не видел меня таким.
- Герхард любит тебя, - заговорил он, - Он даже не прикасался к Стефане. Их брак был фиктивным. Как и мой.- Что же ты мне раньше не сказал?- Ты и слушать не желал про Герхарда.- Я был зол на него. Так зол, что даже желал ему смерти, - я горько усмехнулся, - И вот, пожалуйста…- Не вини себя, не надо, - Дитрих протянул мне стакан виски, - Я и сам не думал, что Герхард пойдёт на это. Он поставил нас перед фактом, и уже ничего не сделаешь.- Дит... Оттуда не возвращаются!
Потом мы опять поссорились из-за «Ястреба», и я вернулся в Париж.
- Приезжай ко мне, чем скорее, тем лучше!Голос Дитриха в телефонной трубке звучал уже не тревожно, а наоборот, слишком радостно. Это даже немного пугало.Я только что вернулся из галереи искусств, где Антуан Кавелье снова рассчитывал подбить ко мне клинья. Сначала он говорил со мной о выставке собственных картин, также представленных в галерее, а потом и вовсе пытался пригласить на романтический ужин. Я еле отделался от него. Не думал я, что Кавелье окажется так настойчив. Пока мы всюду ходили с Герхардом, тот сдерживался, а теперь… Теперь я даже сожалел, что сфера искусства кишит гомосексуалистами, и появиться одному на какой-нибудь выставке или концерте – означало почувствовать себя девкой, брошенной в полк: все так и сверлили меня пристальными взглядами.- Что случилось, Дит?- Я на службе, не могу говорить. Просто приезжай и всё.Я не хотел ехать в Берлин. Слишком печальные воспоминания связаны с этим городом. И всё же поехать к кузену – достаточно уважительная причина, чтобы не явиться на приём к Пьеру Бенуа, на который он наверняка позовёт этого назойливого Кавелье.Я собрал кое-какие вещи и уже вечером сел на поезд. Купе, обитое деревянными панелями, шампанское и беседы о философии с пожилым попутчиком, всё это было так привычно. Я и думать не мог, что поезда бывают и другими – до отказа набитые ранеными, душные и тёмные, как тот, в котором ехал Герхард.Герхард… Каждая улица в Берлине напоминала о нём. Прежде, чем отправиться к Дитриху, я отправился у особняку, где мы когда-то жили вдвоём. За каменными ступеньками больше никто не ухаживал, и сквозь щели между ними пробивалась трава. Вход был опечатан, а на двери – табличка, что дом выставлен на торги. Выходит, если Герт всё-таки вернётся с фронта, то ему некуда будет пойти. Партия отняла у него всё, чем когда-то щедро одарила.Я посмотрел на часы. Половина шестого. Дитрих должен уже вернуться со службы, а значит пора ехать к нему.Щедро наградив таксиста чаевыми, я поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь.
Звонок, едва слышный, отозвался в недрах квартиры. Я приложил ухо к двери – через какое-то время раздались чуть шаркающие шаги домашних тапочек.- Дитрих, это я!Тот, кто стоял в квартире, взволнованно замер, прежде чем повернуть замок.Дверь открылась – на пороге стоял не Дитрих. Мои ноги подкосились… Это не может быть правдой. Передо мной стоял Герхард, живой и здоровый, в махровом халате на голое тело. Вероятно, он только вышел из душа. Об этом говорило несколько капель воды на его шее и ключицах, а так же запах мыла. - Ты?... Ты здесь? – такой же растерянный, как и я сам.Вот он – Герт, серо-голубые глаза, отливавшие бархатистой зеленью мха, ямочка на подбородке и запах зрелого мужского тела, исходивший от кожи.- Герт…Зависла пауза. Сознание противилось поддаваться восторгу, но в итоге он прорвался наружу. Так и не в силах совладать с ним, мы кинулись друг к другу в объятия. Я не помню, как мы закрыли дверь и как добрались до кровати, срывая друг с друга одежду. Затем мы долго молчали, избегая разговоров, потные и взъерошенные, с красными от прилившей крови губами. На улице совсем стемнело.Первый заговорил Герхард:- Дитрих не говорил мне, что ты приедешь. Он просто сказал мне, что ему нужно уехать на пару дней по службе.Я усмехнулся.- Дитрих-Дитрих… Интриган, вот он кто. Однако приятно осознавать, что он способен и на приятные сюрпризы.- Это да.
Герт прижался губами к моему виску. Я почувствовал, как уголок его рта чуть приподнялся в улыбке, и на какой-то миг мне показалось, что я словно бы нахожусь внутри солнца – настолько счастлив.
Так прошла почти неделя, пока ждали нового паспорта для Герхарда.
- Я поеду с тобой, никогда больше тебя не оставлю, - причитал я. Мои пальцы нежно коснулись мягких русых волос... Мужчина судорожно вздохнул и крепче сжал меня.- Герт, Герт, живой...Я расслабился в сильных руках и, уткнувшись носом в щеку Герхарда, притих.- Я думал, что больше не увижу тебя…- Глупости…Голоса стали прерывистым шёпотом.- Я и правда так думал.- Герт, - я слегка отстранился от него, - Между вами и правда ничего не было?Ланда мягко улыбнулся.- А партия в шахматы считается?- Как я это переживу? – тихо рассмеялся я, - Даже не знаю.
Наши губы встретились. На лестнице раздались решительные шаги: Фон Шварц вернулся с вином и легкой закуской в дорогу. Пора было выезжать.
Именно эти несколько дней Герхард и вспоминал по дороге в Швейцарию, куда его везли в багажнике с двойным дном – чтобы проверка его не обнаружила. У него были новые документы на имя Томаса Штейнбреннера, деньги на первое время, 2 пачки сигарет и кое-что из одежды.Мы с Дитом сняли для него жильё – небольшую квартиру в старой части Женевы, с окнами, выходящими на озеро, и уютной спальней под самой крышей. Я остался с ним. Периодически Дитрих навещал нас, привозил баварский шоколад и немецкие газеты, чтобы Герхард был в курсе военных событий. Он не хотел верить, что русские войска уже движутся всё ближе и ближе к Берлину…Дитрих же в этом не сомневался…
ДИТРИХ.
Недаром говорят, что если небо хочет наказать людей, оно внимает их мольбам. Я молил об испытаниях, когда раскаивался за грехи своего нацистского прошлого, и они обрушились на меня совсем скоро, весной 1945 года, подобно русским снарядам, что к тому времени уже громыхали по всему Берлину.
Фюрер заметно постарел, и уже не нужно было иметь намётанный взгляд, чтобы заметить, как порой трясутся в нервном напряжении его руки. Он осознал полный крах всей своей жизни, утратив контроль над ситуацией. Никто, даже он сам не верил, что национал-социалистическая партия просуществует ещё хотя бы несколько недель. Берлин был почти утерян, и единственное место, где можно было ощутить неуязвимость – это подземный фюрербункер, размещённый под рейхканцелярией, и ставший убеждищем для Адольфа Гитлера и прочей элиты Рейха, в число которой входил и я, ставший к тому времени правой рукой бригаденфюрера СС Вильгельма Монке. В ночь на 21 апреля 1945 года Адольф Гитлер назначил Монке командиром боевой группы, которой была поручена оборона рейхканцелярии и бункера фюрера.
- Что же делать? Он что, спятил?! – в панике выпалил я во время нашей личной беседы; Монке уважал меня, несмотря на младшее звание, и вполне допускал разговоры в таком тоне, а порой и сам не решался поднять на меня голос, - Не хватает ни оружия, ни боеприпасов, а дивизии Вермахта не укомплектованы и наполовину! 9-я армия, наша последняя надежда, пала. Нам бы всем эвакуироваться из Берлина, вместо того, чтобы хоронить себя заживо в этих глухих стенах! Нет смысла оборонять Берлин, нужно срочно спасать гражданское население.
- Вы ведь слышали, что говорил фюрер, герр фон Шварц? – устало произнёс Монке, - Он считает, что народ предал его и за это заслужил смерти. Сильные не должны сочувствовать слабым – это против природы, таковы его слова. Давайте с вами выпьем, герр фон Шварц.
- Выпьем? – я в ужасе посмотрел на бутылку коньяка, которую бригаденфюрер извлёк из своего сейфа, - Неужели пить – это всё, что нам остаётся? Это напоминает пир во время чумы.
- Это и есть пир во время чумы, герр оберфюрер, - таково было моё звание после суда над Герхардом Ландой, - Нам и правда ничего не остаётся. У нас только один выход: либо массовое самоубийство, либо капитуляция. Что выбираете лично вы?
- Я ещё не готов сделать выбор.
- Тогда его сделают за вас. Вы разочаруете меня, если согласитесь капитулировать, - Монке наполнил коньяком бокалы, и один протянул мне, - Пейте же.
- Я не готов ни на то, ни на другое. Биться до последнего – вот мой выбор, - я всё-таки принял бокал, - Если не за фюрера, то за немецкий народ.
- Мне бы такую храбрость, - грустно улыбнулся Монке, - Но боюсь, то, к чему она вас приведёт, не сильно отличается от самоубийства, мой друг. Вера в фюрера и немецкий народ – это прекрасно, но признайтесь самому себе, вас посещали мысли о Германии без национал-социализма?
Я растерялся. Ах, если бы Монке знал всю мою поднаготную, то явно не стал бы тратить время на пустые слова, и всё же сей каверзный вопрос требовал немедленного ответа.
- Иногда посещали, - честно ответил я, - Однако я не позволял им поработить моё сознание.
- А меня посещают всё чаще, - признался Монке, - Но, если Новой Германии и суждено существовать, то уже без нас, ибо мы будем с позором казнены, как преступники. Смерть – вот что ждёт нас всех. И если выбирать свою участь, я предпочту умереть без позора. Думаю, и вы тоже.
Бригаденфюрер открыл ящик стола и достал оттуда какую-то узкую деревянную шкатулку, открыл её, и я невольно вздрогнул, когда увидел, что лежало внутри.
- Ампулы с цианидом?
- Всё верно, герр фон Шварц, это именно они. Цианистый калий… При попадании в организм он блокирует клеточный фермент цитохром с-оксидазы, в результате чего клетки теряют способность усваивать кислород из крови, и организм погибает от внутритканевой гипоксии, - Монке извлёк из шкатулки одну ампулу, рассмотрел её в свете электрической лампы, после чего передал мне, - Не бойтесь, это не самая мучительная смерть. Более того, идеально подходит для такого эстета, как вы. Вы ведь не хотите застрелиться, чтобы ваш труп нашли в луже крови?
- Думаю, после смерти мне станет уже всё равно, в каком виде найдут моё тело, - я мрачно улыбнулся, - Даже если русские захотят над ним надругаться, мне уже будет совершенно безразлично.
- К сожалению, яд - это лучший подарок, что я могу вам сделать. Умрите, как мужчина, ведь вы истинный ариец, герр фон Шварц. Пусть над нами глумятся после смерти, но не при жизни.
Я замолчал. Маленькая ампула холодной тяжестью давила на мою ладонь. Такая крохотная вещица – и способна уничтожить целую жизнь. Невообразимо. Я согнул пальцы, прикрывая ампулу и таким образом давая понять, что принимаю «подарок» Монке. Кто знает, быть может, она и впрямь мне пригодится? Но только не сейчас. Прежде, чем умереть самому, я должен увидеть смерть Гитлера и крах этой чудовищной империи. Только тогда, когда я пойму, что всё, что я делал против нацистов, было не зря, душа моя останется спокойна. Это именно я, а не кто-то иной, в обход приказа Монке, велел 9-й армии двигаться совершенно в другую сторону, а если быть точным – в руки советских войск. Русские наголову разбили 9-ю армию. Таким образом, уже никто не мог сообщить фюреру и его приближенным, чей приказ они выполняли. Все только диву давались, как 9-я армия могла практически добровольно окружить себя кольцом врагов. Однако, этого мне было мало. Очевидность поражения германских войск нисколько не поспособствовала тому, чтобы Гитлер позаботился о простом народе. Чуть позже я лично слышал его слова, подобные тем, о которых упомянул Монке. Впрочем, не слышать их было невозможно: фюрер так громко орал, что бетонные стены бункера содрогались от его истерики куда больше, чем от шума снарядов снаружи.
- Все предатели! Все! - надрывным голосом кричал он, - Абсолютно все! И Геринг, подлая его душа, и даже Гиммлер! От него-то я этого не ожидал! И вы, продажные и бесполезные генералы! Я, в отличие от вас, не заканчивал военную Академию, но добился того, чего вам и не снилось! А у вас, значит, кишка тонка даже для того, чтобы элементарно выполнить приказ! Не ждите от меня жалости. Жалеть слабых – против природы. Сильные должны радоваться неудачам поверженных, посему я не пощажу ни одного предателя! Почему никто до сих пор не связался с Вейком? Он наша последняя надежда. И куда подевался группенфюрер Герман Фегелейн?
- Его нигде нет, мой фюрер, - раздался чей-то робкий голос. Возможно, это и был голос Монке – я, стоя за дверью, не различил.
Помимо меня, в коридоре собралось ещё достаточно любопытных офицеров; точнее, никто не хотел расходиться, когда Гитлер велел всем покинуть его кабинет и оставил у себя лишь Геббельса, Монке и двоих генералов.
- Найдите же Фегелейна, - снова гаркнул фюрер, - Если он покинул Бункер без моего дозволения, значит, он предал меня. Расстрелять его!
Дверь резко распахнулась, и я едва успел отскочить, чтоб не получить по лицу с размаху. Гитлер медленно вышел, и все расступились, освобождая ему дорогу. До чего же жалким он стал! Какой-то сгорбленный, с бледным, почти бескровным лицом, испещрённым тревожными морщинами. С момента нашей последней личной встречи я запомнил его совершенно другим – полным жизненных сил вождём, за которым было действительно не стыдно следовать. Однако служить этому сутулому неврастенику даже для вида я не имел ни малейшего желания, и едва сдержался, чтобы брезгливо не поморщиться, когда фюрер остановился подле меня и посмотрел на меня в упор.
- Фон Шварц, - Гитлер вдруг сменил гнев на милость и похлопал меня по плечу, как старого друга, - Я рад, что ты дожил до этого дня и по-прежнему остаёшься со мной. Пример истинной преданности. Пример настоящей беспощадности и отсутствия сострадания. Ты и разыщешь мне Фегелейна. Не каждый сможет убить того, кто так долго вызывал всеобщее доверие. Даже Монке не сможет. А ты – сможешь.
- Да, мой фюрер, - поставленным голосом отчеканил я.
Несмотря на открытые бои в городе, я был безумно рад возможности вновь выйти на улицу, ибо круглосуточное пребывание в подземелье и осознание обречённости, которое подобно эпидемии невольно охватило всех, кольцами змеи сдавили мою волю, затмевая способность трезво мыслить. И всё чаще хотелось воспользоваться раньше времени подарком Монке, таким притягательным в своём быстром, секундном, эффекте и простым в использовании. Порой, оставаясь наедине сам с собою, я даже вытаскивал из нагрудного кармана эту ампулу и подолгу рассматривал её, словно это был драгоценный камень, но потом снова убирал её обратно и зарекался даже вспоминать о ней. На улице, под бескрайним небом Берлина, я был уверен, это будет даваться мне легче, однако я ошибся, стоило мне только очутиться на поверхности. – Почти каждый дом был превращён в руины, а те, что сохранились – явно утратили всякие признаки наличия в них жизни: об этом слишком чётко говорили зияющие чёрные пустоты вместо окон, которые, возможно, выбивало взрывной волной при бомбёжке. Смерть повсюду. Всюду тела, и военных, и гражданских, среди которых нередко встречаются даже детские трупы с оторванными конечностями. Ужасающее зрелище. А сколько повешенных на фонарных столбах с позорными табличками на шее: «Я служил красным сволочам!» - видимо-невидимо! Я даже остановился напротив одного из таких трупов, и внутри меня всё содрогнулось при одной только мысли: «А ведь это вполне могу быть и я, стоит лишь нацистам разоблачить меня».
- Идёмте, герр оберфюрер! – поторопил меня один из сопровождавших меня солдат.
- Да, конечно…
Я побежал вперёд, чудом уворачиваясь от выстрелов русских снайперских винтовок, которые вдруг высунулись из пустых окон давно покинутых домов. Пулемётная очередь одного за другим сразила тех, кто сопровождал меня, и едва я запрокинул голову, чтобы понять, откуда стреляют, и наградить врага очередью ответных выстрелов, пуля угодила в меня самого. Я выронил оружие, моё тело медленно изогнулось грациозной дугой, а потом, как в замедленной съёмке, я стал падать спиной на запылённый асфальт Берлина. Моё измождённое, некогда столь красивое лицо выражало испуганное изумление, а потом я закрыл свой единственный целый глаз и, словно тряпичная кукла, плашмя упал наземь.
Не сразу я очнулся, и всё же возможность снова увидеть руины третьего Рейха мне представилась. Везде лежали трупы, разрывались снаряды, слышалась неразборчивая русская и немецкая речь. Янтарное марево заката затмила плотная завеса дыма, отчего небо выглядело ещё более угрожающим. Ветер рвал тучи дыма в гранатовые клочья, напоминавшие жилистые крылья Сатаны, они утекали за горизонт, но их сменяли всё новые и новые тучи дыма. Дым проникал везде: он опутывал мои запылённые волосы, впитывался в ткань оборванной формы, едко сочился через носоглотку в самую глубину моей души, где остались воспоминания о кожаном кресле в Гестапо, из которого я отдавал распоряжения, а затем, в тайне от подчинённых попивал дорогие напитки, которые хранил в сейфе за портретом Гитлера. Славные были времена. Тогда все боялись даже одного отстукивания моих шагов, когда я приближался к кому-либо в своих начищенных сапогах и со сверкающим черепом на фуражке. Теперь же судьба бросила меня на самое дно, где гораздо медленнее дыхание, и где слишком громко каркает вороньё, готовое своими криками разорвать сердце на части, даже если оно и стальное, как у меня. Они словно вклиниваются внутрь и кричат, что я не человек. Как только что прошедший мимо меня русский офицер плюнул мне в лицо и изрёк на чистом немецком, без акцента: «ты не человек, ты нацист». А теперь ещё и птицы, напуганные отдаляющимися звуками выстрелов. – Русские войска удалялись. Опустошив этот квартал, они, наверняка, продвинулись ещё больше к сердцу Берлина. Наверное, они уже ближе, чем в километре, от бункера. Впрочем, я не имел ни малейшего представления о передвижениях русских, слишком бередили мне душу птицы. «Не человек». Наверное, я сам виноват, что никто меня таковым не считает. Но кем меня считали мои недоброжелатели, когда я был наивным запуганным юношей с внешностью кукольного мальчика? Правильно, совали мне в рот дохлых крыс и запирали в подвале. Потом я стал суровым тираном, выпустил когти для защиты, и это тоже почему-то никому не нравится. Если только Гитлеру, искренне считавшему, что Пример беспощадности – есть наилучший комплимент. Так каким же мне быть? Может это и есть мой удел – умирать среди развалин, отчаянно сжимать пальцами ростки пыльной травы, пробивавшейся сквозь трещины в асфальте, и быть бессильным даже для того, чтобы согнать с лица случайно севшую мне на нос муху? «Не человек».
Я скривился от саднящей боли в кровоточащей ране на животе, и едва нашёл в себе сил, чтобы зажать её рукой. Кровь сочилась меж трясущихся в предсмертной агонии пальцев, упорно не желая останавливаться. Я заплакал. Но слёз не было. Только плечи сотрясались в судороге. Чёрт подери, я стал слишком сентиментален. И всё она – приближающаяся смерть, которая может заставить за несколько секунд заново пережить целую жизнь. Смерть давно мечтала забрать меня в своё царство, но всякий раз терпела неудачи и вместо страстно желаемой души Дитриха фон Шварца получала лишь души других, кто умирал вместо меня. Но на что ей их жизни? Неужели я не понимал, что это явно бесполезная дань? Завладеть душой, которая не сможет гореть даже в аду – куда интереснее. И вот она неслышно идёт, шелестя ветхими складками своего чёрного облачения; мне казалось, что я даже слышу её голос, наполненный таинственным перешёптыванием северных ветров и сквозняком древних пещер. Я чувствовал, как бешено бьётся о ребра моё тяжёлое сердце. Как странно, что под действием смертного страха оно колотится всё сильнее, мужественно поддерживая жизнь. Но всё же ему придётся остановиться, и очень скоро. Его удары сочтены. Да, смерть, от которой я так часто ускользал, снова вернулась, чтобы найти меня. Глупые фантазии, подумал я, и всё-таки замер, чтоб лучше прислушаться.
- Папа! Папа! – и правда слышалось откуда-то неподалёку. Всё ближе и ближе.
Я нашёл в себе сил и повернул голову в ту сторону, откуда доносился крик, и шелестела от шагов выжженная трава.
По улице бежал босоногий мальчишка лет десяти от роду, растрёпанный, в изорванной одежде, явно осиротевший. Он подбегал к каждому солдату, вглядывался в их лица, явно надеясь не узнать ни в ком из них своего отца. Вот он склонился надо мной, всё ещё живым, и оторопел, когда я вдруг пронзил его своим пристальным взглядом. Похоже, мальчик сам не знал, что чувствует, глядя на белое, как полотно, лицо и пальцы, пытающиеся зажать кровавую рану на животе. В итоге мальчик нагнулся ко мне. Я схватил его за край одежды и притянул ближе.
- Достань ампулу из моего кармана, - моя судорожная хватка чуть ослабла, - Ампулу. И зажми её между моих зубов. Я не хочу умирать так мучительно.
Мальчик не нашёлся, что ответить… Моя просьба выбила его из колеи.
- Как твоё имя, мальчик, - спросил в итоге я, - И как зовут твоего отца? Быть может, я знаю, где он. А ты взамен на это убьёшь меня.
- Моего отца зовут Арнольд Зоммер, - слабым голосом ответил мальчуган, - А меня Мориц.
- Зоммер… Зоммер… А ты пробовал искать его в госпитале?
Первое, что пришло мне на ум, был госпиталь в Бункере, о котором мальчишка, естественно, знать не мог; и как только я это понял, то тут же пожалел о сказанном – ведь это будет означать, что Морицу надо показать дорогу, а я больше не в силах подняться. Более того, я уже почти готов принять свою смерть, а настроиться на это заново будет не так уж легко.
- В госпитале? Нет, не пробовал. А где госпиталь? – оживлённо спросил мальчишка.
- А ты хитёр, - я через силу улыбнулся, - Нет, даже не думай уговорить меня отправиться туда.
- Но почему вы хотите умереть, офицер? – удивился Мориц, - Разве смерть – это хорошо?
- Ты ещё слишком молод. Тебе не понять. А я уже слишком слаб. Ты ведь не потащишь меня на себе?
- Я позову на помощь, - предложил мальчик.
- А кто придёт? – скептически отозвался я, - Те, кто ещё может воевать, сейчас сражаются с русскими, а кто не может – либо такие же, как и ты, дети, либо сами больны и ослаблены. Иди к зданию рейхсканцелярии. Ты знаешь, где оно находится?
Мориц кивнул.
- Там ты найдёшь проход в подземный бункер. Охране скажешь, что тебя прислал оберфюрер Дитрих фон Шварц. Тебе понятно?
- Я никуда не пойду без вас, - в детском голосе проявилась настойчивость, - Прошу вас, не умирайте.
Я посмотрел на Морица чуть ли не с раздражением. И почему за меня опять что-то решают? Почему даже умереть мне не дадут спокойно? И всё же где-то в груди тёплым нектаром разлилось трепетное благоговение. – Неужели кому-то действительно нужно, чтобы я жил? Не уж то этот ребёнок и правда дорожит жизнью совсем незнакомого человека? Нельзя, ни в коем случае нельзя разбивать чистые идеалы этого мальчика, иначе в будущем он может стать таким же чудовищем, как и я. Нет, я не допущу, чтобы это дитя хотя бы раз в жизни выпустило когти и хладнокровно схватилось за оружие. Морщины на моём лбу разгладились, я снова попытался улыбнуться.
- Хорошо, Мориц. Зови на помощь.
- Я мигом, офицер!
Мальчишка на время покинул меня, а вернулся уже в сопровождении двух других мальчиков, своих ровесников, которые и помогли мне подняться на ноги и, закинув мои руки себе за плечи, потащили меня туда, куда я велел – в сторону рейхканцелярии. Чем ближе мы подступали к бункеру, тем сильнее я мечтал покончить с собой, лишь бы не возвращаться в это удушливое, пропитанное паникой и страхом, место. Однако силы покидали меня, взор стал постепенно застилать густой белый туман, и вот моя голова свесилась на плечо, а сознание покинуло обмякшее тело.
Когда я пришёл в себя, то с ужасом понял, что это ещё не конец. Переполненная больничная палата, полная крови и стонов. Ни огненных вспышек, ни выстрелов, только сплошные человеческие стенания. Одному солдату на живую ампутировали ногу, и шестеро санитаров в запачканных кровью белых халатах окружили его одного и держали силой, чтобы тот не дёргался и не вырывался. Кто-то еле слышно рыдал, глядя на забинтованный обрубок руки или ноги, а кто-то бился в конвульсиях, хватаясь за перебинтованную голову. Иные чувствовали себя лучше: они даже веселились и играли в карты, невзирая на просьбы медиков не мешать другим спать. Я по самочувствию был готов причислить себя больше ко вторым, нежели к первым: перебинтованная рана уже не тревожила; разве что садиться и вставать было больно, а в целом, я шёл на поправку с завидной быстротой.
30 апреля меня навестил Монке. Потерянный вид бригаденфюрера привлёк к себе внимание всех, кто находился в палате – с одного взгляда стало ясно, что тот явился сообщить нечто ужасное, нечто такое, во что невозможно поверить.
- Фюрер мёртв, - прогремел над мертвенной тишиной его странно отчуждённый голос, - взяв в рот и раскусив ампулу с ядом, он одновременно выстрелил в себя из пистолета. Ева тоже покончила с собой. Их трупы вынесли в сад рейхсканцелярии, облили бензином и сожгли. Таким образом, у нашего вождя не останется даже достойной могилы, но мы отомстим за его смерть и не допустим, чтобы Кейтель подписал акт о капитуляции Германии. Я взываю, чтобы после смерти фюрера наша верность ему не угасла.
Всех и каждого после этих слов обдало волной холодного пота. Фюрер мёртв. Как трудно думать. Ни с чем не сладишь, даже руки не слушаются. Я даже не сразу понял, что произошло именно то, чего я так долго ждал: Гитлер – покойник! «Пусть я буду гореть в аду рядом с тобой», - думал я, - «но я знаю, какая адская мука уготована тебе - вечно гореть бок о бок со мной в том же огне и видеть, что я вечно остаюсь равнодушен к тебе и твоим гнусным идеям.» Однако другие думали иначе. – Некоторые из солдат, что находились в палате, немедленно достали свои пистолеты и выстрелили себе в голову. Тела этих безумцев плавно съехали на подушку, оставляя за собой на белой стене сочный кровавый след от затылка.
- Вы уверены, что все хотите поступить также? – всё с той же безучастностью спросил Монке, - Гитлер мёртв, но война ещё не проиграна. С ним или без него мы построим то общество, о котором он мечтал. Вы можете делать всё, что хотите, но я призываю вас к обороне. Оберфюрер, - обратился он ко мне, - Вы со мной?
- Нет, - ответил я; теперь я имел почти полную свободу, чтобы говорить правду, - В мои планы входит эвакуация гражданского населения.
Монке явно не ожидал от меня подобных слов. От кого угодно, но только не от фон Шварца, не от этого чопорного до мозга костей национал-социалиста.
- Это масштабная операция, герр фон Шварц, - медленно заговорил он, - Не думаете же вы, что справитесь с этим в одиночку?
- Я с радостью помогу оберфюреру, - вызвался Арнольд Зоммер, сидевший неподалёку на своей койке и обнимавший запуганного Морица, которому стало явно не по себе от произошедшего на его глазах массового суицида, - Оберфюрер фон Шварц привёл ко мне моего сына. Кто знает, быть может, если бы не он, мы бы уже никогда и не встретились, поэтому мой долг – помочь ему.
- Для эвакуации нужен транспорт, много транспорта, - возразил Монке, - На котором ещё сложнее проехать незамеченными через позиции русских. Увы, этих красноармейцев слишком много, и мы, немцы, боюсь, не сможем отвлечь их всех на себя. Так что советую вам, оберфюрер, не рисковать напрасно.
- А вы разве не напрасно рискуете? – с вызовом спросил я, - Или же вам просто хочется умереть, как герою?
- Неслыханная дерзость…, - Монке поджал губы, растерявшись, как бы ответить достойно, - Лучше умереть, как герою, красиво пасть на поле боя, чем эвакуироваться, слинять, как жалкие крысы, а потом и вовсе капитулировать. Если до вас доберутся. А русские доберутся до вас. Неужели вы выбираете безоговорочную капитуляцию?
Я усмехнулся.
- У меня нет права выбора, герр бригаденфюрер, оно по-прежнему остаётся за Кейтелем.
- А если бы было?
- История не знает сослагательного наклонения, теперь я могу это сказать с уверенностью.
- А вы изворотливый, герр фон Шварц.
- Я знаю, - гордо ответил я, - Однажды мне уже сказал это один очень верный товарищ.
- Товарищ был явно проницателен, - заметил Монке.
- Само собой, ведь я говорю о хорошо знакомом вам Герхарде Ланде.
Монке чуть было не выругался. Такой дерзости он не ожидал даже от меня. Что же касается меня, я был спокоен, как удав и даже насмешливо улыбался уголком рта.
- Ланда – предатель! – вскричал бригаденфюрер, - Говоря о нём в положительном смысле, вы навлекаете и на себя подозрения в государственной измене.
- Неужели? – я откровенно засмеялся, - Знаете, что говорят? «Не судите о человеке по его друзьям: у Иуды они были безупречны» (с)
- Осталось только разобраться, кто из вас двоих – Иуда, - Монке прищурился, и ухмылка тут же сползла с моего лица: неужели бригаденфюрер обо всём догадался?
- По-моему, сейчас не самое подходящее время выяснять отношения, - извернулся я, - Вам так не кажется?
- Пожалуй, - опомнился Монке, - выздоравливайте и хорошенько подумайте над моими словами. И вы тоже, Зоммер.
Бригаденфюрер вышел, и как только дверь за ним закрылась, в палате все активно зашептались. Те, кто сохранил в себе здравый рассудок, обращались ко мне с просьбой передать их семьям записки и завещания, и я с радостью соглашался помочь им, зная, что те, вероятно, уже не увидятся со своими близкими. Они твёрдо решили оборонять Берлин под командованием Монке, ибо все боялись капитуляции и расправы мирового суда. Я, как ни странно, этого не боялся. Впрочем, ничего странного в этом нет: ампула с цианистым калием всё ещё оставалась нетронутой и тихо ждала своего часа в моём кармане. Однако для меня этот час ещё не настал. Я дал себе слово, что продержусь до конца, дольше, чем многие офицеры СС, обезумевшие от горя и тоже решившие свести счёты с жизнью; дольше, чем семейство Геббельсов, которые на следующий день после самоубийства фюрера тоже решили добровольно отдаться в руки смерти. Йозеф Геббельс и его жена Магда сами покончили с собой, предварительно отравив своих шестерых детей цианистым калием. При этом Магда Геббельс с совершенно спокойным лицом сказала своим малолетним детям: «Не пугайтесь, сейчас доктор сделает вам прививку, которую делают всем детям и солдатам, чтобы вы не заболели в этом сыром бункере». Когда дети под влиянием морфия впали в полусонное состояние, она сама каждому ребёнку вложила в рот раздавленную ампулу с цианистым калием. 1 мая в 21 час Геббельс застрелился, предварительно застрелив свою жену по её собственному требованию. 6 мая 1945 г. тела Геббельса и членов его семьи были опознаны одним из личных врачей Гитлера Вернером Хаазе.Таким образом, верхушка третьего Рейха рухнула, и сопротивляться капитуляции стало совершенно бессмысленно. К тому же, до обитателей бункера уже доходили вести о частичных капитуляциях: 2 мая 1945 года перед Советской армией капитулировал берлинский гарнизон под командованием Гельмута Вейдлинга; 5 мая перед американским генералом Д. Деверсом капитулировал генерал пехоты Ф. Шульц, командовавший группой армией «G», действовавшей в Баварии и Западной Австрии. Как гласили источники: «Перед гросс-адмиралом Дёницем, возглавившим остатки Третьего Рейха, стояла проблема: каким образом выйти из войны на максимально благоприятных для немцев условиях? Таковыми в немецких верхах считалась возможность капитулировать перед западными союзниками, в то же время продолжая сопротивление на Востоке до тех пор, пока на Запад не перейдут максимальное количество войск и мирного населения, а затем договориться с западными странами о сохранении в том или ином виде германских государственных структур. Этим и объясняется серия частичных капитуляций на Западе при продолжении отчаянного сопротивления на Востоке.» (с)
Всё это послужило почвой к окончательной и безоговорочной капитуляции. 8 мая в 22:43 по центральноевропейскому времени в берлинском предместье Карлсхорст генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель подписал тот самый Акт, который подтвердил время прекращения огня — 8 мая в 23:01 по центральноевропейскому времени. Монке, который всё это время пытался отвлечь русских на себя, чтобы мне было проще переправлять из города людей, позже присоединился ко мне, но как только мы повели оставшихся в живых солдат через Потсдамскую площадь, красноармейцы окружили нас кольцом. Стрелять в нас русские не стали, так как было объявлено о прекращении огня, однако плена не избежать было никому. Каждого ждал беспощадный Нюрнбергский процесс, который был назначен на ноябрь 1945 года.
…Меня небрежно толкнули в камеру. Как и всякий раз, пытаясь урвать у природы ещё хоть немного сил, чтобы пошевелиться, я опёрся ладонями на каменный пол и еле-еле встал на четвереньки. Мои руки дрожали от напряжения, а струи крови с моего тела, просачиваясь через одежду, моментально образовали на полу мокрую лужу. Оказывается, русские тоже умеют пытать и избивать. Отдышавшись, я на миг оторвал руки от пола, чтобы стоять только на одних коленках, но у меня закружилась голова, и я снова принял прежнее положение, согнувшись на четвереньках и тяжело дыша. Я быстро отвернулся, выплюнул добрую порцию крови, сочившейся прямо изо рта и обагрившей мне подбородок, затем повторил попытку привстать. На сей раз, это действие далось мне легче, хотя меня по-прежнему сильно шатало. Я устремил беспомощный взор к маленькому зарешёченному окошку под потолком, и последний яркий луч заходящего солнца озарил янтарём мои слипшиеся ресницы. Я уже не плакал. Мрачное веселье в итоге сменило щемящее чувство обречённости. И в самом деле, самое худшее – позади, а впереди только суд и расправа, ну и полгода в одиночной камере без возможности общения с тем же Монке и другими бывшими соратниками. Одно лишь меня по-прежнему огорчало – нацистскую форму пришлось сменить на тюремную робу, а я так и не вытащил из кармана ампулу с цианистым калием. Глупец! Одна секунда – и со всем этим было бы покончено, а теперь придётся ждать, когда это сделают исполнители приговора, который, без сомнения меня ждёт, как и всех остальных нацистских преступников.
Я всё ещё продолжал изучать крохотный кусочек неба, перечёркнутого прутьями решётки. Свет с улицы освещал небольшой участок пола, вписываясь в грубые очертания зарешеченного квадратного окошка. Это небо, осыпанное победными салютами, казалось таким далёким… Настолько далёким, что у меня даже вылетело из головы: это и моя победа тоже. Но кто теперь вступится за меня? Кому известно о благородной деятельности Вернера Хилдебранда? Разве что членам общества «Ястреб», однако им по-прежнему неведомо, что их предводитель на самом деле являлся Дитрихом фон Шварцем, офицером СС. Более того, встаёт вопрос о том: захотят ли они помочь мне, если узнают такую правду? Все люди настолько ненадёжные… Исключения – разве что Герхард и Марк. Но что может Герхард, сам находясь на положении нелегала? Более того, ему всю жизнь придётся скрываться под чужим именем, ведь у него тоже есть нацистское прошлое. Последняя надежда на Марка – но и он ничем не поможет, так как уже давно покинул «Ястреб», а потому и не сможет доказать мою принадлежность к этому обществу. Всё тщетно…
МАРК.
Фото Дитриха, также как и фото других пленных эсэсовцев, было напечатано сразу в нескольких немецких газетах, и одна из них за завтраком попала в руки Элеонор Шмидт. Рядом с нею за столом сидела её 16-летняя дочь Эстэр, с которой их разлучила война, и с которой они всё-таки встретились. Адрес проживания Эстэр ей прислал Дитрих ещё вначале 1945 года, но тогда, находясь во Франции, Элеонор не решалась написать дочери письмо, так как почту могли перехватить, а это поставило бы под угрозу всё существование «Ястреба». Женщину утешало лишь то, что дочь жива, и что, по словам Хилдебранда она «в безопасном месте», и лишь по окончанию войны члены «Ястреба» позволили себе выйти из тени и даже вернуться в Германию. Амели Вендэль не пожелала больше продолжать дело мужа, продала обувную фабрику и на вырученные деньги купила себе молочную ферму в Баварии, куда с радостью пристроила работать всех выходцев из общества «Ястреб». Ферма, единение с природой – это, по мнению Амели, как раз то, что нужно несчастным людям, обездоленным войной. И впрямь, глядя на всю эту благодать, было достаточно легко не думать о руинах, задымлённых улицах и многомиллионных смертях. Посреди пронизанных спокойствием пастбищ стоял голубой дом с серой крышей, с террасой спереди и с холмом позади – дом, где в любое время года и в любой час пахло цветущей липой и летними сумерками. За деревянной околицей раскинулась чуть всхолмлённая равнина, зелёная, точно изумруд, и усеянная множеством чёрно-белых пятнистых комочков. Если подойти ближе, то можно разглядеть, что это коровы. Вдалеке, за волнистой линией холмов виднеются каменистые склоны Баварских Альп с заснеженными вершинами, окутанные в голубоватую дымку. Благодать!
Это памятное утро ничем не отличалось от других. В дом вошли супруги Циммерманы, беззаботные и весёлые, небрежно стряхивавшие с одежды приставшие сухие соломинки – всем стало ясно, что они занимались любовью в амбаре, где хранилось сено, и Амели, всегда такая строгая, невольно улыбнулась, глядя на них.
- Похоже, вы решили наконец-то отметить свой медовый месяц?
- А то? – рассмеялись супруги, - Не в лагере смерти же его отмечать?
- Интересно, как там наша Стефана? – грустно вздохнула Элеонор, передавая дочери глиняный кувшин со свеженадоенным молоком, - Герр Хилдебранд сказал нам, что она в Аргентине, но лично я до сих пор не могу понять, как она могла выйти замуж за этого нациста Ланду. Герр Хилдебранд так её любил…
Женщина запнулась, затем поймала на себе спокойный, задумчивый взгляд Амели, так славно олицетворявший её манеру держаться. Амели была невысокой шатенкой, с несколько неряшливыми кудрями до плеч, которые, впрочем, никому не казались неопрятными, а даже напротив – придавали её серьёзному лицу некоторый игривый шарм.
- Я думаю, - сказала Амели, - у герра Хилдебранда на всё были свои причины, и он никогда бы не стал что-либо делать вопреки решению Стефаны. Значит, Стефана так захотела. Надеюсь, она счастлива в Аргентине, а если она захочет нам написать – я думаю, она это сделает, ведь больше мы ни от кого не таимся.
- Значит, она не хочет нам писать? – Элеонор сокрушённо вздохнула, - Это так понимать?
- Значит не хочет, - подтвердила фрау Циммерманн, - Но меня больше волнует другое – почему герр Хилдебранд нам не пишет? Неужели его нет в живых?
- Это верно, - деловым тоном произнёс Герберт Грюнвальд, надвигая на кончик носа свои круглые очки, - Я думаю, его следует разыскать. Мы не можем оставаться равнодушными к судьбе человека, благодаря которому мы все сейчас сидим за этим столом.
Слова Грюнвальда были встречены с одобрением, одна лишь Амели, казалось бы, никак не прореагировала. Вот уже какой год она хотела одного – вернуть Альбрехта, чтобы он неожиданно приехал, переступил через порог, отшвырнул чемодан и крепко обнял её, не произнося ни слова, оглушенный счастьем. Но Альбрехта не стало. Вернер Хилдебранд, тот, кто пришёл после Альбрехта, долго не мог завоевать её симпатию, лишь по одной причине: он – не Альбрехт. Но в итоге общее дело сплотило их чуть ли не братскими узами, а теперь… он тоже пропал. Скорее всего, он также убит нацистами, иначе бы он объявился. В таком случае, лучше она не узнает о его смерти и будет тешить себя мыслями, что хотя бы он – выжил. Решено, она не позволит своим друзьям развивать эту тему и дальше.
- Элеонор, проверь почтовый ящик, - спокойно заговорила она, в надежде, что новости о расправах над нацистами воодушевят всех и отвлекут от болезненного напоминания о Вернере.
Однако не тут-то было. – Через 2 минуты Элеонор ворвалась в дом, с таким видом, будто ей чудом удалось удрать от разъярённого быка, и, не говоря ни слова, швырнула на стол раскрытую газету с опубликованными в ней фотографиями нацистских преступников. Все сидевшие за столом, распираемые любопытством, метнулись к газете, и сию же секунду террасу огласил шумный вздох всеобщего изумления.
Вернера Хилдебранда, темноволосого, с чёрной повязкой на месте отсутствовавшего глаза, бледнолицего и сурового, сложно было с кем-либо перепутать. Разница лишь в том, что на этой фотографии он почему-то вдруг в нацистской форме, и имя под фото совсем иное – Дитрих фон Шварц.
- «Национальный Верховный трибунал Польши в Кракове признал фон Шварца виновным в убийстве десятков тысяч людей», - прочитала вслух Элеонор, в то время, как мужчины подхватывали теряющую сознание Амели.
- Что с ней?
Все отвлеклись от газеты, женщины бросились копошиться в аптечке в поисках раствора аммиака, который привёл бы её в себя.
- Дитрих фон Шварц, - пояснил Грюнвальд, - Вроде бы, именно так звали того нациста, что искал гробницу Тамерлана. Альбрехт Вендэль, покойный муж Амели, внедрился к нему в команду и больше не вернулся. Представьте себе, как непросто поверить, что именно он решил продолжить дело Альбрехта.
- Да он нацистский крот, - с ненавистью выкрикнул кто-то, - Крыса!- Он помог мне найти дочь, - вступилась Элеонор, - Да и среди вас он никого не подвёл! Опомнитесь!
- Никого не подвёл? А как же Альбрехт? Не думаю, что фон Шварц был с ним заодно, раз он погиб!
Амели понемногу пришла в себя. Она всё смотрела невидящим взглядом на свои худые бескровные руки, пытаясь запрятать в дальний уголок памяти ещё и эту, новую, боль - позднее надо будет извлечь её на свет, и обдумать, и стерпеть: тот, кому она всей душой доверяла, оказался убийцей её любимого мужа. Как же так?
Элеонор взяла свои слова обратно:- Впрочем… и правда подозрительно. А вдруг он собирался в итоге нас всех сдать нацистам?- Крыса! – Руперт Циимерманн не сдержался и плюнул прямо в фотографию Дитриха, человека, благодаря, быть может, которому он ещё жив.- Чтоб он сдох как можно скорее! – подхватила его супруга.Так, в один момент, весь «Ястреб» возненавидел того, на кого они буквально молились. Они бы и не подумали его спасать, если бы вечером того же дня на горизонте не показался мой автомобиль.
Время полёта казалось мне пыткой, как и дорога к ферме, но вот и скотные дворы, амбары и сараи, яркая зелень лугов, пестреющих лютиками и ромашками… Чумазые дети работников, гоняющие кур и гусей. Запах нагретых на солнце деревянных домов. Элеонор Шмидт стоит на крыльце, изумлённо раскрыла рот, засмеялась, подзывая детей.
Вышла Амели посмотреть, что за шум, пробежала по пыльной дорожке от крыльца к воротам и увидела меня.
- Ты один? – удивилась женщина. Голос её звучал настороженно.- Да, - холодно ответил я.Амели провела меня в дом. Стол она накрывать не стала – слишком хорошо она помнила, к кому я держался ближе всего. К тому, чьё имя отныне считала проклятым.
Я осмотрелся… Да, мне, как обычно, здесь не рады. Я так и не прижился в «Ястребе» - нелюдимый, молчаливой тенью следующий за Хилдебрандом, сторонящийся общих праздников. Про меня говорили всякое, и даже считали тайно постриженным монахом и беглым потомком Романовых. Ни то, ни другое правдой не было, конечно же. Но меня не любили и не доверяли мне. А теперь, когда ястребцы узнали о второй жизни их былого предводителя, то и подавно.
- Я так понял, что все уже в курсе последних событий, - не утруждая себя демонстрацией хороших манер, начал я, - и, как могу судить, предпринимать ничего вы не намерены. Так?
Амели, успевшая взять себя в руки – я, видать, изменился, и стал еще более несимпатичным, на ее взгляд – властный и нагло держащийся, - сложила руки на груди, чтоб скрыть нервную дрожь.
- Моего мужа убил он?
- Ах, вот оно что… Нет, твой муж лишил глаза Дитриха. Но возмездие понес он от руки другого человека. Достойнейшего, должен заметить. Еще вопросы?
- Значит, по-твоему, убийцы и чудовища – достойные люди? – голос вдовы Вендэль дрожал от гнева.
- По-моему, для философских дискуссий у меня есть более приятные собеседники. Мне нужны документы из твоего сейфа, часть доказательств в пользу Вернера я смог сохранить сам, но часть осталась у тебя. Он слишком доверял такому мусору, как вы, - я кивнул на заплеванную газету. Мне хотелось избить того, кто это сделал… После всего, после всех благих дел Дитриха такова их благодарность? Тысячу раз прав в отношении них Герт, тысячу раз!
- Это двуличное чудовище убило моего мужа, и многих невинных людей…
- Он рисковал ради вас шкурой, он жертвовал своим временем, силами, деньгами! Неблагодарная! – я едва не шипел, как змей.
- Я ничего никому не расскажу. И никто из нас. Мы не знаем его истинных намерений, а то, что он чудовище – доказано. Убирайся, или я спущу на тебя собаку! – вскрикнула Амели. На ее глаза наворачивались слезы.
Я поморщился и, встав со стула, брезгливо отряхнул рукава пиджака.
- Это твое последнее слово? Что ж, тогда я напоследок кое-что расскажу. Ты же празднуешь Пурим?
Неожиданность вопроса повергла Вендэль в ступор, а ее сотоварищи перестали таиться и высыпали в прихожую.
- Так вот, - заложив руки за спину вкрадчиво начал я, - когда защищаешь то, что любишь больше жизни, идешь на любой риск и плюешь на любую мораль. Я не раз переступал через законы – писанные и нет, ради дорогих мне людей. Как Эсфирь. Похож? – я усмехнулся, - нарушив все правила придворного этикета простая наложница, пользуясь красотой и умом, убеждает царя помиловать ее народ, позволить ему – народу, еврейскому народу, к слову, - защищаться. Просто наложница, но она утопила врагов в их же собственной крови, не замарав своих рук. Героиня, верно? Так вот. Пурим… Вы свой выбор сделали, все, что вы оставили мне – праздновать мой Пурим. Даю время до вечера. Если ваше решение не изменится, документы не будут переданы моему секретарю, а вы не согласитесь дать показания, - условные виселицы заскрипят под весом ваших трупов. Я все сказал!
Резко развернувшись, я вышел. Меня трясло от ярости, какие неблагодарные и подлые твари! Ёсида едва успел открыть передо мной дверь автомобиля. Прочтя по моему лицу всё, что произошло, он нехорошо усмехнулся.
- Вечером заедешь сюда, - предельно простые фразы, обоим мешал языковой барьер, - если откажутся… Тогда убеди их.
- Хай, - хрипло каркнул японец.
Ёсида Ватанабэ был невысоким, коренастым японцем лет 40-45, с изуродованным шрамом лицом, и всего тремя пальцами на левой руке. Пугающая внешность азиата вполне соответствовала его натуре. Потомок старинного клана крадущихся, направленный отцом в Европу с целью изучения местной культуры, он не вернулся на родину с началом войны. Шиноби было интересно, как будут драться большеносые варвары – а заодно и обучиться местным методам. Ёсида любил любое оружие.
Впрочем, не только стремление узнать больше нового и полезного для своего клана держало его в растерзанной Европе – здесь, вдали от старших, он безнаказанно мог удовлетворить свою страсть. Еще в юности его оскорбила дочь английского посла – светловолосая девочка отказалась играть с ним, назвала обезьяньим сыном… Он запомнил. Европа, где он жил, была богата на таких девушек, а вдалеке от старейшин он мог не сдерживать своей ненависти.
Когда по всей Франции стали находить истерзанные трупы светловолосых девушек, власти встали на уши – несчастных расчленяли заживо, а из их внутренностей устраивали сложные, похожие на икебану, композиции. Спустя некоторое время следователи вышли на след маниака, им даже удалось арестовать Ёсиду. Но я, известный французский аристократ, заинтересовался судьбой убийцы. Не секрет, что я всей душой ненавидел Барбару, по сути из-за которой Дитрих лишился глаза.
Я испытал чисто человеческую симпатию к пойманному японцу, и, наняв самого лучшего адвоката, смог доказать его невиновность – чудо, не иначе.
Освобожденный Ватанабэ пришел поблагодарить меня, ведь не только его жизнь, а честь клана были под угрозой.
Следуя одному ему ведомым законам чести, он остался при мне на правах телохранителя и всегда был готов продемонстрировать мастерство шиноби.
Разумеется, Амели и остальные отказались добровольно давать показания.
- Киссама, - выругался наловчившийся по-японски я, отпустив секретаря, - Ёсида!
Наутро, Амели решила на всякий случай уничтожить все доказательства антинацистской деятельности Хилдебранда. Документы, печати, накладные – все, что говорило об участии в «Ястребе» того, кто был Дитрихом фон Шварцем.
Открыв кабинет – у нее одной был ключ, она подошла к сейфу. Несложный код она набирала не думая – даты рождения и смерти Альбрехта и их свадьбы. Однако вместо коробки с бумагами внутри железного ящика она обнаружила лишь небольшой конверт.
«Гниющему трупу подобно
Неблагодарное сердце.
Так же смердит!»
Лежало внутри конверта.
Амели завизжала и потеряла сознание… Ей стало невероятно страшно – кто мог сделать такое!??
Вскоре, когда она пришла в себя, ей сообщили не менее неприятную новость: племянник Циммерманов и Эстер исчезли этой ночью. Никто ничего не слышал, даже собаки не лаяли…
- Документы похищены. Мы должны пожаловаться в полицию! Этот пособник нацистских сволочей не может…
В это время в открытое окошко влетел голубь, к лапкам птицы был привязан небольшой свёрток.
Когда сизаря поймали, и открыли послание, комната снова наполнилась женским визгом – аккуратный девичий пальчик и локон волос юного Циммермана, с запиской:
«Там, где надо, молчит,
И молвит только по делу –
Мудрец долгожитель.»- Да что же он такое!!!
- Мы должны рассказать о деятельности Хилдебранда, - Грюнвальд взял себя в руки, - Эсфири терять нечего, явно. А мы все заслужили мирной жизни. Надеюсь, у них стерильные инструменты…
Остальные вынуждены были согласиться.
- Мистер Тэйлор, - мягко улыбнулся я серьёзному англичанину, сидевшему в кресле за большим столом в своём обитом деревянными панелями кабинете, - вас порекомендовал мой дядя, как лучшего следователя. У меня есть доказательства, что двое из военных преступников на самом деле – герои, тайно сражавшиеся с Гитлером. Один был наказан за свои дела. Второй вынужден скрыться на время. Они действовали по своей совести, лишь для прикрытия исполняя приказы преступного командования. Вот бумаги, адреса и имена свидетелей – членов антинацистского общества «Ястреб», помогавшего евреям. Я сам помогал лидеру – Вернеру Хилдебранду, обвиняемому под именем Дитриха фон Шварца. Так же я прошу реабилитации для Герхарда Ланды – есть свидетельства, он прикрывал деятельность Хилдебранда, будучи на посту оберфюрера, и даже был женат на беглой узнице из 4-го отряда. Она потом эмигрировала, но не суть. Возьмётесь?
Англичанин улыбнулся. Сумму вознаграждения я обещал весьма и весьма достойную.
- Хорошо, месье де Нуар. Я возьмусь за это дело.
На том мы пожали друг другу руки, и я вернулся домой, строго-настрого приказав Ёсиде ежедневно отчитываться обо всём по телефону.
ДИТРИХ.
- Имена! – гаркнул следователь, и очередной удар обрушился на и без того исполосованную ударами солдатского ремня мою спину. Я лишь издал лихорадочный вздох и вздрогнул всем телом, чувствуя, что ещё немного – и силы покинут меня. Невольно вспоминался Герхард. Интересно, как он всё это вынес и при этом не выдал меня нацистам? Нет же, Герхарду было во много раз хуже. Мало того, что приходилось терпеть удары не кого-либо, а мои, так ещё и невыносимое искушение избежать наказания, возможность остаться в живых, взамен на которую Герхард всё равно выбрал спасти меня. Только сейчас я всерьёз задумался, а смог бы я сам поступить точно также ради Герта? Впрочем, ответ на этот вопрос пришёл незамедлительно: смог бы, и признался бы во всём ещё в самом начале допроса, лишь бы не подвергаться этим мучительным пыткам, а получить свою пулю в голову и с чистой совестью отправиться в мир иной. Сейчас, однако, ситуация не позволяла прибегнуть к такому решению: никто вовсе не собирался убивать меня, во всяком случае, до суда, из меня лишь пытались вытянуть информацию о других нацистах, которые, предчувствуя исход войны, могли эмигрировать по поддельным документам в другие страны и таким образом укрыться от наказания. Я смог назвать им лишь три имени, которые были известны мне, и всё же меня так и не оставили в покое.
- Имена! – снова прогремел властный голос, и я опять вздрогнул, забился, как птаха в клетке и лишь потом осознал, что на сей раз рука следователя не взвилась в воздух, подавая конвоиру знак нанести очередной удар. Следователь направился к двери – судя по всему, кто-то постучал в неё - и вышел в коридор. Несколько минут он с кем-то разговаривал – увы, я не слышал этого разговора – а затем вернулся и неожиданно сообщил:
- Одевайся, фон Шварц. Тебя вызывают на другой допрос. Его будет вести господин Тэйлор, следователь из Великобритании.
Я вскинул на него полный ужаса взгляд. Неужели Крамер настолько отчаялся меня допрашивать, что в итоге решил прибегнуть к помощи англичанина? Однако, поймав мой взор, Крамер лишь снисходительно улыбнулся:
- Считай, что тебе крупно повезло, нацист, хотя бы потому, что допрос обещали проводить без пристрастия.
Что ж, хотя бы это радовало. Я оделся, и под охраной меня повели в комнату, где меня должен был ожидать Тэйлор. Неизвестность угнетала, но, даже гремя наручниками, натиравшими запястья до крови, я вошёл в очередную комнату допроса с высоко поднятой головой. «Должно быть, истинный аристократ», - наверняка подумал про себя Тэйлор, как только увидел меня. Сам он, седовласый, но ещё отнюдь не дряхлый, когда-то был лакеем при одном знатном господине, часто вертелся в высших кругах и с первого взгляда мог отличить человека благородного происхождения от простолюдина. Нельзя сказать, что этот факт поспособствовал его симпатии ко мне, однако заговорил он со мной вежливо, совершенно не в той беспринципной манере, которая являлась бессменной визитной карточкой Крамера.
- Садитесь, герр фон Шварц, прошу вас, - совсем беззлобно произнёс он.
Я повиновался. Дождавшись, пока конвоиры выйдут за дверь, Тэйлор снова заговорил:
- Что ж, самое время представиться. Меня зовут Алестер Тэйлор, отныне я буду вести следствие по вашему делу. Поскольку я не отношу себя к любителям применять пытку, в отличие от тех, кто допрашивал вас ранее, в ваших же интересах говорить мне правду и только правду. Помните, что любое сказанное вами слово может быть использовано против вас, а за дачу заведомо ложных показаний вы понесёте ответственность.
- И права на адвоката я, конечно же, не имею? – я опустил голову, - Так понимать?
- Хороший следователь, как известно – лучше двух адвокатов, - нескромно заявил Тэйлор, - Впрочем, ближе к делу. Первый вопрос: вам о чём-нибудь говорит название «Ястреб»?
Я встрепенулся и резко выпрямился. Что-что он только что сказал? «Ястреб»? Откуда этот английский следователь знает о нашем тайном обществе? И всё же нельзя было медлить с ответом, ибо я, как никто другой, знал наверняка: не только слово, но и молчание может быть также использовано против меня.
- «Ястреб» - это тайное антинацистское общество, основанное Джозефом Майном в 1938 году. Позже Майн был убит нацистами.
- Верно, - кивнул Тэйлор, - Но кто же возглавил это общество после смерти Джозефа Майна?
- Альбрехт Вендэль. Он погиб в России, в начале 1942 года.
- И это верно…
Тэйлор закурил трубку. Почему он замолчал? Впрочем, я был в некоторой степени благодарен ему за эти пару минут тишины – достаточное количество времени, чтобы понять следующее: люди из «Ястреба» вовсе не забыли меня. Иначе, с какой стати следователь решил задать мне именно эти вопросы? Со всей ясностью осознав это, я едва не задохнулся от переполнившего меня счастья: стало быть, я кому-то нужен, более того, кто-то готов рисковать всем на свете, лишь бы вызволить меня отсюда. Надежда. Спасительная надежда, о которой я и думать забыл, уже какую неделю моля Господа лишь о лёгкой, безболезненной смерти. Нет уж, теперь я ни за что не упущу свой шанс, я схвачу свою надежду за самое горло и не ослаблю хватку даже под дулом пистолета. О чём бы Тэйлор не спросил меня, я не стану скрывать правду. Впрочем, следующий вопрос следователя оказался с подвохом:
- Что ж… Тогда расскажите мне поподробнее о смерти Альбрехта Вендэля, а заодно – о человеке, который возглавил общество после него.
- Я охотно расскажу вам об этом, герр следователь. Дело в том, что после смерти Вендэля общество «Ястреб» возглавил я, однако мои соратники знают меня под именем Веренера Хилдебранда – именно так я им и представился.
- Любопытно, - задумчиво протянул Тэйлор, - Почему же вы скрыли от них, что служили в Гестапо?
- Я боялся, что мне не поверят. Видите ли, врут тем, кому опасно говорить правду. Вот лично вы, окажись вы на месте любого из них, доверили бы свою жизнь на поруки оберфюрера СС?
- Нет, - честно признался следователь, - Я бы старался держаться от вас как можно дальше. Однако вы так и не рассказали, как умер Альбрехт Вендэль?
- Его убил Герхард Ланда. В настоящее время он пропал без вести, но в 1942 году он был моим сослуживцем и выстрелил в Вендэля, когда тот лишал меня левого глаза.
Словно в подтверждение своих слов я указал на чёрную повязку, что вот уже не первый год прикрывала мою пустую глазницу. Тэйлор понимающе кивнул, однако следующий его вопрос уже не содержал ни нотки сочувственной интонации.
- Герхард Ланда был национал-социалистом? И он спас вас, так? А Вендэль напал на вас, как на нациста. Так? Стало быть, на тот момент вы с Вендэлем не были единомышленниками?
- Нет. Не были.
- В таком случае, мне не ясна причина, по которой вы решили переметнуться к антинацистам.
- Считайте, что в определённый момент ко мне пришло озарение, - не допускающим возражений тоном ответил я: уж чего я точно не позволю Тэйлору, так это копания в моей личной жизни. К счастью, Тэйлор оказался из тех людей, кому не приходится повторять дважды. Заметив огонь, внезапно вспыхнувший в моём взгляде, он сразу же перешёл к следующему вопросу:
- Хорошо, допустим, это очень личная причина. Я не буду настаивать… Тогда приступим к обсуждению непосредственно самого «Ястреба», - Он открыл коричневый блокнот, в котором, как понял я по его мелкому почерку, значился целый список каких-то фамилий, - Хелен Шульц. Вам знакомо это имя? Если да, то расскажите мне о ней.
Хелен Шульц. Воображение тут же нарисовало перед моим взором молодую девушку с густой копной чёрных вьющихся волос, что всегда смущённо опускала пышные ресницы, стоило нам столкнуться нос к носу. На данный момент ей было 20 лет, а свою семью она потеряла ещё в 1942 году, когда из Варшавского гетто около 300 тысяч евреев было вывезено в Треблинку. Самой Хелен удалось избежать этой участи: она спряталась там, где ни одному эсэсовцу и в голову не пришло бы её искать – в канализации. В антинацистское общество «Ястреб» она попала гораздо позже, во второй половине 1943 года: я лично спас её от двух немецких солдат, что решили от души поразвлечься с беспомощной девушкой, которой некому пожаловаться в этом совершенно чуждом и враждебном для неё мире… Подвыпившие рядовые были немедленно застрелены из револьвера, замертво упали на землю прямо в расстёгнутых шинелях, а Хелен, воспользовавшись моментом, бросилась наутёк. Возможно, я и не догнал бы её, если бы девушка не напоролась на тупик в виде глухой кирпичной стены. Выхода на тот момент у неё не оставалось, лишь кричать, однако я, приблизившись к ней, звонко ударил девушку по лицу.
- Молчать! – приказал я тогда, - Понимаю, ты напугана. И всё же я не причиню тебе вреда.
Хелен замолчала. Щека горела от удара, а сердце билось подобно беспокойной птице. И всё же ей нечего было терять…
- Вы УЖЕ меня ударили, - дерзко заявила она, - Почему я должна вам верить?
- Потому что я спас вас, - спокойно ответил я. В иной ситуации я не оставил бы такой тон по отношению ко мне безнаказанным, однако сейчас негоже было вскидываться коброй – так или иначе моим долгом было помогать таким, как Хелен, - Кстати, меня зовут Вернер Хилдебранд, а вас?
- Хелен Шульц, - представилась молодая незнакомка, - Однако я – не самая лучшая компания, с которой можно провести вечер в Берлине. Спешу сообщить вам, что я – еврейка.
- А я – немец, - беспечным тоном подхватил я, - Приятно познакомиться. Пойдём со мной, тебе наверняка негде скоротать ночь.
Хелен была вынуждена пойти за мной, за этим странным одноглазым господином в длинном плаще, который, несмотря ни на что, оказался добр к ней. Она ждала от меня самых различных выходок, замирая в страхе всякий раз, когда я оборачивался к ней, чтобы задать какой-нибудь вопрос, и никак не могла предположить, что я приведу её на фабрику Вендэля, которая впоследствии и стала ей приютом. Там она познакомилась с теми, кто искренне проникся её судьбой и также сильно ненавидел нацистов. Казалось, радости её не было предела.
- Неужели в бушующем море нетерпимости всё-таки есть крохотный островок мира и понимания? – всё восторгалась она.
- Конечно есть, - с улыбкой отвечал я, - Нас мало, но мы есть.
… Да, я помнил Хелен Шульц. Безусловно, помнил. Почему бы не рассказать о ней следователю?
Тэйлор, похоже, оценил повествование – глаза его всё сильнее наполнялись тёплым умиротворением, пока он слушал мой рассказ, однако когда я закончил, следователь лишь безучастно кивнул и задал следующий вопрос:
- Теперь расскажите мне об… Элеонор Шмидт. Полагаю, это имя вам тоже знакомо?
- Да, оно мне знакомо, - согласился я и поведал Тэйлору всё, что знал об этой женщине, об этой славной труженице, что прониклась ко мне почти как к сыну.
Она долго болела.
- Герр Хилдебранд… Как хорошо, что вы пришли. Если вам не сложно, принесите мне чаю с лимоном. Очень хочется пить.
- Хорошо, фрау Шмидт, - ответил я.
На исхудалом лице её остались, кажется, одни глаза; кроткие, затуманенные, они тихо светились, выражая невысказанную повесть пережитых трагедий. Женщина, корчась от боли, присела на кровати и приняла чашку из моих рук.
- Спасибо, герр Хилдебранд. Вы очень добры. Ах, если бы все немцы были такими.
- Немцы, на самом деле, неплохой народ, фрау Шмидт. Гитлер – это всего лишь эпидемия, этим нужно переболеть, как гриппом.
- Весьма забавное сравнение, не находите?
- Я бы даже сказал – нелепое, но, увы, оно самое точное. Сильные люди не поддались этой эпидемии, но было и очень много слабых, тех, чей внутренний мир попросту опустошило поражение Германии в Первой Мировой войне. Им нужен был кто-то, кто скажет: «Немцы – лучшие!» Этим кем-то, к всеобщему несчастью, и оказался Адольф Гитлер.
- Вы очень рассудительны, Вернер, - Элеонор посмотрела на меня с опаской: не обидится ли герр Хилдебранд на фамильярное обращение по имени? Однако я промолчал. Элеонор продолжила: - Да, вы во всём правы. Однако это вряд ли вернёт мне мою дочь. Я даже не знаю, жива она или нет. Именно ради встречи с ней я настояла на том, чтобы Циммерманны помогли мне добраться до Берлина. Быть может, это крайне эгоистично с моей стороны, но одна бы я не добралась.
- Так значит, ваша дочь в Берлине? – задумчиво переспросил я, - Вам это точно известно?
- Сейчас мне неизвестно о ней ничего, но на тот момент, когда меня увезли в Собибор, она, моя Эстэр, училась в Берлине, в Кольморгенском лицее. Неделю назад ей исполнилось 14. …А быть может, так и не исполнилось.
- Вы рано отчаиваетесь, фрау Шмидт. Завтра же я посещу Кольморгенский лицей, найду вашу дочь и приведу её к вам.
Скорбное лицо Элеонор засияло, словно бы она выплыла из страшного сна, куда погрузилась, точно в омут: какое счастье наконец увидеть дочь! Однако на следующий день я был вынужден разочаровать её – в лицее мне сообщили, что никакая Эстэр Шмидт там не учится. Снова несчастная, точно потерпевшая крушение, Элеонор опять погрузилась на дно своего омута.
- Я опросил каждого, кто мог её знать, - с болью в голосе сообщил я, - Вплоть до её сверстниц, таких же 14-летних девочек. Странно, что никто из них даже не помнит её. Её словно бы стёрли из истории лицея.
- Стёрли…, - глухо отозвалась Элеонор, - Немудрено. Она же еврейка. Когда-нибудь нас всех сотрут с лица Земли. Спасибо, герр Хилдебранд, вы сделали всё, что могли.
Я встал и удалился. Нет, я сделал слишком мало, я непременно должен разыскать Эстэр, однако второй раз обнадёживать бедную Элеонор я точно не стану: слишком горестно смотреть, как меркнет огонёк надежды в её глазах. Лишь тогда, когда Эстэр будет найдена, я сообщу Элеонор о результатах, а пока – самое время заняться поисками.
Где же? Где может находиться на данный момент 14-летняя еврейская девочка? Вариантов очень много. В худшем случае, её, также, как и мать, могли направить в один из лагерей смерти, откуда беднягу уже не вызволить; в лучшем же случае – она могла примкнуть к какому-нибудь обществу единомышленников, похожему на «Ястреб».
Следователь, подперев кулаком щёку, внимательно слушал мой рассказ, и на глаза ему наворачивались слёзы, стоило ему вспомнить, как отчаянно противилась бедняга Эстэр давать показания. И на то, увы, были причины. Эстэр отправили туда же, куда и Стефану, и несчастной девочке пришлось пройти через те же круги ада, прежде чем я разыскал её. А это было совсем непросто. Я довольно-таки быстро предположил, что девочку вполне могли отправить туда же, куда и всех хорошеньких молодых девочек – в 4-ю группу, и даже поинтересовался у Стефаны, знакома ли ей некая Эстэр. Однако Стефана и Эстэр никогда не пересекались прежде, чтобы в последствии узнать друг друга. На тот момент, когда Стефану отправили в 4-й отряд, Элеонор всё ещё жила в Берлине, а Эстэр училась в лицее. Когда Элеонор забрали, девочка даже не была поставлена в известность об исчезновении матери. В один день её просто сняли с урока под предлогом, якобы директор лицея желает переговорить с ней по поводу её опозданий. Эстэр никогда не опаздывала на занятия, более того, всегда приходила заранее, и посему подобные слова насторожили девочку. И всё же она не могла перечить старшим и отправилась в кабинет директора. Коричневое фланелевое платьице с тесным воротником на пуговицах, свежевыглаженные банты на косах из белой тафты. Наряд не по возрасту, но что поделать? В лицее требуют форму. А так же не разрешают стричь волосы и красить губы… Однако, вопреки запретам, она их подкрашивала, как и ресницы, за что её нередко считали вульгарной, однако отличная учёба пресекала своим фактом всяческие попытки наставников придраться к ней.
Директор имел крайне напуганный вид. Ещё бы… Как он не грохнулся в обморок при виде наставленных на него двух револьверов – великая загадка. Нацисты, державшие у его виска эти самые револьверы, велели ему вызвать не только Эстэр, но и многих других детей, имевших «не арийское» происхождение. Эстэр никого из них не знала лично, хоть и частенько пересекалась с ними в коридорах. Ни на ком из них лица не было. Эсэсовцы же, напротив, бесчувственно ухмылялись. Один из них, тот, что носил фамилию Блюхер, выглядел до невозможности отвратительно. В добавок ко всему, от него неприятно воняло. Эстэр долго не могла определить, был ли это запах пота или дух изо рта. Впрочем, к несчастью своему, она получила возможность выяснить это. Как и стоило полагать, попытки подростка подражать взрослой женщине сыграли свою злую шутку. Да, именно он и стал первым, кто вторгся в её девственную плоть. Той ночью он нависал над ней, выпятив щетинистый подбородок, а запах, исходивший от этого типа, был всё также невыносим: это была дряная прокисшая похлёбка и застарелая грязь. По всей видимости, Блюхер был не из тех, кому по душе водные процедуры. Его потное от возбуждения лицо обрамляли слипшиеся сальные волосы, а грязные ногти болезненно впивались девочке в спину, когда он буквально терзал её на столе в своём кабинете. Вот он замер в блаженной эйфории, после чего плюхнулся своим пузатым телом прямо на измождённую Эстэр. Поняв, что они закончили, вошёл второй нацист и напомнил Блюхеру, что теперь его очередь. Тот неохотно встал. Оделся и пошёл к двери, окружённый облаком вони. Эстэр покорно развела ноги перед его сослуживцем. Она была слишком подавлена даже для того, чтобы расплакаться. И всё же, ошибочно считать, что данный инцидент полностью уничтожил её волю. Она пыталась бежать, и не раз, но каждый раз её находили и жестоко наказывали. И всё же, весной 1945 года, совсем незадолго до конца войны, бедняге удалось сбежать, спрятавшись в грузовике с постельным бельём, которое везли в прачечную. Именно в этот день я, искавший девочку уже в течение двух лет после того, как Элеонор поведала мне о дочери, мог бы наткнуться на неё, ибо как раз туда и направлялся в поисках Эстэр, но, увы, мы разминулись. Эстэр выпрыгнула из машины с бельём и спряталась за деревом на обочине как раз в тот момент, когда мой чёрный автомобиль проезжал по дороге в сторону ворот того жуткого места, заложницей которого она так долго была. И всё же, ещё рано было радоваться свободе. Теперь вставал другой вопрос – куда идти, чтоб не выдали или не прикончили?Эстэр углубилась в лес, не слишком далеко – чтобы не заблудиться, а ровно настолько, чтобы с обочины её никто не заметил. Корни деревьев под её ногами переплетались, словно лапы чудовищ. Споткнувшись об один из корней, она упала на землю. Подняться она уже не могла, так как повредила ногу, а силы вконец оставили её, так как минувшей ночью ей так и не дали выспаться похотливые нацисты. Тяжёлый сон сморил Эстэр буквально сразу, и только взошедшее на следующий день солнце заставило её вновь открыть глаза. Пятна света лежали на траве, и девочка, отвыкшая от свободы, только теперь ощутила её вкус и долго забавлялась с солнечными зайчиками. Затем она кралась меж деревьев, осторожно, как рысь, чувствуя голод, но не знала, как и где найти пищу. Когда бедняжку настигла гроза, она в ужасе упала в траву, зажимая уши руками. Страх грозы имел не случайную природу – в ту ночь, когда Блюхер лишил её невинности, как раз шла гроза, такая же беспощадная, как и сейчас. Впрочем, сейчас страшнее – совсем недалеко молния ударила в какое-то дерево, и оно полыхнуло, отчего в небе над ним повисло кровавое марево, как в день перед Страшным Судом. Ах, где же руки Христа, что разверзнут эту страшную пелену и подарят спасительный луч добра? Холодные струи дождя больно хлестали тело, и Эстэр дрожала, как загнанный в ловушку зверёк. Она уже думала, что замёрзнет насмерть, как вдруг чьи-то руки накрыли её чем-то тёплым. Девочка уже решила, что ей почудилось, так же как и любому умирающему мерещится шанс на спасение, и всё же нашла в себе сил, чтобы повернуть голову. Человек, что укрывал её плащом, не был одет в нацистскую форму, что успокаивало, однако вид его был настолько мрачен, что Эстэр невольно подумала: «уж лучше бы это был нацист».Никогда прежде ей не доводилось видеть людей, похожих на этого незнакомца. Его волосы и одежда были чёрными, как одеяние смерти, к тому же, повязка на одном глазу с раннего детства ассоциировалась у Эстэр со злодеями. И всё же моё лицо, а это был именно я, не было злым. Серьёзным, но не злым. Многим оно казалось даже красивым, впрочем Эстэр было явно не до рассуждений о красоте, особенно сейчас – когда лес вот-вот весь полыхнёт, как спичечный домик. Огонь распространялся вширь, и всё шире с каждой секундой. Яростные порывы ветра переносили пламя от дерева к дереву, и совсем скоро станет не выбраться. Мне тоже было страшно и, стоит заметить, даже страшнее, чем Эстэр. Она слишком продрогла, и её мысли были заняты лишь тем, как сильно ей хотелось укутаться в тёплый плед с чашкой имбирного чая…Ах, как давно она его не пила…
В тот же миг, как только Эстэр повернула голову в мою сторону, кто-то слюняво лизнул её в щёку. Это был Борг. Он был чистопородной немецкой овчаркой, обладал прекрасным чутьём и был просто отличным другом – единственным моим другом после отправки Герта в Швейцарию и эвакуации антинацистов во Францию. Именно он и нашёл следы Эстэр в лесу. Дело в том, что я, подавленный очередным разочарованием, что Эстэр не нашлась, случайно услышал разговор двух эсэсовцев, в котором один упрекал другого в том, что тот посмел упустить какую-то девчонку. Замерев у дверей, я вслушался внимательнее и услышал то, что хотел. Беглянку звали Эстэр. И хотя это имя довольно популярно среди женских еврейских имён, я почему-то с первой же секунды был уверен, что это именно она, но на всякий случай проник в архив, где отыскал список всех поступивших сюда за годы войны женщин. Среди них Эстэр было всего три, и одна из них носила фамилию Шмидт и по возрасту как раз соответствовала дочери Элеонор. Оставалось надеяться лишь на то, что сбежала именно она, а не другая её тёзка. Ведь вариант, что Эстэр Шмидт уже нет в живых, тоже не исключён.
Я вернулся в машину, где меня терпеливо ждал Борг, которого я всюду брал с собой в длительные поездки. Дело в том, что пёс не признавал чужаков, и найти кого-то, кто присматривал бы за ним, пока я в отъезде, было совсем непросто. В машине я сменил военную форму на повседневный костюм и извлёк из бардачка единственную имевшуюся вещь Эстэр – её платок, в который было завёрнуто фото чернявой лицеистки с двумя густыми косами, струящимися по худым отроческим плечам – именно так Эстэр выглядела ещё три года назад. Интересно, что сталось с ней сейчас?
Я отъехал от ворот и остановился на обочине, напротив того самого дерева, где, как мне показалось, юрко спряталась какая-то быстрая тень, пока я ехал сюда. Машину я припарковал на опушке леса, чтоб никто из проезжавших по дороге не заметил её в зарослях орешника. В самом деле, машина, стоящая на дороге без хозяина вызвала бы множество вопросов. Лучше перестраховаться. Затем пёс понюхал платок и взял след. На поиски ушёл весь остаток дня и вся ночь, но я знал, что если я упущу этот шанс найти Эстэр, то, быть может, уже никогда больше не сумею разыскать её. А если же я проявлю ещё хоть каплю терпения, то двухгодовым поискам настанет конец, и Элеонор вновь увидится с дочерью. И всё же, как бы не был позитивен мой настрой, всё испортила гроза на следующий день. – Дождь рисковал смыть все следы и навсегда оборвать призрачную нить, ведущую к Эстэр Шмидт. Земля снова и снова наполнялась влагой, и эта жижа, пропахшая пожухлой прошлогодней листвой, хлюпала под лапами Борга, что уже не так уверенно, как в начале, брёл по следам. Иногда он останавливался и топтался на месте, и в те мгновения у меня почти замирало сердце. И всё же мы нашли Эстэр, и сейчас она, укутанная в мой плащ, теряется в догадках, благодарить ли судьбу за встречу со мной или же опасаться меня. Да, это была и впрямь та же девочка, что и на фото, разве что исхудавшая и побитая жизнью… и людьми. Быть может, взгляд стал немного волчьим, но в целом – всё тот же заострённый подбородок, что и на фото, всё те же скулы и миндалевидные глаза.
- Не бойся, Эстэр, - тихо проговорил я, - Ни я, ни мой пёс, не сделаем тебе зла. Кстати, ты понравилась Боргу. Обычно он ненавидит чужих людей, а тебя сразу облизал.
- Кто вы? Откуда вы знаете моё имя? – голос Эстэр дрожал, она заметно озябла, изо рта её шёл пар. Вцепившись трясущимися пальцами в мой плащ, девочка изо всех сил пыталась согреться, - Кто вас прислал? Почему вы здесь именно сейчас?
- Я должен был найти тебя ещё давно, я уже два года ищу тебя, уже отчаялся, если честно. Поэтому наша сегодняшняя встреча – подарок судьбы нам обоим. Твоя мать очень переживает за тебя. На ней лица не было, когда она узнала, что ты больше не учишься в лицее. Ах да.., - вспомнил я, - Моё имя – Вернер Хилдебранд. Только никому не рассказывай обо мне, так как эти вонючие нацисты ненавидят меня даже больше, чем тебя.
- Вонючие, - Эстэр вздохнула. Скорее всего, ей вспомнился Блюхер, - Не бойтесь, я не выдам. Я совсем одна в этом мире. Кому я могу вас выдать?
- Ты внимательно меня слушала? Эстэр, я только что сказал, что твоя мать волнуется за тебя. Так что ты не одна. Элеонор жива и на данный мимент находится во Франции, в составе антинацистского общества, которое я возглавляю.- И вы отправите меня к ней?
В глазах Эстэр заискрилась надежда. И всё же я был вынужден обломать этой надежде крылья.
- Нет. Не сейчас, - чёрство ответил я, - Пока идёт война, ты отправишься в Швейцарию. Там радушно встречают беженцев, есть даже специальная организация, которая помогает беглым евреям. Как только ты найдёшь там приют, я напишу шифрованное письмо твоей матери. Она получит его, там будет указан твой адрес, и после войны ей не составит труда тебя забрать.
- После войны? – несчастным тоном переспросила Эстэр, - Но почему не сейчас?
- Сейчас слишком рискованно… Идём, Эстэр, здесь опасно находиться.
Я поднял взгляд к небу. Над вершинами деревьев, отсвечивая бронзой, разрасталась туча дыма, ветер рвал её края, и они развевались клочьями летящих знамён.
- А если война не кончится? – голос Эстэр звучал упрямо; казалось, ей стало наплевать на разрастающийся пожар. Сильнее всякого пожара вспыхнуло желание вновь увидеть мать, живую и невредимую.
- Скоро кончится, - успокоил её я, - и явно не в пользу нацистов. Я слышал, русские войска уже на подступах к границе. Ещё месяц-другой – и они войдут в Берлин. А сейчас вставай, нам надо срочно добраться до машины.
- Мне тяжело встать. Я споткнулась и, похоже, вывихнула ногу…
Мои руки нагло задрали подол платья девочки до самого бедра. После чего внимательно ощупали ногу.
- Это не вывих, это ушиб. Хорошего, конечно, тоже мало, и всё же идти сможешь. Только прошу тебя, смотри под ноги… И.., - я опешил, - БЕЖИИИМ!!!!!!!
Над исполинским деревом рядом с нами, далеко над его вершиной, вскинулся столб огня, вмиг занялись стоявшие рядом пни и упавшие стволы, и отсюда, разгоняемые ветром, пошли кружить полотнища огня. Дерево над нами запылало полностью, во все стороны полетели обломки. Куда ни глянь – вокруг стеной огонь. Я вскочил на ноги и рывком потянул за собой Эстэр. Мой плащ соскочил с её плеч, но подобрать его мы бы не успели – на него тут же повалилось горящее дерево.
- ндя… отсюда не уйти ни одной живой твари, - быстро проговорил себе под нос я, - ЗА МНОЙ! – скомандовал я и помчался вперёд, по-прежнему держа Эстэр за руку. Борг взвыл, и вой перешёл в отчаянный, почти человеческий вопль. Мгновение пёс метался, точно живой факел, после чего его обугленное почерневшее тело упало на землю. Я бросился к своему четвероногому другу, но тут меня потянула Эстэр. Видимо, она поняла, что теперь дело за ней. Сначала я даже выругался на неё, но тут за моей спиной вспыхнула сосна, и как только во все стороны полетели клочья пылающей смолистой коры, я был вынужден отскочить и бежать вместе с Эстэр.
- Нет таких слов, какими можно описать подобную смерть, - обессиленным голосом молвил я, когда мы уже выбрались из леса и сидели в моей машине, - Огонь вгрызается внутрь, и сгорают последними, последними перестают жить сердце и мозг. Бедный Борг… Он пожил совсем недолго.
- Я понимаю.., - вздохнула Эстэр. Её голос тоже звучал устало. Наши лица были чёрными от копоти, и всё-таки мы целы и невредимы. …В отличие от несчастного пса.
- Нет. Ты не понимаешь, - я слепым взглядом уставился в окно, - Мне всегда было жалко животных больше, чем людей. Человек может сам себе помочь, а жизнь животного полностью в руках людей. Таким образом, брошенная собака не может вновь обрести дом, если люди её не подберут, тогда как человек может пойти работать и из самых низов пробиться в миллионеры. Борг бы не погиб, если бы не я...
- Но и не все люди могут сами себе помочь, герр Хилдебранд.
Я резко повернулся к ней и вгляделся в её лицо. И правда, не все могут… она, например, не смогла.
- Что же с тобой произошло? – поинтересовался я.
От нахлынувших воспоминаний у Эстэр засосало под ложечкой.
- Не хочу рассказывать… не буду… Потом.
- Что бы ни произошло, всё позади, - я старался, чтобы мой голос звучал мягко, но так и не дождавшись ответа девочки, неохотно добавил: - Ладно, поехали ко мне домой, накормлю тебя ужином и сделаю ванну. Только вынужден предупредить – горячую воду отключили, придётся греть. Но возможно, к моему возвращению горячая вода уже будет.
Воду так и не дали, и мне пришлось нагреть два ведра: одно для себя, другое – для Эстэр. Возможность помыться первой я предоставил ей.
- Тебе надо… отдать мне свою одежду, чтобы я смог отнести её в прачечную. После того, как ты помоешься, я дам тебе…, - я поджал губу и огляделся по сторонам. Из висевшего на крючках вдоль стены ничего женского не было. Только полотенца, мой шёлковый халат и несколько плетёных мочалок.
- Что-нибудь придумаю, - рассеянно ответил я на незаданный вопрос девочки.
Эстэр чуть улыбнулась и робко осмотрелась. Ей казалась невыполнимой задача самой раздеться передо мной. Но с другой стороны, не просить же меня об этой услуге? Нет, лучше раздеться поскорее, чем терпеть это унизительное смущение. Сколько раз ей приходилось раздеваться перед незнакомыми мужчинами, однако, опыт не сделал её смелее: всё также отвратительно было представлять на себе чьи-то взгляды… Она сняла туфли и стала босыми ногами на холодный кафель. Я деликатно отвернулся, и Эстэр разделась полностью. Вот она подпрыгивает на одной ножке, чтобы снять трусики, оставившие на её бёдрах кружевную вмятинку от резинки, и с ужасом думает, успеет ли прикрыться на случай, если я вдруг обернусь.
- Я готова, - возвестила Эстэр.
Я обернулся и увидел лишь её острые лопатки, когда она, повернувшись ко мне спиной, залезала в ванну.
Поняв, что я не смотрю на неё, она решилась посмотреть на меня сама. И вдруг она вскрикнула – с моего глаза чуть съехала повязка, и стало видно часть пустой глазницы.
Я невольно поднял голову, отреагировав на её вскрик.
- Вода слишком горячая?
Моя рука, лежавшая на бортике ванны, хотела было пощупать воду, но в этот момент Эстер ударила рукой по воде, и брызги полетели в мою сторону.
- Не надо ко мне лезть! И поправьте повязку!
Я отшатнулся от неожиданности.
- Прости… Я понимаю, что тебе пришлось пережить…
- Не понимаешь…, - Эстэр было уже всё равно, что она обратилась к старшему на «ты», - Тебя когда-нибудь насиловал мерзкий вонючий толстяк?
- Как его имя? – настойчиво спросил я.
- Имени не знаю… А фамилия – Блюхер.
Я сдвинул брови. Блюхер… Что ж, пусть толстяк молит об отпущении грехов, которого он никогда не получит…
Через четыре дня Вольфганг Блюхер умер при странных обстоятельствах – в его желудке нашли толчёное стекло, которое, вероятно, ему подложили в пирог. Одни говорят, его сгубила извечная страсть вкусно поесть, другие – что у Блюхера были враги, и лишь я загадочно улыбался, читая в газетах эту новость.
- Ты его убил, да? – Эстэр, похоже, всё поняла.
- Да, я, - не стал скрывать я, после чего чуть не прослезился от неожиданности: Эстэр набросилась на меня и, крепко обнимая, рассыпалась в любезностях:
- Ты замечательный! Как бы я хотела, чтобы мой папа был таким! Можно я буду называть тебя хотя бы дядей? А, дядя Вернер?
- Можно… Конечно, можно, - я прижимал девочку к себе и, теребя её волосы, действительно один раз всхлипнул. Дядя… Папа… Никто и никогда прежде не желал до такой степени со мной породниться. Жаль будет расставаться с Эстэр. И всё же в Швейцарии ей безопаснее. Впрочем, чего таить? Абсолютно всем лучше вдалеке от меня, ибо такова, наверное, моя судьба – причинять страдания, порой и невольно, тем, кому я дорог. Марк, Герхард, Стефана, Борг… Сколько ещё таких?...
Следователь так и не сумел скрыть того, как сильно он потрясён моими словами. Мои показания в точности совпадали с показаниями и Хелен Шульц, и Элеонор Шмидт, и Амели Вендэль, и Эмиля Циммерманна, и всех остальных членов общества «Ястреб», каждого из которых он допрашивал по отдельности, не ставя в известность меня. Стало быть, я – и есть тот самый Вернер Хилдебранд, о котором они говорили, ведь в моём рассказе были и те подробности, которые мог знать только я. Что ж, осталось проверить ещё кое-что…
- Значит, вы утверждаете, якобы Вернер Хилдебранд – это вы?
- Да, я утверждаю, - меня понемногу начинал раздражать назойливый тон следователя, - Я – Вернер Хилдебранд.
- И вы возглавляете антинацистское общество «Ястреб»?
- Именно так.
- Тогда вы должны знать его пароль, - Тэйлор хитро прищурился, - Какой у «Ястреба» пароль?
- Memento more, с намеренно допущенной ошибкой, - уверенно произнёс я.
Тэйлор даже отшатнулся. Невероятно! И всё же, он наверняка подумал, что я рано радуюсь.
- Расшифруйте вот это послание, - он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и положил его передо мной, - Вам ведь, полагаю, знаком шифр «Ястреба»?
Меня это задание нисколько не смутило, напротив, я довольно потёр ладони, когда увидел перед собой такие знакомые символы, которые знал на зубок. Я мог сказать даже больше – судя по почерку, послание составляла Амели, и как истинная француженка, любительница сентиментального, она зашифровала не что иное, как притчу:
«Однажды праведный человек беседовал с Богом и спросил его: "Господи, я бы хотел узнать, что такое Рай и что такое Ад".Бог подвел его к двум дверям, открыл одну и провел человека внутрь. Там был большой круглый стол, на середине которого стояла огромная чаша, наполненная пищей, который пахла очень вкусно. Человеку безумно захотелось есть.Люди, сидящие вокруг стола, выглядели голодными и больными. Все они выглядели умирающими от голода. У всех их были ложки с длинными-длинными ручками, прикрепленными к их рукам.Они могли достать чашу, наполненную едой, и набрать пищу, но так как ручки у ложек были слишком длинные, они не могли поднести ложки ко ртам.Праведный человек был потрясен видом их несчастья. Бог сказал: "Ты увидел Ад".Затем они направились ко второй двери. Бог отворил ее.Сцена, которую увидел человек, была идентичной предыдущей. Тут был такой же огромный круглый стол, та же гигантская чаша, которая заставляла его рот наполняться слюной. Люди, сидящие вокруг стола, держали те же ложки с очень длинными ручками. Только на этот раз они выглядели сытыми, счастливыми и погруженными в приятные разговоры друг с другом.Человек изумился: "Как это возможно? Я не понимаю.."."Всё просто", - улыбнулся Бог, - "Они научились кормить друг друга".» (с)
Я невольно улыбнулся. Конечно же, это притча про «Ястреб», про общество, где люди стали единой семьёй, семьёй, в которую я вскоре вернусь….
Следователь же был вконец растерян. – Я не оставил ему ни малейшей надежды на то, чтобы ещё в чём-либо заподозрить меня.
- Итак…, - Тэйлор тяжело вздохнул, - Я записал ваш допрос на диктофон, также как и допросы членов общества «Ястреб». Вынужден сообщить, что ваши и их показания полностью совпадают. Думаю, эти доказательства скоро попадут в руки Международного Трибунала, и вас оправдают. И ещё. Я бы не советовал вам возвращаться в «Ястреб». Узнав о вашем нацистском прошлом, ястребцы не хотели давать показания. Но кое-кто очень похлопотал за вас. А сейчас – следуйте в свою камеру. Конвой! Уведите его.Слова следователя насторожили меня. И всё же рисовать я не стал, боясь расправы, на которую ястребцы вполне могли быть способны. Разочарованный, я решил поехать домой.Родное гнёздышко также встретило меня не слишком приветливо - холодным проливным дождём. Тоскливый шелест воды одевал камень стен в прозрачную, струящуюся листву и сбегал по черепице, как по ступенькам. Мрачность неба – повод жечь лампу днём. Я запрокинул голову. Да, если в окошке на втором этаже горит слабый апельсиновый свет, значит дома кто-то есть. Я поспешил к крыльцу и позвонил в дверь. Долгое время никто не открывал. Я забеспокоился и хотел было второй раз нажать на кнопку звонка, как по другую сторону двери раздался слабый старческий голос:
- Иду-иду…
Я не узнал в нём голос родного отца, впрочем, даже когда Эрих фон Шварц предстал передо мной во всей красе, я не готов был поверить собственным глазам и ушам. Некогда властный, суровый мужчина, отец превратился в дряхлого старика, а покровительствующий взгляд вожака стал беспомощным, точно у загнанного в ловушку волка. В руках – всё та же трость с набалдашником из слоновой кости, но она больше не служит старшему фон Шварцу предметом антуражного образа; теперь он действительно опирается на неё, и видно, что каждый шаг даётся ему через силу. Я помог отцу дойти до кресла. Отец молча сел и, поиграв желваками, произнёс совершенно неожиданную фразу:
- Поставь пластинку Моцарта, Дит. Я в последнее время часто его слушаю.
Я немало удивился. – Спустя столько времени разлуки и неведения, первыми словами отца стала просьба включить музыку. Почему он не спрашивает, как у сына дела? Однако не стоит отказывать старику…
Заиграла Lacrimosa Моцарта, умиротворяющая, и в то же время пронзительная до слёз. К своему удивлению, я и сам не хотел начинать разговор, пока не отзвучит эта мелодия: её лучше слушать молча, с закрытыми глазами, и каждой мышцей своего израненного сердца скорбеть о тех, кого уже никогда не будет рядом. Увы, за годы войны их накопилось слишком много, так много, что тех трёх минут, которые длится мелодия, явно недостаточно… Музыка стихла, я открыл глаза, и меня в секунду обдало холодным потом.
- Отец, а где мама?
- Мама умерла, дорогой Дит. Знаешь, после её смерти я кое-что понял. Мы умираем изящно, как и положено лордам - не более, чем красивые слова. Мы уродливо гниём, в собственной слепоте считая, что возрождаемся через истончение. Её смерть была ужасной. Быть может, я бы не так расстроился, если бы она умерла во сне, но она мучилась… страшно мучилась… Ты, наверное, заметил, как и я сильно сдал от горя.
- Заметил, - тихо согласился я, - Мама болела?
Эрих фон Шварц в задумчивости положил ладонь на подлокотник кресла. Неумолимо движется по своему кругу серебристая стрелка ходиков. Видимо, отец не готов рассказать мне, отчего умерла мама: его губы даже дрогнули пару раз, но так и не вымолвили ни слова. Тогда я повторил свой вопрос:
- Мама болела? От чего она умерла?
- Она…, - в итоге заговорил отец, - Она прочитала в газете, что тебя посадили в тюрьму и хотят расстрелять.
- Выходит, это я её убил…
Мне стало не по себе от этой мысли. Чёрт возьми, лучше бы меня действительно расстреляли! Сколько дорогих мне людей пострадало от моей руки, но чтобы и родная мать… Даже после войны я продолжаю убивать, я и впрямь машина смерти.
Отец же, как ни странно, оставался спокоен и даже улыбнулся мне.
- Я не виню тебя, мой мальчик, я виню себя, что позволил тебе учиться в моей Академии.
- Но ты пытался мне помешать… Отдельная комната, та драка с Герхардом на твоём дне рождения…
- Пытался, - признал старший фон Шварц, - Но, видимо, моих попыток оказалось недостаточно. Ты в итоге стал нацистом. Хотя… Тебя же оправдали, ведь ты сейчас живой, на свободе, значит, ты одумался?
- Одумался, папа. ..Но где же… твои слуги? Где Гретэль и Вальтер?
- Слуги приходят раз в неделю и наводят здесь порядок. А Грэтель получила своё, и как только я превратился в старую развалину, я стал ей не нужен. Но я даже рад, что так сложилось. Видишь ли, после смерти мамы, мне совершенно противно видеть посторонних людей в своём доме, хочется побыть одному. Я ни с кем не хочу разделять этого дивного запустения. Ты не заметил, когда ехал сюда? Каменные колонны наших ворот в конце аллеи скоро начнут крошиться. Они увиты плетьми высохшего винограда, поросли мхом… Однажды они рухнут, рассыпавшись в пыль, и станет видно, что там, за ними. А за ними – Небо.
Я прищурился. Быть может, я был ещё слишком молод, чтобы понять отца, говорившего загадками, а быть может… Быть может, в глубине души я понимал его настолько хорошо, что сознание всеми силами стремилось защититься от этой страшной истины: золотой век фон Шварцев окончен, и конец ему положил я сам, Дитрих фон Шварц, последний из аристократов.
- В любом случае, - продолжал отец, - Я рад, что ты жив. Жаль, мама так об этом и не узнает.
- Спасибо, отец…, - я вдруг замешкался, не зная, как сказать самое главное, - Знаешь, ты был прав. Я не должен был идти в военную академию, - наконец выдавил я, - Я никогда не прощу себе, что был нацистом, никогда не прощу себе смерти мамы.
Старший фон Шварц покачал головой.
- Так бывает у всех: по-настоящему важные вещи мы понимаем слишком поздно. Ни ты не исключение, ни я. Быть может, я слишком давил на тебя в детстве, вот ты и решил жить вопреки моим желаниям. Я должен был мягче к тебе относиться, дарить тебе любовь и тепло – тогда бы и ты стал другим: ты бы создавал жизни вместо того, чтобы их отнимать. Ну ничего, я верю, что ты женишься, и у меня всё-таки будут внуки. Жаль только, я их уже не увижу.
- Почему же? – мой голос зазвучал испуганно, - Не говори так, отец!
…На что Эрих фон Шварц лишь усмехнулся и махнул рукой. Я разобрал вещи и без сил свалился спать, проспав чуть ли не до обеда следующего дня – слишком устал, и не только физически. Судебное дело длилось почти три года – и это при всех стараниях Тэйлора.
А как только я проснулся, я опять готов был провалиться в сон, так как мысль, что я больше никогда не увижу мать, обрушилась на меня с новой силой, беспощадно придавливая к земле. Самое время исповедоваться. Ближе к вечеру я собрался в костёл. Темнота исповедальной кабинки первое время пугала – я почувствовал, что мне уже не хочется говорить. Я молчал несколько минут, и священнику даже пришлось поторопить меня, отчего ему было явно неловко.
- Говорите же, сын мой.Голос… Ни с чьим не спутать. Моё сердце упало в пятки.- Герхард?Мы вышли друг к другу. Такой стройный, и, казалось, ничто не шло ему так, как это одеяние строгого покроя, чуть расширяющееся книзу, с длинным рядом матерчатых пуговиц, впереди, от ворота до самого подола, перехваченное таким же чёрным поясом. Чётки чёрного дерева и этот прямой, но мягкий взгляд. Волосы, как всегда, зачёсаны… Но это не может быть он! И всё-таки это он.Тут я вспомнил, что ещё в детстве Ланда мечтал стать священником, но смерть родителей изменила его планы. …А всё-таки он молодец, всегда добивается, чего хочет. Я почувствовал гордость, словно речь шла о моих собственных достижениях.- Прогуляемся?
На улице было ясно, тени от листвы бегали по его одухотворённому лицу, которым я всё никак не мог налюбоваться.- Ты снова в Германии?- Да, меня тоже оправдали, правда, намного раньше, чем тебя. Но мы знали, что тебя отпустят, и именно поэтому я попросил, чтобы меня распределили служить сюда, поближе к тебе.- А Марк где?- В доме на виноградниках, готовит всё к нашему приезду, - и, поймав мой вопросительный взгляд, он добавил, - Глупый. Неужели ты думаешь, что мы можем быть счастливы без тебя?МАРК.
Конец августа. Воздух уже по-осеннему прозрачен и наполнен медовым светом вечернего солнца. Волны неглубокой речушки искрятся в его лучах ослепительными бликами, на холме неподалёку длинными рядами зеленеют виноградники. Деревянный мостик без перил давно прогнил и развалился, камыши стали расти гуще.Я сидел на берегу и ждал. Где-то вдалеке зашелестела трава. Я оглянулся: Герхард торопливо направлялся ко мне с бутылкой вина под мышкой. За ним, заметно отставая, несколько неуверенно шёл ещё кто-то.
- Марк, я его привёл! Он здесь!Я поднялся, стряхнул с колен налипшую траву и, приложив ладонь козырьком ко лбу, пригляделся. Тот, кто шёл позади Герхарда, был уже ближе. В белом костюме-тройке, стройный, темноволосый.- Тьерри, - едва слышно прошептал я и замер в ожидании.Дитрих спустился к реке, где мы часто отдыхали в юности. Почти ничего не изменилось, за одним важным исключением: теперь всё точно будет хорошо.

Приложенные файлы

  • docx 11396197
    Размер файла: 389 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий