Ф1090 Фрейд


center4500480695Фрейд11540067000ФрейдcenterbottomОбщество единомышленников
1154000Общество единомышленников
center790008446770Ситуационная и общая формальная логика психологии
Караваев Виталий
1154000Ситуационная и общая формальная логика психологии
Караваев Виталий
right23002457452015-2016
760098002015-2016

Караваев В.Г.
Ф 1090 Фрейд З. «В духе времени о войне и смерти», «Почему война?»
Труды завершающего периода творчества Фрейда, если у этого процесса психоаналитического творчества, теперь, может быть завершающий период. «Конечный и бесконечный анализ», текст, что достаточно красноречив на этот счет. Но, как не странно, Фрейд все еще заигрывает с политической экономией. Вместо того, чтобы изучать ее внимательнейшим образом. Более того, видимо совсем не нуждается в биологии. Во всяком случае в микробиологии, более того, в нейрофизиологии мозга. Его просто, кажется, не заботит генетический код, о котором он видимо и не догадывается, как не заботит и вопросы строения структур «новой коры». Кроме признания важности «основ», в наиболее известных работах ученого и мастера психологического анализа, трудно найти еще что-либо предметное. Все это ему видимо, все еще, заменяет некая иная «сущность человека», что состоит из взаимодействия, часто конфликтного, влечений. Что ни дурны, ни хороши. Вернее, ни благи, и ни злы.


Видимо, в том числе, и этот абзац, мог быть серьезным поводом для М. Хайдеггера высказать, в другое время, что психоанализ, что хорош, как терапевтическая дисциплина, при этом, биологизирует сущность человека. Ссылаясь, при этом, как раз, на текст «По ту сторону принципа удовольствия». Что, часто и вполне резонно, полагают, как первый источник теории, по меньшей мере, двух бессознательных импульсов. И потому, де, философские позиции психоанализа не состоятельны. Так как, видимо, какие еще могут быть эти инстинкты, как не биологические. Не отказываясь от размышлений о сущности человека, мыслитель, видимо, противопоставляет популярной, во всяком случае, на момент интервью, практике психоанализа, не популярную теорию.
2.Физические взаимодействия и инстинкты(импульсы).
Впрочем, Фрейд избегал таких возможных прямых философских оценок области инстинктов, часто. Более того, «смерть», так и не была признана им инстинктом. Просто потому, видимо, что это вопиющее, противоположное всякому и, прежде всего, здравому, смыслу, противоречие в определении, и живое влечение либидо не может стремиться к смерти. Но именно либидо, исходно было признано, как энергия бессознательного.
Во всяком случае, процитированный фрагмент свободен от прямых оценок. И гораздо важнее, что, скорее всего, сами влечения, и, прежде всего, одно из них, это дело интеллектуальной спекуляции по преимуществу.Подобно тому, как никто никогда не видел прямолинейного и равномерного движения, никто не видел Эрос или Танатос. Но видимо протоколы с обществом и индивидом, описания и наблюдения неких движений и поступков, человеческого поведения, то, что сможет быть предметом изучения, исследования. И более того, именно частичные феномены психоанализа (прежде всего, в языке, – на чем настаивал Лакан, – если не в аффекте, жесте, позе, описке, оплошности, состоянии тех или иных конечностей тела и тела в целом) есть та поверхность, на которой и разыгрывается глубинная история, в том числе, и конфликта инстинктов. В отличие от физики, прежде всего, неорганической природы, простейшими и изначальными феноменами которой являются, как известно, четыре основных взаимодействия, что считываются, как раз, прежде всего, в феноменах столкновения и превращения энергии
(что имеет качественную сторону), и физических вещей, и движений объектов. И из протокола этих взаимодействий, сознание намеренно исключается, но ровно до той поры, пока вновь не возникнет спор о новейшей физике. Просто потому, что познает человек, в том числе, находящийся в сознании, а не только в творчестве, труде или свершении, когда сознание в специфическом смысле, скажем, вторичной рефлексии, может быть и не нужно. И выделение этих четырех взаимодействий есть акт сознании физика, и направлен, как раз, на простейший и наиболее общий рациональный и теоретический протокол этого сознания физика с природой.
Близким образом, Эрос и Танатос, это не физические вещи, не гвозди или пласты породы. Не есть они, прежде всего, теперь, и некие физические процессы, что происходят мол глубоко в бессознательном или даже в биологических системах организма. Это, прежде всего, теоретические понятия, призванные для количественного измерения условных движений, энергии желания. Прежде всего, для количественной оценки бессознательной энергии желания или либидо, что и есть количественная мера желания (энергии условных движений), оценки в языке и, прежде всего, в языке возможной ситуационной логики психоанализа. Термины, пусть не такие четкие, как в традиционных точных науках математической или элементарной формальной логики. Более того, скорее всего, менее четкие, чем часто термины математических исчислений в физике. Но вполне, может быть, значимые, в этом смысле, ориентации на формальную логическую однозначность. Видимо, Лапланш и Понталис, верно зафиксировали этот возможный переход в завершающих работах Фрейда. В трудах, в том числе, и завершающих его личную творческую биографию. Либидо, или в переводе с латинского желание, имеет на только качественную определенность, но и количественную определенность. Опираясь, при этом, на высказывания Фрейда, что достаточно строги, для того, чтобы быть предметом дальнейшего анализа в горизонте сути дела. Вкратце, история, что рассказывают Лапланш и Понталис, в статье словаря по психоанализу, «Либидо», такова. Либидо первоначально противопоставлялось Фрейдом инстинкту самосохранения, и что может быть, несомненно верно, в том числе, и исходя из нейрофизиологии, в виду, пусть бы и более поздних, экспериментов с мышами и центрами удовольствия в мозгу этих животных. Мышам, с помощью инвазивных средств, предоставлялся доступ к возможности воздействовать на центры удовольствия в мозгу, возбуждая их. И за этой забавой мыши пренебрегали, едва ли не всем остальным, прежде всего, питанием и любой другой жизнедеятельностью.
Но в ходе развития психоанализа, Фрейд, признал всю область влечений либидинозной, и, надо сказать, сексуальной, и противопоставил либидо горизонт некоего иного импульса, влечения к смерти. Либидо, все более и более, упрочивалось, как понятие количественное, что позволяет измерять процессы и преобразования сексуального возбуждения, или: «количественную сторону энергии влечений, связанных с тем, что понимается под словом «любовь». В том числе, и из словаря по психоанализу Лапланша и Понталиса, исходя из приведенных цитат видно, что Фрейд довольно часто употреблял слова желание, либидо и «любовь», как синонимы, не забывая, впрочем, про игру кавычек. Первоначально, возникновение и возрастание – убывание, миграции и преобразования сексуального влечения в виду такого количественного измерения или оценки, позволяют Фрейду объяснять сексуальные явления в человеческой психике.
Любое желание, таким образом, может быть прочитано, как сексуальное, но в различных модификациях, чему и противостоит инстинкт смерти. Впрочем, очевидно, сложным образом, конфликта влечений, сохранения и преобразования сексуального влечения и материи морфизма импульсов или влечений. Коль скоро, ни один из них, из этих предельных импульсов, не дан сам собой, но всегда в смешении.
Таким образом, в виду исходного для возможной ситуационной логики определения либидо, может быть ясен мотив для уточнения определения энергии. В виду, которого, энергия, как раз, и есть просто количественная мера движения, в самом общем смысле, и, прежде всего, в физике, прежде всего в физике неорганических объектов. И после, попытаться определить, что за движения могут измеряться количественной мерой, в такой области теории, как жизнь. Оказалось, что это, возможно, прежде всего, движения условные и безусловные, рефлексы. Или в самом широком смысле, условные рефлексы, в случае человеческой сексуальности и рефлексы, в общем смысле, в случае жизни. Просто потому, что, как раз, для не разумной жизни быть может, свойственны прежде всего безусловные рефлексы и прежде всего бессознательные влечения. Именно, таким образом, либидо может быть определением психической энергии, как таковой, что и является неким принципом объяснения возможных психических и сексуальных явлений, в том числе, и у электронных машин.
Выделяя, при этом возможную количественную определенность энергии желания. Просто потому, что очевидны качественные различия такого поведения и таких движений у различных живых и около живых существ, что не могут быть общими, просто по определению, они не являются во всяком отношении, количественно однородными. Многообразие этих движений, с количественно однородной мерой, и есть возможно основное многообразие или преимущественное поле референции, что состоит из относительно однородных объектов, для микрофизики власти в социальном пространстве и возможной ситуационной логики. (И оргазм только одно из таких движений или событий.)
Психоанализ обладает одной существенной чертой трудности самих вещей, если не имманентным противоречием метода, некоего идеала рациональности, ищутся причины и причины часто динамические, сбоя в поведении, и, как раз, в виду известного вынуждения повторения, что болезненно, но поле референции психоанализа, так или иначе, это, прежде всего, условные движения, вероятностные. (Робот, в общем смысле, все еще, не «болен нервами», он просто и не просто, ломается. Слово, что может иметь, как раз, оттенок смысла из неких образно символических культурных кодов, и из всего многообразия можно привести, два возможных. Или наигранного эпатажа, «ломаться», если не без известных состояний, после наркотического опьянения, рецессии, «ломки». Впрочем, в некоем сленге слово «облом», может использоваться по отношению ко всякого рода производству желания против желания и, прежде всего, к состоянию приостановки реализации желания, исполнения. В этом смысле, феноменологическое эпохе в трансцендентальной феноменологии это, как раз, может быть, некая культура, если не дисциплина, что сходна по своему характеру с теми поведенческими манерами, что могут носить имя «облом», «приостановка» желания высказывать суждения о существовании, суждения существования.)
Итак, эта энергия либидо не является физической энергией неорганической материи, во всяком случае, в том смысле, в каком есть биологическая или еще иначе, химическая энергия, количественные меры движений, что совершаются в соответствующих регионах существующих: процессов, вещей, событий, фактов. Что таким же образом отличны от исходно «физических», кинетических и потенциальных энергий перемещения в пространстве, от энергии притяжения или тяготения. И, что (химическая и биологическая энергия) только с радикальным изменением физики, могут быть прочитаны, как калька мол неких всеобщих физических процессов и движений. Подобным же образом и либидо, не есть только функция массы организма или количества калорий, что съели в этот день, не переставая, очевидно, условно зависеть от этих относительно общих, в том числе, и физических параметров, как и любой вложенный процесс, что живет в складках природы, что познает физика. И, таким образом «теоретически», может быть вписан, в складки прошлой физики и ее теорий. Однако, видимо, не без того, чтобы эта физика совершенствовалась бы.
Кроме того, невозможно свести все общественное производство и производство желания к производству сексуальности, сколь угодно человечески специфицированной. Пусть бы и все это общественное производство и могло бы быть актуальным только в порах подобной сексуальности влечения. В любви к своему делу. Как если бы у каждого дела было бы некое тело, что можно было бы любить, или что могло бы быть объектом влечения желания. Или в производстве против желания, что ведь, тем не менее, может быть, всегда дано только в форме эроса. Ни эрос, ни танатос, нельзя пережить непосредственно, всегда только смешения. Десексуализация либидо и сублимация, были важнейшими темами этой терапевтической дисциплины.
Также, как трудно вписать гастрономию или кулинарию, поварское искусство какой-либо страны, что может охраняться ЮНЕСКО, как культурное достояние, в современную физику, так чтобы не было никакого остатка, сделать это на языке физики, то есть, на символическом языке математической логики или математики, в виду пусть бы и килокалорий, или в терминах химического состава на атомарном уровне. Так и либидо трудно приписать какой-либо одной из известных энергий в физике, что свертываются в четырех важнейших взаимодействиях: исходно для пространственных перемещений, потенциальной, кинетической, но теперь в общем смысле, электромагнитной или гравитационной, сильной или слабой. Не говоря уже о том, что сама редукция всех движений в природе, и их мер, в макромире и мега мире к гравитации и электромагнитному взаимодействию, так же, как и всех движений в микромире к сильному слабому и электромагнитному взаимодействию, есть предмет постоянной полемики физиков. Количество разнообразных движений в природе весьма велико и свести все количественные меры любых движений и изменений, всего к четырем взаимодействиям, сложно. Просто потому, что любое подобное свертывание чревато парадоксами, и еще какими. Достаточно вспомнить только трудности в построении единой теории поля, в связи с различием КМ и ОТО или СТО. В общем методологическим и философском смысле, и то, и другое физика, а не магия. Боле того, физика Нового времени, в первом приближении физико-математическое естествознание. И в этом отношении видимо проблема исчерпана, и, все же, имеется довольно солидный потенциал у теории сверх струн, в виду различия и не сводимости этих физических теорий, гравитации и сильных взаимодействий, в деле поиска некоего единого теоретического пространства, для того, чтобы дезавуировать все имеющиеся единичности, в этих теориях, в которых законы физики не выполняются, а количественные параметры бесконечны, как некие объективные видимости.
В данном случае, психологии, эти возможные трудности свертывания, так же относительно легко продемонстрировать. Движения, количественная мера которых, это либидо, можно назвать, как условными, так и стохастическими, в общем смысле вероятностными. В последнем отношении, практически все движения в природе, могут оказаться пронизаны такой энергией либидо, в виду известного отчасти произвольного обращения формы высказывания, в культурном коде, если не мифе. Просто потому, что, возможно, вероятностные процессы – это процессы всеобщие, а динамические (строго причинные и наиболее близкие к возможности формализации формально дедуктивным образом, однозначности) только их часть, и все движения пронизаны либидо, как неким космическим форм фактором вероятностных событий. Что и опознавалось, в том числе, и в античной философии Европы, для своего времени, как мировая душа. Теперь, это просто и не просто, в общем формальном смысле, возможность действительность и необходимость, наиболее общие формальные, количественные оценки инерциальных(«ленивых») и, в том числе, и термодинамических систем, а не потенция и акт некоей мировой души, причастность к которой только и движет всеми телами.
Но и именно поэтому, в силу такого названия, условные движения, можно будет рассматривать только применительно к человеческим существам или, во всяком случае, к тем, что обладают формальной комбинаторикой, свойственной вторичной знаковой системе, языком и речью, а не только системой безусловных рефлексов. Но вот это обстоятельство, как раз, и легче всего высказать, кажется, только по-русски. Отчасти именно это обстоятельство, двуязычности такого текста (французский- русский), как «Телевидение», позволило Лакану, сформулировать в нем, один из самых сильных тезисов, что, очевидно, именно поэтому часто и не жалеют, и не жалуют.
Бессознательное есть только там, где есть язык говорящего существа. Теперь в виду такого возможного собеседника, как суперкомпьютер «Ватсон», можно видимо констатировать, что есть компьютерное бессознательное, или цифровое, или программное бессознательное, что вообще говоря, было очевидно и ранее и, как раз, в виду компьютерной аналогии, психический комплекс, в которой, это, видимо, баг («таракан»). Исходно, скрытая не преднамеренная ошибка программного обеспечения, вокруг которой оно, в том числе, и было построено, как и неизбежно строятся любые машины, вокруг, в том числе, еще не известных поломок. И вот, для чего-то подобного цифровому бессознательному есть теперь адекватная демонстрация. Но и иным образом бессознательное индивида, что структурировано как язык, выстроено в виду картины и сюжета семейных неврозов и соответствующей социальной машины, и машины языка у каждого индивида, вокруг, в том числе, и возможной ошибки.
Слово или термин «условно», выражающий некое качество (в том числе, и количества), может объединять в себе, по крайней мере, два значения, стохастичности, вероятности и вторичной знаковой системы, языка. Что, очевидно, таким же образом, может быть двойственно и двусмысленно, прежде всего, в виду различия предмета и метода. Тем не менее, ясно, что либидо, как желание есть все же, скорее всего, энергия условных движений, чем безусловных, если научение и самообучение свойственно, как раз, условным движениям, как в случае электронных машин, так и иных живых существ, что обладают такими условными движениями или рефлексами. И вообще говоря, бессознательное психическое в виде болезненного комплекса, это сбой, в том числе, и само воспроизводства, и самообучения.
Впрочем, самообучение невозможно свести к положительным случайным изменениям, в складках которых и осуществляется, в том числе, и самообучение, и само организация. Вынуждение повторения или болезненный комплекс в психоанализе, таким образом, может интерпретироваться, как регресс условных движений к безусловным, редукция относительной свободы к необходимости повторения, да еще и вынужденного. Что, в отличие от собственно безусловных движений, может быть, болезненным. Необходимость не всегда вынуждена, и тем более, не всегда болезненна. Непроизвольные, аффективно связанные, негативные воспоминания или привходящие телесные судороги, что кажется не детерминируются причинными, телесными аномалиями, в этом смысле, одни из основных фактических горизонтов отсылок для необходимости всего учения. Что, очевидно, таким же образом, часто, слишком может быть, обще, для какого-либо отдельного случая. Наиболее же известно, с какого-то времени, это вынуждение повторения в ситуациях воспроизведения одного итого же негативного исхода, в похожих жизненных сюжетах, что превращает встречи и общение человека, в некое подобие «дня Сурка», но с различными персонажами. Что само по себе сродни привычке, но в особенности тяжко, когда болезненно.
Впрочем, пребывающие в антропологическом сне явно забывают о многообразии живого и еще придется не раз убедиться в том, что в широчайшем смысле условные рефлексы возможно присущи всему живому. В том смысле, в каком, есть и различные знаковые системы, и вероятности, само организующиеся системы.
В общем смысле, который так же был выработан, в психоанализе, прежде всего, Фрейдом, Эрос – это синтез, связь. Тогда как Тотатос, в таком тексте, как «Представление Захер Мазоха», Делеза, это ластик, стирание, разрыв, если не негативность, как таковая. То, что, есть условие повторения в не меньшей мере, чем связь, которую, в том числе, и повторение в примечательном круге и обуславливает. «Эрос – это связь; цель его – создавать и сохранять все более крупные единства, тогда как цель влечения к смерти, наоборот, в том, чтобы разрывать связи и тем самым разрушать предметы».
Впрочем, как раз, сильное и слабое взаимодействия, в известной метафорической системе понятийных абстракций, неких концептов, образно наиболее близки к Эросу и Танатосу. Возможный повод для такого физика и философа, как Пенроуз, исследовать процессы, происходящие в мозгу именно на уровнях распада и синтеза, в том числе, и на уровне сильных и слабых, взаимодействий. Имеется некая аналогия, но с примечательным обращением или инверсией позитивных и негативных свойств, коннотаций и ассоциативных смыслов в языке. Связь и сила, позитивные свойства сильного взаимодействия, тогда как распад, как раз, видимо, верно, назван слабым. Что, вообще говоря, не сказать о ядерном взрыве, что и есть такой распад, неуправляемая цепная реакция деления. В то время как эрос – связь, лишь наследует господство над областью в сфере ОНО, в определении повторения. И вообще говоря, есть некая форма в примечательном «материи морфизме» инстинктов, в которой дан танатос, что непрерывно влечет распад, стирает, чтобы связь могла бы состояться, как, впрочем, и повторение. В том числе, и новая, положительная связь. Коль скоро, бессознательное это, видимо, еще и оплот гротескного реализма. Чего не сказать о взрыве термоядерной бомбы, что хоть и есть синтез, но крайне разрушительный. После которого, кажется, не может быть более никаких позитивных связей. Анализ, в виде деления клеток в организме человека, может быть крайне позитивным феноменом, тогда как синтез в общем смысле, таким же образом, относиться, иногда, отнюдь не к самым радужным процессам и событиям. Впрочем, власть слов, если не стереотипов, традиционно, столь же может быть сильна, сколь и предосудительна в науке, не смотря на полную видимость основательности в претензии на значимость.
3.Социальное пространство желания, информации и власть.
Процессы желания исследуются, просто потому, что либидо, это энергия взаимодействия общества и индивида, и индивид смертен. В то время, как общество стремиться установить, если не господство, то мягкий контроль над областью его инстинктов. Например, в рекламе. Просто потому, что контроль может быть и более прямым, и более жестким, таким, в том числе, как в порнографии. Короче, эти взаимодействия, что определяются поступками и некими реакциями индивида, не есть процессы распада атомного ядра или его синтеза, атомный или водородный взрыв, не есть и процессы взаимодействия атомарной массы и гравитации, камня и поверхности воды. Но скорее начальника и подчиненного, что рассказывает ему анекдот. Отца и сына или дочери матери и сына или дочери, или братьев, что собрались за общим столом в праздник съесть торт. Впрочем, прежде всего, в тех случаях, когда что-то идет не так. Какого- либо очередного психологического кризиса, кого-либо из членов семьи. Психоанализ, если говорить казенно, это глубинная психология и теория неврозов выделенной малой группы – семьи. И именно поэтому никогда не удастся редуцировать бессознательное психическое к отдельно взятому мозгу и принципам его функционирования. Позиция абсолютного физикализма или редукционизма, это, может быть, и радикальный солипсизм. Как если бы, в результате социальной эволюции остался бы всего один индивид с одним мозгом, что был бы познан и таким была бы достигнута ступень абсолютного знания, что неограниченно открыта по горизонту, но только для одного индивида. Что мог бы эти мозги менять по желанию, просто потому, что их строение относительно безразлично.
Вопрос изоляции от семьи заболевшего индивида, таким образом, часто не праздный, как и, вообще говоря, отказ от этой меры в виду, как раз, основного предмета исследования и лечения в психоанализе, невроза. Только мера тяжести заболевания, здесь, может играть роль решающего критерия, для установления границы участия, в том числе, и в судьбе больного. Лакан, просто и не двусмысленно пояснил, что в ситуации определенного способа производства и права, вопрос о психологическом или психическом здоровье индивида, может быть вопросом о его собственности и имущества. Но, во всяком случае, как бы там ни было, психоанализ – это лечение словом и аффектом, некоей совокупностью поведенческих и эмоциональных реакций и акций психоаналитика. Коль скоро, и речь – это некое поведение. Вообще говоря, участием. Впрочем, не бесплатным. Это пространство, в том числе, и действий, это пространство переходов от одного энергетического состояния к другому. И потому и, здесь, как и в физике, в эксперименте, предметное поле возможной логики и теории – это, прежде всего, переходы и превращения энергии в социальном пространстве, в том числе, и информации, и власти, в самой практике психоанализа. Обычно, это касается, прежде всего, в общей теории психоаналитической практики, переноса и движений против переноса, но очевидно и речи, и соответствующего поля. Задача психоанализа не состоит исключительно в том, чтобы поделиться энергией или отобрать ее, это было бы, одновременно, и слишком просто, и потому невозможно, либидо – это не исключительно электричество, на уровнях поддержки, которым можно дать прикурить заглохший автомобиль. И одновременно слишком традиционно, и психоаналитик рисковал бы прослыть вампиром. Но открыть пациенту внутренние источники и доступ к желанию, во взаимодействии с внешним миром.
Психоанализ, как лечение словом, и возможно властным в известном смысле, в том числе, и власти слова стереотипа, таким образом, может быть, не отделим от речи и власти слов. И потому еще эти возможные обертоны смысла знаков, таких как «анализ» или «синтез», могут быть предметом гораздо более глубокого исследования. Отсюда, возможно, такой интерес Р. Барта к коннотациям. Некий возможный «тупик» Лакана, таким образом, оказался в том, что, или он лечит для лжи, или, во всяком случае, для правильной лжи, просто потому, что можно не говорить всей правды, и таким образом правильно вытеснять ее, учиться ученому незнанию. И не только в том смысле, что истину никогда не удастся высказать кому-либо одному целиком или даже вообще когда-либо высказать. Но, что в конкретной ситуации со свойственными ей определениями, может быть, ведь, и аморально. Или он не может вылечить больного, просто потому, что правда или истина, сделает его еще более больным. Просто потому, что таково общество и его горизонт не может быть изменен. И потому Анти-Эдип, а не Лакан, с какого-то времени, в большей мере обращались к горизонту эпохи, дабы, в том числе, и мочь лечить, заключая, в том числе, и в ловушки юмора. И потому еще, кроме прочего, возможно, Фуко назвал это произведение этикой.
4.Операторы и или выделенные логические термины.
Идея ситуационной логики, общей формальной логики психологии и психоанализа.
Итак, потребности общества и индивида есть нечто иное, чем инстинкты, и взаимодействие этих мер энергии есть феномены индивидуальной и общественной психологии, к общей логике которых Фрейд, как никогда близок в этих работах. Так, что между желанием и потребностью, различие устанавливается, исходя из принадлежности этих состояний к общему производству и производству желания.
Что, если признать эрос и танатос, просто операторами, логическими операторами некоей региональной логики, региональной онтологии, психологии? В ту меру, в какую у этой дисциплины вообще может быть специфическая для психологии в целом, общая формальная логика, кванторы всеобщности и существования, в соответствующей аналогии, это моменты импульсы эроса и танатоса, и соответственно их «абсолютные» значения сокращения, в возможном исчислении ее понятий или высказываний. И что, таким образом, может быть, региональным формально отрицательным критерием истинности или ложности высказываний в психологии, прежде всего, психоанализа. Что содержательны относительно общей формальной логики, в больше мере, но в то же время достаточно формальны для того, чтобы быть, прежде всего, аналитическим, формально отрицательным критерием истины в отличие от эмпирически интуитивного, эмпатического критерия, в том числе, и чувствования, практики поведения и общения. Что, очевидно, может затребовать специфических законов, что трудно было бы непосредственно свести к правилам употребления кванторов всеобщности и существования и правилам вывода математической логики. И, одновременно, позволило бы анализировать эти термины операторов, исходя и их наиболее общих закономерностей свойственных для логических постоянных. В соответствующих аксиомах и правилах вывода. Продолжать, в том числе, и логический анализ неограниченно, в данном случае, в психологии. Впрочем, что дает чтение логики Войшвилло, так это знание о том, что даже в физике применение дедуктивной математической логики, что специально была адаптирована к этому в расширении, в том числе, и релевантной логикой, в ориентации на однозначность, все равно сопряжено с великими трудностями. И именно в виду физического контекста и, как раз, ситуации физических теорий. Даже физическая причинность трудно поддается формализованным в элементарных математических исчислениях дедуктивным цепям. Полнота этих цепей, качество, что сопутствует, как раз, формализму, не принимающему своеобразия, и как не странно, как раз, всегда уместности причины для следствия в физике, а не отделенности вывода. И попытки совместить физику с логикой приводят к парадоксам материальной импликации, в виде логического вывода. Что, как раз, противятся, в том числе, и здравой осмысленности. Даже в адоптированной форме релевантной логики математика применима к физике, в таком виде, только к так называемой динамической причинности.
Попытка же построить логику психологии, где по определению господствует вероятность, по типу математической дедуктивной логики с такими странными операторами, и совсем выглядит эфемерно. И все же, в той или иной форме, эти попытки предпринимаются и, как раз, со времен Карнапа, что довел известный дедуктивный формализм от физики неорганических масс в перемещениях и, надо сказать, от трудных тем, в этом смысле, микрофизики микромира, с большой мерой вероятности, в квантовых эффектах, до биологии. И таким образом, статус логической однозначности или, во всяком случае, прямой аналогии с такой логической однозначностью, может быть удержан и вне прямого обращения к дедуктивным построениям. Нелепо, кажется, отказывать психологии в дедуктивных или индуктивных, формальных стратах, и тем более в соответствующих аналогиях, так же как нелепо отказывать в этом любой другой науке, в том числе, и биологии. То, что эти страты могут быть не сводимы исключительно к формализму исчислений математической, прежде всего, дедуктивной логики, что адаптирован, очередным расширением к этой дисциплине в физике, так же может быть, очевидно. Математические логики дедуктивного исчисления высказываний: времени, нормы, места – релевантные, весь остальной возможный набор, ряд которого может быть, неограничен, не могут заменить физику в психологии, что не является физикой простого перемещения точечных масс. Но физикой или скорее микрофизикой власти и является анализ энергии либидо, желания, прежде всего, в социальном пространстве информации и прежде всего в языке. Анализ, что уместен относительно ситуационных систем, то есть таких систем, сутью которых являются условные движения и их исполнение. И потому, есть видимость, что таким же образом, как есть математические логики и системы, разработанные специально для КМ или ОТО, что составляют относительно дедуктивный логос этих наук, и что включает, в том числе, и региональные протоколы с соответствующими взаимодействиями, и не входят в исключительный состав дедуктивных дисциплин расширений логики высказываний или предикатов, могут быть логики, в том числе, и общие, формальные, биологии и психологии. Региональные логики, ориентированные на формально логическую однозначность и многозначность, а не на афористическую многозначность и двусмысленность. Ибо и такие отличные от проектов этих логик с горизонтом формально логической однозначности, логики афористической многозначности, не основанные на бинарном коде, но лишь часто разыгрывающие его, могут быть. Прежде всего, это просто и не просто, в том числе и обыденные риторики, что иногда называют культурными или контркультурными, в общем смысле, культурно символическими кодами. Проблема с этими кодами если не всегда, то часто может состоять в том, что они ориентируются на двухзначный код, на однозначность в развертывании соответствующих дискурсов, что не может быть таким по определению. И часто действительное соотношение неоднозначности и однозначности остается скрытым. Хорошо если есть гений здравого смысла, как называл таких людей Бергсон, что, в том числе, устанавливает не эксплицитные стандарты речевого употребления в ситуациях повседневности. Говорит большей частью и ближайшим образом по делу. Во всех остальных случаях вне присутствия СМИ, и соответствующего контроля за кодами этих средств, прежде всего, грамматическими соответствующих языков, ситуация может быть крайне произвольной, и зачастую не способствующей свободе исследования, но часто препятствующей ему. Впрочем и контроль СМИ, не менее властен и может быть навязчив.
5.Приоритеты, регионы и конфигурации возможных исторических онтологий.
Допустим это возможно. Пусть бы и возможная, региональность или «материальность», формального матезиса, на которую он как бы расходиться, была бы наименее очевидной вещью, как раз, в виду формальности. Что и является, в общем смысле, после осознания каждого нового поколения и вхождения в привычку, самым основным аргументом против любых попыток создать подобные логики. Несмотря на то, что матезис (совокупность логических и математических дисциплин), ведь, регионален и именно потому, что формален (и надо сказать идеален), как раз, и не является неким универсальным регионом. И прежде всего, в трансцендентальной феноменологии. Универсальным регионом, что мог бы кажется претендовать на иное звание, и вполне оправданно в трансцендентальной феноменологии, наиболее продвинутой теории познания и науки, кроме диалектики (идеализма или материализма) и вездесущего теперь позитивизма, то есть, как раз, математической логики, если не теории алгоритмов, в первой половине 20 века, является, как раз, регион сознания, и только в виду когито, единственно аподиктического тезиса. Но это регион, как раз, выделенным образом, в смысле, какой придает термину материя или регион, трансцендентальная феноменология, материален. Более ранний объективный идеализм отдает приоритет духу, а не форме. Материализм исторический и диалектической, отдавал приоритет материи, что тем более не подходит формализму, позитивизм, таким же образом отнюдь не форме, но скорее вещи. Пусть бы и в крайних случаях, вещь, как раз, заменялась бы в позитивизме на формализм переменных, если не данных, растворяясь в нем. Матезис (логика и математическая логика, прежде всего), тем не менее, несмотря на то, а вернее именно потому, что не является вершиной иерархии онтологий, формален. Ни одного случая употребления слова материя, что Аристотель и ввел в философский кругозор, в корпусе текстов Органон, как возможное крайнее выражение, остается ведущим устремлением, приверженцев его дисциплин. Но тогда, на долю всего остального многообразия тем в науке, остается, едва ли не только описание. Нет никакой необходимости, кроме логической и, вообще говоря, нет и иной свободы. Тезис что, как претенциозен, так и сомнителен. Феноменология, прежде всего, Гуссерля, в 20 веке, отчасти и была призвана заполнить, если не эту брешь, то некую область, между дедуктивным формализмом и историей, но крайне имманентно, заполнить ее некоей онтологией сущностей сознания, что, оставаясь материальными не теряли бы значения, что могло бы конституироваться в объективное познание. Что историей не были бы, но и не были бы сводимы к матезису. Что, может быть, не менее нелепо. Просто потому, что феноменология остается описательной дисциплиной, что априори лишена формального логоса, и что остается предметом выбора из подходящего многообразия инструментов матезиса. Феноменология, в этом смысле, не может заменить логику, и, прежде всего, дедуктивную. Но и аналогии, как известно, ничем не могут помочь Э. Гуссерлю. Трансцендентальная логика, что обычно в таком случае оказывается к месту. Это, скорее, логика трансцендентальной рефлексии, чем феноменологии сущностей самих по себе, то есть, логика, вообще говоря, трансцендентального поворота, что, видимо, и был совершен ради и именно, между прочим, и такого решения вопроса о логосе феноменологии и, прежде всего, как феноменологической философии. Но философия и, прежде всего, философия сознания идеализма, не исчерпывает все регионы и онтологии, в том числе, и сознания. И таким образом, соответственно, только описание феноменов сознания в этих онтологиях остается и более ничего. Никакого имманентного формального логоса, языка и его модификаций, исчисления или его аналога не просматривается, ни вообще, ни в частности, по регионам. Что может быть столь характерно, обратным образом, для варианта учения о науке, в позитивизме Карнапа. После смены философской парадигмы, Гуссерль, кажется, спокойно мог ответить на вопрос о имманентном логосе феноменологии, отстранив отчасти идею всеобщей грамматики, это логос философии идеализма и логос, надо сказать, идеализма трансцендентального. Финк О., отчасти выделил общие методологические принципы (основоположения), для которых нет доказательств в этой трансцендальной логике, но что основана на них. Если взглянуть на это немного со стороны, то трансцендентальна логика трансцендентальной феноменологии не меньше и не больше, чем очередной культурный код, трансцендентальная риторика и есть, скорее, дисциплина или культура поведения (в широчайшем смысле) адепта феноменологии в различной эпохе, и теория познания, науки и самой научной теории, чем в более привычном смысле логос исторического сюжета или формального вывода, или система возможных смешений из того, и другого. Что таким же образом не абсолютно отличны от риторики, но и не сводимо к дисциплинарным практикам поведения, пусть б и включали бы и эти моменты, как свою возможную часть. Итак, трансцендентальная логика – это трансцендентальная риторика рефлексии идеализма, в виду как раз матезиса и диалектики. Отличия от этих дисциплин ума. В которой, может быть, все и всяческие влияния, как Гуссерля на кого-то из логиков, так и логиков на Гуссерля, что констатируется, в том числе, и таким автором, как В. А. Серкова в тексте о «логике очевидного», но без исчислений и алгоритмов или их аналогов, специфических законов на манер трех законов диалектики. Кроме того, как удалось показать в другой статье, даже «Логические исследования» текст вообще говоря, трудно поддающийся формализации, в стиле и дисциплине, технологии Карнапа.
Просто замкнуться в солипсизме, ради того, чтобы, надо думать, побыть одному в медитации, и после безуспешно искать выход из него в КМ, это, вообще говоря, может быть и смешно, в виду если не логики, то сюжета феноменологии, даже, если не прежде всего, «Феноменологии духа» Гегеля. Не говоря уже о «Капитале», Маркса, «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейда, или «…добра и зла» Ницше. Не говоря уже о том, что в лекциях по эстетике Гегель, как, возможно ни в каком другом сочинении близок к теории стратегического сюжетного планирования самих сюжетов. Во втором подпункте В Третьей главы Первого тома, развертывается логика создания любого акта, любой драмы, любого действия, любого сюжета.
Короче, трансцендентальная логика – это такой же культурный код, что и логика анекдотов. Быть может, только последний из них, подобно тому, как тождество последняя из аналогий, или денотация последняя из коннотаций. Что отличным образом, и признавали за собой, в виду генерируемой литературы, и часто справедливо, и Маркс, и Ницше, и Фрейд. Гуссерль, видимо ограничивался только шутками, называя толстые тома, написанные на птичьем языке понятий трансцендентальной феноменологии, эссе. Все это, таким образом, все более и более, стремительно устаревает, становиться архаикой, в виду, прежде всего, компьютерных онтологий, математик, логик, и риторик, в том числе, и в исследовании сознания и воображения, как человека, так и возможного электронных машин. Как в виду компьютерной аналогии, так и в виде последней из них, известного теперь, относительного тождества, быть может и будущей личности, суперкомпьютера «Ватсон». Не теряя, при этом, изрядного горизонта: иронии юмора различных видов включая «черный» и сарказма. Впрочем, в трансцендентальной феноменологии, это вопрос, скорее, такого текста, как «Формальная и трансцендентальная логика», Гуссерля, и его возможного революционизирования в нынешней феноменологии трансцендентальной, чем психоанализа и общей формальной логики психологии, что же, что вопрос в методологическом отношении, показательный. Просто потому, что, вообще говоря, есть не столь большое количество методологических инстанций смысла, в которых можно было уместно взять, в том числе, и эпистемологические рекомендации относительно возможности общей формальной логики психологии, такой возможности и не возможности. И общая теория эпистемологии, и философская эпистемология, в трансцендентальной феноменологии, не говоря уже об общей теории сознания, это одна из них. Можно было бы, наверное, сказать, что феноменология сознания не имеет дело с движением, подобно физике, более того, с историей, что и было заявлено с первых страниц «Идей к чистой феноменологии и феноменологической философии». Но столь же очевидно, и исходя из той же феноменологии, что сознание исходно это, как раз, поток и непрерывная флуктуация, что не может не быть движением в общем смысле. И если не несотворенные энергии Паламы, в общем смысле теологии, то каким же образом это, может быть, все еще, не физика. Только отрицательным, это не пространство. Только образом времени, что надо думать к физике, конечно, отношения совсем не имеет, коль скоро, в неорганической природе, де нет времени. И это в дополнение к тому, что со времен Аристотеля социальное пространство (теперь социологии) очерчивалось горизонтами божественного (теологии) и звериного(биологии). Редукция к чему возможна, теперь, видимо только в состоянии крайней усталости и/или противостояния крайней неопределенности.
То есть, в общем смысле, теперь, очерчивается, в том числе, и различием между фактическим и фантастическим воображением и фантазией, фэнтези. Различим, в общем смысле, между документом и сказкой. Трудность таким, образом была, в том числе, и в самих вещах, которыми сознания, как раз, и не являются, и не есть, во всяком случае в порядке провозглашения, да и в виду самоочевидной самому себе данности. Но ясно, и именно поэтому, что Фрейд, вряд ли, смог бы назвать психоанализ трансцендентальным и уйти в ответе на вопрос о логосе психоанализа или психологии в целом, в трансцендентальную логику психоанализа, бессознательного. Впрочем, и без того не разрабатывая никакой общей теории науки и познания, или эпистемологии. И часто, ограничиваясь только психологией, более того, психологией семейных неврозов. И в некоем предельно критическом смысле, к методологии и эпистемологии науки, может, относиться только, кажется, один факт, Фрейд получил литературную премию имени Гете. И вообще говоря, таким образом, возможного формализма социального, был писатель, а не ученый. Феноменология, таким образом, оставляет на выбор два варианта, или такая ситуационная логика часть матезиса и должна быть формальна, более того, быть анализом априори, или это описание некоей региональной онтологии сущностей. Что, последнее, Карнап назвал бы историей, коль скоро, это уже не биология и, таким образом, не физика в общем и широчайшем смысле.
Впрочем, прежде всего, в физике, никто иной, как Эйнштейн придерживался, отчасти, подобной же Гуссерлю позиции в отношении формального логоса науки, что, видимо, отчасти разделял и Фрейд, математики и логики, это лишь некие подходящие или не подходящие, в особенных частях, быть может и априорные, инструменты для построения данной физической или научной теории. Но предмет познания, в этом смысле, физики, это и вправду, лишь протяженный объект и пространство взаимодействия этих объектов, вполне может быть описано математической геометрией.
Когда же, речь идет о социальном пространстве, то можно предположить, что ему
может быть присущ некий имманентный логос, если не сюжет, отказываться от многообразия, которого, априори может быть наивно. Просто потому, что желания мотивы и поступки людей, как раз, и составляют это пространство. Отсюда, в том числе, и идея стратегического сюжетного планирования и общей формальной логики истории. Идея, в том числе, и некоего синтеза компьютерных онтологий и общей формальной логики психологии, если не риторики и поэтики. (Что звучит таким же образом, как и смешение розы с жабой, если не вспомнить, что, вообще говоря, это смешение розы и жабы, только в холле, гостиной или столовой, может быть неуместно, и главное, что программирование и есть такое не совсем традиционное смешение, в том числе, и: риторики, поэтики, логики и математики.) Кроме того, уже давно стало ясно, что большая часть логик писалась и пишется, не для людей исключительно, но и для машин, абстрактных (типа Тьюринга, Поста или Маркова) или, теперь конкретных, кремниевых большей частью, только ранее, эти логики и алгоритмические машины были менее адоптированы к этому взаимодействию, в том числе, и потому, что умных электронных машин еще не было. Просто потому, что для людей, в истории, в виде логики истории и психологии, вполне может хватить реализма инженеров человеческих душ: писателей, кино режиссеров, создателей компьютерных игр и т.д. В общем смысле богатого, в том числе, и религиозного символизма мировых литератур, что могут быть философичнее и, надо сказать, осмысленнее, простых протоколов истории, анналов на камнях. И что, вообще говоря, не стремиться, часто, выделять из себя логики, тем более формальные. И любая формализация рискует быть логикой человеческого поведения, редуцированного к выполнению действий будущей машины не более того, что заменит человека в производстве. Впрочем, как известно Средние века, этим, как раз, и не страдали. Схоластика обладала довольно развитой логикой, в том числе, и формальной.
Так почему бы, теперь, не признать это обстоятельство, в том числе, и машинной ориентации логики, в виду, и общей логики психологии, что могла бы быть уместна и для электронных машин. Для «терминаторов». Ум – это машина. Не только пол. Впрочем, все дело, как раз, в том, что Ватсон программируется, в том числе, и Википедией, и диалогами людей, что с ним происходят, не только исходными программными кодами предписания языков высокого уровня, но прежде, теперь, энциклопедией, что в него закачена, просто потому, что это самообучающаяся и, вообще говоря, в этом смысле, само программирующаяся система. Закачивая в обычный компьютер статьи из Википедии, невозможно изменить исходный код программ управления машиной, да и само это управление машиной, повлиять на его качество невозможно, не меняется и поведение машины, в общем смысле, разве что, машина изнашивается. Не то видимо с Ватсоном, его поведение, «эффективность» общения, может измениться и положительно, в виду не только изменения его исходного программного кода, но и закаченных в него статей энциклопедии. Во всяком случае ведь именно таков горизонт развития подобных целостностей. И потому, почему бы не вновь, если не абстрактная машина Тьюринга в психологии, вернее, если не ее аналог, то аналог формализованных исчислений в психологии, только, в том числе, и для электронной машины. В виде, в том числе, и возможных статей в Википедии. Коль скоро, это может быть общая логика психологии, предоставленная в таких статьях. Иначе говоря, почему бы не совмещать возможности логики, как инструмента познания, в том числе, и в виде тех, что применяются в исходных программных кодах таких систем интеллекта, как Ватсон и некие более имманентные сути дела, в том числе, и диалога с машиной, системы, построения и дисциплины, в виде статей в «Википедии». Коль скоро, и это общение возможно на естественном языке. Просто потому, что эти отчасти разнородные фрагменты, могут взаимно отсылать друг к другу. Программные коды, могут быть написаны на основе статей в Википедии и статьи в Википедии, могут, просто и не просто рассказывать о логиках, что не столь просто формализовать, преобразовывая в части программного предписания исходного кода, если это вообще возможно для определенной области. Но что могут быть значимы на уровне общения с человеком и в нем самом. Теперь же, некий общий горизонт формально содержательного отрицательного критерия истинности высказываний в психологии, может быть определяющим. Содержание, таким образом, должно быть настолько общим и настолько поверхностным, более того признанным в таком качестве, насколько возможно для региональной, частной дисциплины в науке, и потому, скорее всего, должно будет охватывать определенности жизни и производства желания любых видов живого. Или иначе, в том числе, будет неизбежен конфликт между содержаниями за возможность вхождения в число форм подобных выделенных терминов общей логики психологии истории и поэтики литературы.

5.Первичные возможные возражения, частично суммирующие предварительно заявленные выше, частично исходящие из не проясненной еще сути дела и потому общие, и отвлеченные.
Но применять математическую дедукцию в виде формализованных исчислений в психологии, в виде инструментов, что не только можно, но и нужно, и что феноменология, в том числе, всячески допускает (и как бы она могла этого не делать), все же, часто, будет означать в информационном измерении, порождать тривиальное знание. Конечно, обратный перевод полученных дедуктивно аналитически выводов, после того, как данные какой-либо науки или ее доказательные построения были переведены в формализованный язык математического исчисления, могут быть полезны. Но формально логически никакого нового знания не несут. Просто потому, что это знание может быть получено совершенно автономно по отношению к любому содержанию конкретных дисциплин познания. Или это содержание может быть информационно ничтожно в виду, как раз, соответствующей предметности, что была формализована. И вообще говоря, часто совершенно не ясно, какая из множественного многообразия возможностей, что находиться в результатах формализованного исчисления, предпочтительнее в виду возможного горизонта объективной истины. Многообразие исчисленных формальных количественных возможностей, может быть велико, а истина одной из самых невероятных из всего многообразия. Но как раз, критерия «невероятности», что, часто ведет к истине, в предметной области, формализованное исчисление и не дает, разве что вновь самые общие, непротиворечивости, что применимы, как раз, только к форме. И все возможности остаются равновелики относительно выделенной предметности. Иначе, такой тест, как Анти-Эдип, или различные тексты, в том числе, и физиков власти неорганической природы, что развертывают, как раз, тезисы, что видятся неоспоримыми и самими по себе очевидными в направлении, как раз, содержательно невозможного, что и могут быть, как раз теми, что ведут к разрешению затруднении теории, в том числе, и в сочленении с другой физической теорией современной физики. Любая значительная революция в физической теории затрагивает, как раз, наиболее очевидные и, казалось бы, незыблемые основы. То, что называли, в том числе и критическими и /или экстремальными принципами. И прежде всего, в том отношении, что, как и закон противоречия в формальной логике и все остальные законы могут не выполняться не нарушаясь, так и эти принципы, в том числе, и в физике, могут не выполняться, не нарушаясь. Глубочайшее это кожа, в общем смысле, граница. Впрочем, эти принципы, как раз, настолько общие, что редко подвергаются подобным касаниям в физике, только в случае наиболее общих теорий в этой науке, но главное, как раз, возможной истории, как физики, так и эпистемологии, что коррелятивны признанию радикальных трансформаций протекания процессов в природе, и различию уровней описания, наблюдения и объяснения. Вообще говоря, иначе, не существовала бы ни жизнь, ни разумная жизнь. Как и разница между флуктуациями подобными большому взрыву или коллапсу звезд. Но таким же образом, вне подобного признания, и была бы не возможна просто история физики, как науки, ни история ее эпистемологии.
Или иначе, в виду некоторого мыслительного эксперимента, с известной долей намеренной наивности, можно задаться вопросами следующего порядка. В то время, когда Маркс формализует математически, то или иное, строение капитала он прибегает к тривиальным математическим формулам и функциям, действиям, например, сложения. Как известно, может быть, из текста первого тома «Капитала», постоянный капитал нужно сложить с переменным и прибавить еще стоимость, что может быть получена в денежном выражении, дополнительно в обмене, с тем, чтобы весь объем данного капитала сложился бы. Можно допустить, что в данных условиях производства и обмена, рынка для данной отрасли, это величина прибавочной стоимости может быть относительно постоянна на некотором временном интервале возможных вариаций, неравномерного развития отраслей общественного производства. Но почему эти элементы строения капитала нужно прибавлять друг к другу, а не умножать цифры, что выражают эти части? Ведь капитал, это производство, а не только обмен. И капитал дан не только в виде денег, что очевидно легко количественно складывать суммами, потраченными на постоянный, переменный капитал и вновь обретенными в обмене, после продажи товара, но обретенной в товарах, в том числе, и в таком товаре, как рабочая сила. Потреблением которой и является труд рабочего на производстве.
И теперь большей частью нет ясных и отчетливых правил математической формализации в исчислении, той или иной, теории в науке. Обычно результаты этой деятельности, едва ли не бесконечно превосходят процесс, что привел к ним. Вхождение математики в ту или иную науку, что и делает науку наукой, прежде всего, Нового времени, остается крайне темным и загадочным. И общая теория мер в математике только теоретическая поверхность, последняя из аналогий, что входят в долгую историю развития технологий измерения, неких разнообразных мензурок. Важно следующее, многообразие относительно однородных объектов или фактов событий, или процессов, дифференцируется и относительно различается количественно, таким образом, с помощью средств измерения, ради, в том числе, и вхождения математических дисциплин в любой состав предметов подлежащих познанию физики, основанной на математике. Но ровно таким же способом все происходит, прежде всего с логикой, только гораздо более отвлеченно и абстрактно, идеально (пусть бы и все эти термины не были бы тождественны терминам формальности), она или применяется чисто формально, в результате от любого исходного текста остается, едва ли не формализованная логическая комбинаторика знаков, из которых он был составлен. Что, ровным счетом, ничего не говорит по теме предметности, и отвлечена, от любого содержания, от которого была, как раз, абстрагирована. И если и дает новое знание, то только имманентное, что относиться к содержанию, как раз, формальной комбинаторики знаков, и в очень общем смысле и к любым знакам, если не вернее и скорее, к специально сконструированным знакам и их комбинаторике. Если, все дело в региональной области какой-либо науки, не приписывается, по старинке, гению афористического, метафорического письма. Искусству измерения, в том числе, и далекого или близкого в семантических полях. В общем случае, можно узнать, что хорошо бы выделить однородные единичные объекты вроде чисел, и затем некий отношения между ними, что хорошо укладываются в возможные аксиомы или функции связки. Проблема в том, что это должны быть количественно очень однородные объекты, даже если все они однородны, в виду, как раз, неоднородности. И функции должны быть чрезвычайно формальны, вроде сложения или умножения, в арифметике, то есть, принимать неограниченное количество таких переменных, что обозначают эти однородные объекты, если это не булевы функции, что могут быть еще более формальны. И при этом правила вывода, что строятся на основе аксиом, полученных из отношений между объектами, таким же образом чрезвычайно формальны. И если есть правила вывода формализованной дедукции исчислений, то не подходят путем простого наложения на область, применения, даже к большинству разделов в физике. Между логикой предикатов и языком программирования высокого уровня пропасть, что заполняется искусством программиста и способностью машин, теперь, выполнять условные движения. Именно эти два фактора сближаясь, сделали возможным диалог с машиной на естественном языке. В некотором отношении ни на йоту, ни продвинув, ни в понимании того, как это возможно, так и объяснении, прежде всего алгоритмическом, как искусства программиста, так и искусства машины. Впрочем, и Фрейд, вначале, просил у всех больных(здоровья), выраженных свободных ассоциаций, как видимо и такого многообразия однородных объектов, что есть условные движения в языке.
Программирование, таким образом, кажется, и действительно всех уравнивает, как будто нет различия языков и качеств машин.
Хорошо, пусть в случае «Капитала» Маркса, особенной традиции в политической экономии, кроме общей формальной логики, есть логика, в том числе, и афористического письма, и это диалектика. Что не есть исчисление математическое, но скорее афористическое. Чьи фигуры и законы, могут быть непреложны и, все же, допускают весьма большой градиент способности суждения в производстве высказываний, воображения, остроумия и нескованной образной, и не образной фантазии. Что на стороне предмета, как раз, и коррелятивно, часто, его материальным структурам, что не могут считываться, как корреляты на уровне чистой формы. [Кроме того, сам предмет, политическая экономия капитала, в опыте, очевидно, сродни математике и рациональному исчислению, в такой мере, что вполне допускает относительно легкое вхождение математики в науку о таком опыте. Но этим же объясняется, что, скорее всего, считается только обмен и распределение. Более того, именно купеческий капитал и его развитие, как и вообще товарно-денежных отношений, можно считать основным условием развития математики, как дисциплины в истории. Что лишь в последствие отдает первенство, да и то лишь частично, и опять же в виду развитого капитала, разработке систем вооружения.] И, таким образом, почему бы не соединить разрешающие возможности диалектики, движка категориального дискурса снятия(Aufhebung) с феноменологией Гуссерля, в части, в том числе, и распределения онтологий сущностей, что ведь основывается на расположении интуиций и высказываний(суждений). (Различие формальных и материальных онтологий в феноменологии, тем не менее, не проходит по различию интуиций (чувственной и эйдетической) или форм суждений, синтетических или аналитических, априорных или апостериорных. Материальные онтологии, это такие же эйдетики, как и формальные, и априорны, в той же мере, что и формальные онтологии. Более того, и те, и другие, как онтологии матезиса (в выделенной части, математика), так и материальные онтологии, могут быть, как априорно аналитическими, так и синтетическими. Просто потому, что матезис трудно редуцировать к аналитике чистой формы, просто потому, что есть еще и математические разделы, что могут быть очевидно и синтетическими априори, пусть и не целиком, как полагал Кант, что всю математику в целом видел синтезом. Итак, одни онтологии формальны, другие материальны. И различие, видимо, в этом смысле, между материальным и формальным, феноменально. Если конечно, все дело не в различии дедукции и описания. Но и весь матезис, не может быть охарактеризован только дедукцией, просто потому, что даже не все логики таковы есть еще и индуктивные, как минимум. Кроме того, есть ведь и эмпирическая, не формализованная дедукция, такая, что выписана Конан Дойлом в известном повествовании о Шерлоке Холмсе. И главное, в любом случае, феноменология не имеет внутренне присущего аналитического логоса. Просто потому, что универсальная грамматика – это скорее матезис, чем описание. Или не весь матезис, в общем смысле (логику и математику) необходимо относить к формальным онтологиям. Коль скоро, трансцендентальный матезис, кажется, явно невозможен. От достаточно простого различия аналитических, логических и эмпирических, синтетических суждений, Лейбница, мысль продвинулась к синтетическим суждениям априори(Кант) в соответствующем распределении, и синтетическим суждениям априори, что не являются чисто формальными, но связь которых основана на содержании (Гуссерль), вернувшись, впрочем, к исходному различию Лейбница, логического и фактического, в философии Карнапа, лишившись, кажется, большей части недоразумений.)
6.Проект.
Но ровно по тому же основанию, по которому в логике любого процесса, что только и допускаются существующими, можно найти внутреннюю и внешнюю диалектику, что могут соотносится с диалектикой субъекта и объекта, предмета и метода. Таким же образом, в любой вещи, что рассматривается вне преимущественно процессуального состояния можно найти не исключительно формальную логику ее познания и предмета, что, тем не менее, не покидает основ дедуктивных и индуктивных построений, формализованных дисциплин, направленности на некую однозначность. Не говоря уже о том, что явно для каждой пространственной вещи или процесса, могут быть значимы некие количественные отношения, что и составляют предмет возможной аналитики. Можно, таким образом, найти, индуктивно дедуктивные страты, что являются аналитически материальными и наиболее общими для всех таких вещей. Так, что, общие формальные средства для восстановления некоей непрерывности поверх дискретности статики и процесса, смогут быть таким же образом уместны.
Исходно, что касается психологии, это был отчасти проект розы мотивов, по аналогии с розой ветров, в примере итерации таких слов, возможных, постоянных, как: «слава, слава, хлеб.Если перевести эту последовательность итераций неких выделенных слов, в иное обозначение, то можно получить ряд возможных логических операторов, в котором участвуют две константы, на которые может распасться Эрос, просто в силу необходимости известного градиента операторов, что есть ведь числа. Иначе, это была бы уже не количественная мера. И, разве что, имело бы смысл отличие от другого оператора. Это эрос свободы и эрос состояния либидо индивида. Или либидо свободы и либидо импульс. Тогда последовательность итераций будет выглядеть так, ибо мы должны записать в примере, на который ссылается Фрейд, теперь, с некоей необходимостью: либидо свободы, либидо свободы, импульс либидо. Важно здесь то, что таким же образом, как операторы математической логики, например, необходимо или возможно, не являются проекцией лишь розы ветров, но наиболее общими случаями неких переходов, так и здесь, «константы» лишь смежены наиболее общим случаям переходов в человеческой жизни, энергия которой, или быть может жизни, какой бы она ни была, как раз, количественно, и измеряется подобными операторами, вернее их различием. Но не привязаны необходимо к хлебу или кофе. Подобно тому, как «возможно» и «необходимо» это таким же образом возможные количественные меры движения, меры энергии, в наиболее общем, формальном и абстрактном, но и идеальном смысле.
Основа этой логики в физике со стороны определенности качества, впрочем, присущего количественной мере, таким образом, может быть, одно из самых общих: отличие энтропии от негативной энтропии. Если не отличие пассива от актива, что очевидно могут быть укоренены, как раз, в исчислениях бюджета, дебет и кредит То есть, качество самоорганизации и автопоэзиса некой системы. Последнее негативная энтропия – это, как раз, скорее синтез, первое распад и стирание. И первое, чем, таким образом, удручают подобные последовательности, так это их скоростью, в виду свертывания, что приводит к не самому радужному результату. Даже в случае «слава, слава, хлеб» (что, ведь, и легко можно обратить с более, кажется, радужным исходом, в случае, например, производства, выращивания хлеба, что в чести, а не исключительно его потребления, если такова будет интерпретация: «хлеб, хлеб, слава», не говоря уже о том, чтобы произвольно варьировать вместе с остальными). Быть в такой степени собакой Павлова, что, ведь, даже в виду поведения собаки ограничена, и чья жизнь, и ее смысл, может быть исчерпана тремя словами, не говоря уже о том, что питаться одним хлебом, даже самым хорошим не самое радужное, не самое, быть может, желанное из всего возможного. И, как раз, в виду производства, в том числе, и желания, его разнообразия и гетерогенности. И, напротив, последовательный анализ каждой, в том числе, и самой приватной ситуации, что скрупулезен и может быть полон возможностей, часто приводит к тому, что вообще никакого смысла не остается, кроме всеобщего бреда, с которым невозможно согласиться ни в одном пункте, но не приходит и синтез, что мог бы вывести из штопора. Но важно понять, быть может, в этот момент, что состояние очевидности и ясности, в отношении всеобщего бреда, в том числе и автора, было достигнуто, как раз, и благодаря анализу. И важно знать, где остановиться. Обычно, фетиш или натура, оказываются тем, без чего трудно обойтись, в таких случаях чаще всего. Но, часто лучше бы не было таких друзей в виду как раз возможности справиться с задачей.
7. Логика.
И потому справедливо полагают, что логика – это никогда, прежде всего, итерация операторов, но правила вывода, что, как раз, намекают на возможности выхода и правильного синтеза, и анализа, скорее, чем просто функции распада, в том числе, и «отпадения» вывода от посылок. И потому еще, может быть, так важна динамика импульсов, их переходов и превращений. Отсюда, в том числе, и тема релевантности, уместности в логике. Но вот с этими компонентами, как раз, все обстоит наименее продвинуто. Если, возможные «константы» человеческого существования, что наиболее близки, как понятия к статусу материи возможных операторов региональной логики, были, более или менее, выделены, ясно и отчетливо: (Хайдеггером), Сартром, Аппелем или Финк, Мерло-Понти не говоря уже о Марксе, прежде всего в виде действительных предпосылок теории в известном тексте «Немецкой идеологии». Но, тем более, были выделены биологами, физиологами, психологами и психиатрами. То вот с логикой, в виде правил вывода, что хоть сколько ни будь формализованы, в том числе, и фундаментальной онтологии, дело обстояло, все же, менее гладко. В том числе, и в виду презрения к логике. О чем, в том числе, поведал и Карнап. Синтаксис в этом смысле, основа семантики, но вот каким образом строить этот синтаксис, в том числе и доказательств, в логике ситуационной и какие правила вывода могли бы быть уместными, в какой интерпретации и транскрипции, все это до сих пор основные пункты затруднения в развертывании этой, во всяком случае, общей логики психологии. И это когерентно, вообще говоря, общей ситуации вопрошания и бытия проблем в науке, в том числе, и в логике. Теория вывода и связанная с не теория импликации, вообще говоря, релевантная логика, логика места, если не логика ситуативная, едва ли не самая важная часть, во всем не изведанном и в этой области. И скорее, содержательные значения и смыслы, этой возможной дисциплины ситуационной логики, что отливаются, прежде всего, в ее операторах, видны, скорее, чем формальная и логическая сторона дела. Но они как раз, в общем смысле, даны как, чаще всего, фетиши, «кофе, секс и сигареты», «секс, наркотики рок-н-ролл», если не религиозные символы. Хлеб и вино. И как раз тогда, когда никакого различия между логиками ситуативными (формально дедуктивными) и ситуационными вообще не проводиться. Сами имена операторов на естественном языке в виду специфики дела, в том числе, и лечения словом, могут быть и неизбежно становятся символами, если не архетипами, что тут же попадают в округу власти слов и идеологий и если не так, то становятся предметом насмешек в виду, как раз, неизбежной ограниченности, каким-либо одним стереотипом или символом вне общего потока образного символизма, в котором обычно всякий такой и существует. Или во множестве других возможных ситуаций, что имеют место отчасти между фанатичным признанием священного символа и наукой, неким взвешенным безразличием к знаку в познании объективной реальности. В когнитивном отношении, что заинтересовано в знаках иначе, чем моральное или, скажем, экономическое отношение, не говоря уже о религиозном признании значимости. Математические, формализованные исчисления, кажется свободны от такого возможного напряжения, все же, могут встречать смех в виду таких операторов, как «когда-то в прошлом» или «всегда в прошлом», если не так могут быть смешны, «возможно» и необходимо», подобно «кофе», в виду общей формальной отвлеченности кванторов «всеобщности» и «существования».
8. И вновь исходные возражения и затруднения.
Конечно, в случае более или менее, полных и завершенных построений подобных логик, что ориентированы на однозначность, но не являются формальными, в силу, прежде всего, региональной комбинаторики соответствующих операторов и региональных законов, все же, будут обладать недостатками логических формализованных (математических) исчислений. И как раз, в виду ориентации на однозначность. Они будут существенно бедны в информативном плане, чем любая другая афористическая дисциплина, прежде всего, развернутого описания, что претендует, прежде всего, на звание общего логоса психологии, ее внутренней или внешней логики. И все же, это будет, возможно, общая аналитическая логика психологии. Так, некая хорошо известная формула, «желание есть желание другого», очевидно, бедна содержанием иногда не менее, чем любая аксиома логики высказываний, любой закон или правило вывода этой дисциплины, о чем, в том числе, и Лаку-Лабар. Бедна в виду, как раз, многообразия желания и способов его производства. Но это возможное правило вывода или некий закон, что лишь формализует такой афоризм, как «большой барыш рождает желание еще большего барыша». Таким же образом, как и вырастающий малыш может порождать желание, что и есть реальность, другого малыша, что еще не вырос, как и одновременно и взросления малышей, тем более, когда, все это еще и приурочивается к материнскому капиталу. Просто потому, что сам может просить братика или сестренку. Чисто формально это, как известно, просто, может быть, модус поненс. Желание(А) – это (желание) другого(В)/ желание(А)/ другой (В, желание другого).
Или «ищите женщину», вообще говоря, крайне бедное наставление Шерлоку Холмсу, в особенности в виду обнаружения им больших полей порнографии в сети Интернет. Что, кажется, может «сломать» и не такой кремень, в желании еще что-то искать. Формально – это тривиальное знание, содержательно же, это возможно, просто лес, джунгли и не столь важно, в формальном отношении, каменные или зеленые. Горизонт общей логики психологии, тем не менее, состоит в том, чтобы извлечь понятие либидо или желание из вещей и тел, подобно тому, как стоимость извлекли из них и многообразия конкретных занятий, трудов и забот, в том числе, и в виду развернутого товарно-денежного обращения. В том числе, извлекли из этого многообразия, и в понятии абстрактного труда, как преимущественного коррелята стоимости. Почему либидо не стоимость или не накопленный труд. Прежде всего, видимо потому, что лишь затрата и извлечение психической энергии, в целенаправленной деятельности есть один из моментов производительного труда, как такой деятельности. Труд, как производство желания, что и есть реальность, вообще говоря, повышает негативную энтропию системы, не только тратит, но производит желание в самом процессе труда, при условии малой доли производства против желания. При общем условии, повторения и связывания. Но таким же образом, в виду возможного конфликта инстинктов, что ведь есть протоколы социального взаимодействия в превращении энергии, труд это может быть имманентная смерть. Просто потому, что осуществляется против желания, что и есть реальность в том числе и богатства общества. Экономическая стоимость существует только в виде капитала, денег и товаров. И в расчет переменного капитала, входит только цена рабочей силы, что таким же образом есть стоимость только в виде денег или товаров. Все остальное редуцируется к чисто количественным отношениям, что являются мерой, в том числе, и производительных условных движений, прежде всего, тех, результат которых отделим от самой этой деятельности. Вопрос стоимости психоаналитического лечения, таким образом, может быть понят, как вопрос в горизонте политической экономии. Таким же образом, как и вопрос о стоимости любого другого лечения. Психоаналитик – это врач, и как таковой тот, кто производит рабочую силу, и таким же образом, как и любой врач – идеолог. Коль скоро, идеолог это, прежде всего, тот, кто производит рабочую силу. В отличие от всего остального. Психоанализ, тем не менее, может быть одной из наиболее выделенных частей такого производства рабочей силы. Просто потому, что, как и медицина в целом, касается психофизической организации индивида. И потому, если в случае трансцендентальной феноменологии в особенности затруднительно искать источник стоимости в горизонте не протяженного сознания, желания как интернационального переживания или мысли мыслимого, что видимо бесценно и, как раз, потому, что не имеет стоимости. То в отношении энергии либидо так просто, видимо, сказать нельзя. Просто потому, что это количественная мера условных движений, что могут совершаться, если совершаются, не только во внутреннем сознании времени, но и в физическом пространстве. Плата психоаналитику, если это частная практика – это, прежде всего, плата за лечение. Тем не менее, очевиден и некий условный характер этой платы. Как, в виду возможного неограниченного характера анализа, так и в виду сложного характера общения пациента и врача, затраты энергии либидо, так и производства желания в самой этой практике. Если в случае производства вещи, как товара, можно говорить о взаимодействии энергий, и претворении, в том числе и неких качественных моментов психической энергии в продукт, что отличен от деятельности производителя, но говорят, «вещь сделана с любовью». Все же, речь в политической экономии и экономии, как бы ее не называли, идет большей частью о количестве времени, среднего, непосредственного, общественно необходимого труда, затраченного на производство товара, вещи, предназначенной на продажу. В психоаналитическом лечении эта мера, может быть, крайне условна. Как, в виду индивидуальности пациентов, так и врачей. Вообще говоря, именно здесь, находятся основные затруднения, в том числе, и для возможности построения ситуационной логики, в виду ориентации на исчисление и некую более или менее однозначную количественную оценку. Просто потому, что отсюда исходят все предубеждения, что отчасти укоренены в самих состояниях. Предрассудки бывают, если не истинными, то верными сути дела. Просто потому, что таким же образом, как затруднено определение средней или стандартной меры времени излечения пациента, и главное, времени успешного, верного, завершения анализа. Таким же образом, вообще, может быть, затруднено определение количественной меры труда психоаналитика, как, в том числе, и количественной меры, затраты энергии либидо в анализе. Или тем более его производства в этом процессе. Доверие пациента и доверия врача, таким образом, это тот кредит, которым они должны обменяться, в результате, с тем, чтобы не говорить более пустых слов, имея что сказать. После того, как в том числе и борьба воль в различных констелляциях, пациента, что хочет вылечиться и борется с болезнью, что сама есть функция желания и воли, врача, что преодолевает трудности и неопределенности лечения, и власти, что разыгрывается в общении врача и пациента, разрешиться такой возможностью. Может быть, очевидно, что лечение пациента, которое исполняется в ходе сеансов, что осуществляет психоаналитик – это труд. И таким образом, исходя из определенной традиции политической экономии и экономических учений, время, может быть количественной мерой этого труда, как и количественной мерой стоимости его результата. То есть, стоимости здоровой рабочей силы, что таким образом производиться. Что, вообще говоря, может отличаться от цены рабочей силы, как известно. Вообще говоря, стоимость рабочей силы может быть неограниченно велика, просто потому, что в ее части могут входить не только желания культурного досуга, наук и искусств, но и его производства, творчества. Что большей частью, как раз, и производит как желание, так и саму рабочую силу. Часть этой стоимости входит в цену рабочей силы, что определяется, в том числе, и притязаниями рабочих в каждой отдельной стране. Но исходно, для капитала, цена рабочей силы, в виду известного способа производства и его господства, определяется не этим, но ее способностью производить товар с максимальной частью прибавочной стоимости при данном уровне потребления. Стоимость или скорее, таким образом, цена сеансов врача, и надо сказать, довольно традиционно, варьировалась не в зависимости от возможной стоимости рабочей силы пациента, что обращался к психоаналитику за лечением, но от ее цены. И таким же образом, если психоаналитик был частью некоего предприятия, как может быть и любой врач, видимо, и ценой его собственной рабочей силы, как врача. Просто потому, что врач психоаналитик, мог затрачивать и видимо затрачивает и теперь, и жизненно важную энергию во время сеансов, объектом которых и является, как раз, пациент. Но даже, если отвращение от всей этой возможной мерзости, и не зашкаливает, так или иначе, затрата все равно происходит, впрочем, как и производство, что может инспирироваться пациентом. И потому денег с него, в последнем случае, просто не будет возможности взять. И таким образом те, чья стоимость рабочей силы велика, в виду, как раз, возможности производства желания, могут, как раз, лечиться бесплатно. Просто потому, что и лечить их – это заслуга.
Фрейд, впрочем, кажется, никогда не писал об этом так прямо, и скорее, находил, что просто не справедливо брать много у бедных за лечение, в отличие от богатых. Важно, таким же образом то, что Фрейд за период своей карьеры и творческой эволюции, и революции, сменил Австро-Венгерскую империю на конституционную монархию Великобритании. И таким образом, не смотря на некое тематическое сходство, монархий, жил в диаметрально противоположных мирах, в начале и в конце жизни, и прежде всего, в смысле экономических ценностей и оценок. Очевидно, что брать деньги с Его Высочества, могло быть, таким же образом невозможно, как и с некоего аристократа духа, творца. Если бы, конечно, они заболели, как раз, тем, что составляет их бесценность, духом, и его монета стала бы фальшивить. Впрочем, именно, в том числе и Юнг (самый духовный из первой тройки, кроме Фрейда и Адлера) показал, что это разные состояния, быть больным и быть творчески закомплексованным, пусть бы смешивать их можно было бы, как в виду незнания о различии, так и в виду разнообразия практик. И в то же время, именно эти люди, сиятельные и/или творческие, в виду их возможного имущественного состояния, могли бы, как раз, и раскошелиться за лечение. И, таким образом, психоаналитик не определяет стоимость рабочей силы, и конечно не может видимо изменить ее, пусть бы и ожидать от него нечто подобное, было бы, как раз, возможно для многих людей. Но, прежде всего, видимо, вынужден ориентироваться на общественное производство, в ходе которого, в виду определенного способа этого производства и устанавливается, как цена рабочей силы, так и уровень благосостояния пациента. И таким образом, приблизительно, та цена, или ее часть, которую пациент должен заплатить за лечение. Коль скоро, врач видимо возвращает ему в обмен на эту часть – часть здоровья, что производиться в его труде. И здесь, таким же образом, как и везде, количественная мера остается ведущей. То есть, пациенту возвращается часть времени лечащего его врача, в обмен на оговоренную плату.
В этом смысле, Эрос и Танатос, это не вещи, не элементы предмета, теперь, в теоретическом отношении, но метода измерения и оценки, количественные меры движения или некие количественные градиенты желания в языке возможной логики. Что коррелятивны различным временам, условно говоря любви или труда (коль скоро, каждое из этих занятий, вообще говоря, может быть описано только совокупностью операторов некоей итерацией). И, коль скоро, время, таким же образом, как и энергия, может быть, количественной мерой движения, прежде всего, в аспекте предыдущего и последующего.
Здесь, тогда, может быть значим вопрос, почему не меновая или потребительная стоимость, вместо, например, свободы либидо и импульса либидо? Почему понятия какой-либо дисциплины в науке, можно и даже необходимо выделять, как ключевые слова возможных логик. Не оставляя их для простого применения логических формализованных исчислений.
И, это, вообще говоря, вопрос возможного радикального расхождения во взглядах. То есть, смещение границы содержания и формы, может, как раз, вообще вывести математическую логику на абсолютно ведущие и главенствующие позиции. Процесс, который беспокоил, в том числе, и в истории философии, не только Хайдеггера. И как не парадоксально, это главенство может быть достигнуто, как раз, в утверждении известной содержательности математической логики и ее законов на основе обобщенного описания состояния. И может не быть никаких онтологий, кроме синтетических, и надо сказать материальных, основанных на содержании. Просто потому, что, раз это так, то ничто не препятствует матезису, входить в любые содержания и, таким образом, господствовать в науке, в том числе, и в философии. Оставаясь, таким образом, ничем иным как физикой, что исчисляет энергию, как количественную меру движения, развертывая это исчисление на очередном многообразии однородных объектов. И без всяких трансцендентальных непоследовательностей Гуссерля, его возможной коррумпированности фетишизмом сознания или идеализмом. Тем более, когда есть такие компьютеры как «Ватсон». Некий фетиш абсолютной разницы дезавуируется, впрочем, как и фетиш абсолютного различия бытия и сущего, в виду, в том числе, и открытой серии пролифераций различий. И потому, несмотря на то, что Карнап, видимо, не всегда четко видел недостатки научно математического языка физики, в информативном плане, о чем отчасти и свидетельствует его критика Хайдеггера 30 годов. Не всегда, даже в науке оставался на высоте степени, отдавая должное, по крайней мере, искусству, как и общей гетерогенности материи. Но теперь, этому возможному развертыванию математики и логики ничто не препятствует нигде, ни в одной из областей знания. Тем более, если физика становиться равнообъемной истории. И, как раз, в программировании. Но что может совершаться, неким образом, совместимо и не зависимо от развертывания афористически и метафорически значимых образно символических культурных кодов с соответствующей не однозначной многозначностью.
8. Методологические вопросы.
В какой мере многозначность дедуктивных построений, формализованных исчислений, может допускать, в том числе, и замену всеобщих, формальных операторов на частные и региональные, материальные? Не переставая от этого быть отчасти дедуктивными дисциплинами в частной области исследования. Не говоря уже о том, что индуктивные и вероятностные построения, тем более, могут допускать такие вхождения региональных операторов. В какой мере кофеможет быть константой в психологии или социологии, не переставая граничить с искусством, но не отождествляясь с ним. Каково само это различие, если искусство программирования вполне совместимо с наукой в этом деле, для которого остается все менее и менее недостижимых областей знания. Каковы те ярусы или слои, страты или дискретные структуры, логики в гуманитарных науках, что могут быть образно расположены в виде наслоений или не редуцируемых образований, подобных вхождению пород на срезе пласта. Или, быть может, в любых иных способах отображать не сводимость некоего многообразия постоянства связей, корреляций разнообразий, что частично не пересекаются. Многообразия связей, иногда, упорствующих в себе до причинности, от которой кажется рукой подать до дедуктивных выводов и цепей, что будут адекватно описывать это множество относительно однородных: лиц, имен, поступков, дел, событий, фактов, переживаний, отношений, или слов, афоризмов, и т.д. И, что, тем не менее, допускает многообразие вхождений гетерогенного содержания этих наук. Или, таким образом, в какой мере, эрос и танатос, это не кофе, не химическое вещество, ни субстанции, что могут нарушить или напротив, помочь раскрыть все многообразие, дня или ночи, письма или речи, дел или праздности. Но некие принципы, что, тем не менее, бессознательны, если не просто некие языковые постоянные нарративов человеческой истории на весьма большом промежутке времени ее совершения. «Собственник рабочей силы смертен». Быть может, надо думать, в отличие от того, кто спасется.
12.Желание и либидо, желание и физика природы.
Фрейд, очевидно, видел в инстинктах некие импульсы или влечения, то есть побуждения, что вполне могут быть актуально и эмоционально пережиты, пусть только и в смешении, а не только созданы отвлеченным воображением на основе придуманных специально знаков, после чего войти в понятийные страты некоей теории. То есть, являются действительными состояниями переходов в условном движении и отражении, для некоей количественной меры этого условного движения и отражения, энергии желания или либидо, живых существ. Прежде всего, состояний бессознательно психических. Но даже в поздних текстах этот возможный ответ Эйнштейна в помощь психологу от физика теоретика не приходит, но скорее, в таком тексте, как «Словарь по психоанализу». В котором, как раз, таким же образом, кроме понятия количественной меры энергии или движения нет более ничего из такого, казалось бы, прозрачного и ясного рассуждения о материальной основе возможных логических операторов ситуационной логики. Материя и здесь – это философская категория для обозначения объективно независимо от сознания бытия чего бы то ни было. Бессознательное психическое – это таким образом относительно ближайшая движущаяся материя сознания. Главенствующая энергия, которой – это либидо.
Впрочем, как известно, физический статус либидо, до сих пор, не может не вызывать споров. Физики видимо не знают такой энергии, как либидо, и однозначно отказываются ее измерять, и исчислять движение этой количественной мерой. Просто потому, что система принципиально открыта для того, чтобы делать эти измерения исходя из законов сохранения. Ибо, видимо не могут найти ни того, что так движется, обладая такой энергией, ни пространства, в котором это могло бы происходить. Просто потому, что видимо не существует такой количественной меры движения, энергии, как либидо (желание), в физике. Отказываются измерять, но отнюдь не в калориях или в системах измерения электрического, магнитного или иного импульса. И таким образом радость людей при очередном открытии Олимпийских игр или просмотре кино, или на открытом воздухе рок концерта с участием сотен тысяч участников, сдаче построенного дома или корабля, моста или небоскреба, должна де измеряться количеством съеденного попкорна, если не ценой на билет. Или количеством ват электрической энергии, что произвела кора головного мозга, людей, участвовавших в событии. Но нет никаких, во всяком случае, логических оснований, и что может очевидно коррелировать с ясным и отчетливым восприятием феномена, почему бы не назвать эту радость, энергией желания массы людей, или потоком либидо, потоком энергии, потоком желания. Количественными мерами энергии, которой, и являются, Эрос и Танатос, в двух, для каждого оператора возможных градиентах. Конечно же, отдавая себе отчет в том, что это уровень микрофизики власти, теории, что, как раз, к радости может и не иметь никакого отношения, впрочем, как и к печали, но скорее к пониманию и объяснению, на соответствующем уровне. В отличие скажем от поэзии и музыки, или еще ближе песни. Само состояние пения (в отличие от содержания, что может быть, как раз, и близким, если не к аналитическому, то к понятийному), очевидно более близко потоку желания, чем анализ психоаналитика. И как раз потому, что слова могут быть совершенно не важны, не понятны. Но несмотря на это, Леви-Стросс, называл главы своих мифологик, текстов структурного анализа мифа, музыкальными терминами. То есть, в каком-то смысле отождествлял то, что он делает в этом анализе с музыкой или вернее ее партитурой некоей грамматической и синтаксической артикуляцией. И напротив, логический анализ, это не всегда разумное пение, но скорее исчисление, подобно тому, как охрана стадиона, или служба спасения, или рабочие сцены, что готовят очередное выступление музыкантов и исполнителей песен, заняты отнюдь не исключительно зрелищем, во время работы на таких мероприятиях. Но в том числе, и интуитивным расчетом безопасности мероприятия. Что может быть так же, не многословно, и происходить в приподнятом настроении. Зрители и слушатели, могут отдаться получению удовольствия, или потоку желания, либидо, и его производству, слушать концерт без задних мыслей и подозрений, «no hidden catch, no strange attached». Охрана не может себе этого позволить и имеет дело, взвешенно, с многообразием возможных операторов ситуации и выделенным образом, просчитывая ее логику. И потому, исследования Фрейда по динамике импульсов, их взаимодействию, что, как раз, могли бы помочь в раскрытии логики ситуации, значимы. Пусть бы и ограничивались большей частью, как раз, историй семейного дивана, семейных неврозов. Но и они носят скорее общий характер, тем более, если даны для детей: «большой смех, будут слезы». Просто потому, что смех расслабляющий аффект, и некоторые дети, во всяком случае, маленькие, но уже не грудные, не столь эффективно владеют своим телом, чтобы случайно неудачно не упасть во время сильного смеха. Но тем более это касается более близкого смыслу повседневности соглашению относительно напряженного ожидания, предчувствия, или даже страха, опасения, что, само по себе, часто имеет отношение к будущему.
То есть, пусть бы и по отношению к каждой конкретной ситуации информационно значение этих операторов могло бы быть самым отвлеченным, таким что, «что-то может случиться», «чего-то стоит опасаться». И все же часто, эта шкала опасения проиндексирована, и выделяют несколько цветов возможной опасности. Но прежде всего, для охраны. Впрочем, шкалы такого рода используются, в том числе, и в финансовой сфере, на бирже, где есть соответствующие индексы страха и видимо не только его, но и активности. Нет конечно, можно сказать, что эта радость болельщиков или зрителей, неизмерима ничем, и неописуема, но это уже явно не наука, в том смысле, в каком, все же, физика есть, теперь, наука прежде всего, а не метафизика, которая кстати никогда наукой Нового времени, в этом смысле, и не была, но скорее, философией или религией.
13.Методология и эпистемология.
Эти вопросы значимы, исходя из, едва ли не любой попытки вдумчивой аналитики методологии гуманитарных наук и дисциплин, что находятся на границе с наукой, прежде всего, с физикой. И такой мыслитель, как М. Фуко, только вполне трезво и последовательно находит их в попытке ответить на вопросы о методе, что Новое время, вплоть до постмодерна, не устает задавать устами многочисленных читателей, но, прежде всего, устами самих философов и ученых.
«Так обнаруживается все поле вопросов, частью уже вполне обыденных, с помощью которых новая история вырабатывает собственную теорию дабы прояснить, каким образом специфицируются различные концепты прерывности (пороги, разрывы, изъятия, изменения, трансформации): исходя из каких критериев можно выделить единицы описания (наука, произведение, теория, понятие, текст)? – как различить уровни, каждому из которых соответствовал бы собственный тип анализа? – как определить легитимный уровень формализации, интерпретации, структурирования, установления причинности?»
14. Невероятное и частичное очевидное.
Вопросы, кажется, давно запоздали, применительно к выбранной теме, в том числе, и в виду программирования самообучающихся систем и компьютерных систем, имитирующих эмоции. Не только в виду, скажем, структурализма, прежде всего, Леви Стросса. И все же, общая логика процесса именно в этом отношении не может быть отброшена. Ее востребование, как раз, и определяется во многом возможностью появления рукотворных эмоций у машин, вернее возможностью создания рукотворных условий появления эмоций у машин. Более того, возможным автопоэзисом этих культурных феноменов у «кремниевых» (и/или, быть может, нейронных и квантовых) машин. Конечно, эмоции, это не бессознательные инстинкты. Но, как и мысли могут быть бессознательны.
Впрочем, эти проблемы с общей логикой психологии, что была бы универсальной, как для людей, так и для живых машин, будут ли они животными или роботами, скорее, вопрос фабул и их согласований, метафор сценариев художественных фильмов о будущем, таких как Терминатор (во всех сериях) и “Her”, чем действительности. И потому, можно оставить этот провокационный пример с машинами и японским ученым Исигурой, что видимо пытается противостоять этой возможной паранойе в виду таких возможностей у машин, в виду простого различия культур разных народов. Оставить, как некий маргинальный случай, что, тем не менее, четко демонстрирует, что либидо, это энергия, от которой машины, все еще пусты, как от соответствующих условных движений желания(аффекта), чувства и настроения, несмотря на возможное большое электрическое напряжение во внутренней сети, и только имитируют внешний вид человеческого, эмоционального поведения, да и то плохо. В то время, как условные рефлексы, на основе положительных случайных изменений самообучения движению, при перемещении простом и не простом, механическом, совершаются подобными машинами, теперь, легко. Но именно благодаря этому горизонт открыт. И горизонт, в том числе, и неограниченного совершенствования, в том числе, и имитации последняя из которых и будет видимо искомым, что же что и очередным тождеством. И вопрос идеалиста, в этом случае, мог бы состоять в том, возможно ли, что совершенствование машин людьми и/или самостоятельное совершенствование машин, приведут к тому, что машины создадут трансцендентальную философию, сознания, разума или аналитики экзистенции, в таких новых терминах, что это будет уже не философия долга, абсолютной идеи и спекуляции, или конечности, но иного способа бытия. То есть ровно тот же вопрос, что они могли бы задать и людям. Просто потому, что именно в этом и видели исключительную разницу, что выделяет существа, отличающиеся субъективностью, если не самостью, в стремлении: превзойти, выйти и подняться.
14. Сущность и явление, границы дисциплин и онтологий.
В цитированном ниже тексте Нанси, видимо отсутствие сущности нужно понимать и, в том смысле, что простая электрическая энергия, в упорном софте(hardware), по которой размещен тонкий софт, сможет быть энергией желания роботов в случае, если их поведение пройдет аналог теста Тьюринга на соответствие эмоциональному поведению людей. И очевидно не, прежде всего, в относительно простых занятиях и службах, которые все еще выполняют люди. Что, впрочем, иногда, и танцуют со шваброй, выкладывая этот танец на Ютуб. Тогда как, загадочная улыбка Монны Лизы, это, видимо, может быть, все что нужно в соответствующей ситуации.
Иначе говоря, граница физики, логики и психологии, таким же образом затрагивается в этих вопросах и рассмотрениях, исследованиях и анализах, как и граница онтологии, теории познания и логики, какова бы она ни была, ближайшим образом, диалектическая или математическая. Примечательным образом, можно найти известный параллелизм в соотношении физики и онтологии, теории познания и психологии, и логик, диалектических, трансцендентальных и математических. Таким же образом, как и вопрос о возможной редукции удвоения, просто к физике. Очевидно, поэтому, что, когда выдвигается претензия на значимость в создании «теории всего», например, таким популяризатором науки и математиком в физике, как Грин, нужно иметь в виду именно этот действительно всеобщий горизонт, на котором только дух, как когда-то, по мнению Гегеля, что-то значит, ибо, надо думать, выдерживает противоречие любви. В виду, которого, как раз, теория Суперструн, выглядит, просто, все еще крайне наивно, некоей дерзновенной претензией разума Просвещения на тотальность. Тем не менее, обретая, как не странно, быть может, некую поддержку в мысли Пенроуза. Если загадка функционирования тонких структур мозга – это загадка микромира, в том числе, и возможных фотонных нейронных транзисторов биологического мозга, то почему ее, как раз, не разгадать в теории суперструн, что ведь дезавуирует все сингулярности, в том числе, и Квантовой теории. И все же, «теория всего» – это возможно слишком наивное название для физической теории, если оно конечно не намеренно некомпетентно, не есть очередной розыгрыш, или игра. Но каковы бы ни были: онтология, теория познания и логика и их возможные единства, в какой бы форме общественного сознания они не развертывались, они, тем не менее, не могут не иметь общей границы, таким же образом, как и: физика психология и логика не могут не иметь ее. И ближайшим образом, ситуационную логику может ждать некая дилемма, выделять ли ее из психоанализа, или нет, таким же образом, как когда-то были вполне уместные споры в виду выделения диалектической логики из диалектики. Что тем более, кажется, будет странной, в виду такого возможного ответа, как «1000 плато». Или, иначе говоря, психонализ, быть может, может существовать, прежде всего, в виде мировоззрения или некоего идеологического горизонта, только в виду текстов, что по ту сторону различия на литературу и науку, по ту сторону и в виду вообще какого-либо, заранее принятого различия форм общественного сознания (права, морали, религии, науки или искусства, философии или рекламы), проводят или развертывают сами собой некое многообразие, что, в том числе, имеет сложную топологию, но находится на границе всех форм. И именно в том смысле что озвучил Лакан, да не берется за это дело тот, кому горизонт его эпохи недоступен.
Леви-Стросс, приветствовал бы, кажется, стремление найти такую универсальную структуру, что была бы одновременно, и онтологией, и логикой менталитета, и психологией любой народности, любой социальной группы. И в методологическом отношении: онтологией, теорией познания и логикой вместе. И если не миф, что, вообще говоря, принимает любые определения, если не есть материя в прямом и переносном смысле любого образно символического кода, то структура и впрямь была для него некой все совершенной вещью. И таким образом была бы, если не психофизическим или онтологически психологическим, то нарративно-социальным «фундаментом» в том числе, и идеологии, что найденным в структурах родства. На котором могли бы проявляться специфические различия. И напротив, АЭ, вновь внес бы известную долю и весьма большую историчности во все эти попытки. Просто потому, хотя бы, что родство не существует – это скорее реализм сущности, чем номинализм. (Животные, как раз, родства и не помнят большей частью.) Итак, внести известную долю историчности, прежде всего, в попытки, редуцировать любой способ бытия человеческого или разумного, или, скорее, производящего желание способа бытия, к европейскому, логическому и психоаналитическому, конца 19 начала 20 века. Впрочем, опираясь при этом, как раз, на европейскую традицию. Просто потому, что именно исходя и из этой традиции, глобализация известна, тогда как локальность видимо просто может и не знать другого. Здесь, психоанализ, как общая теория психологии или общая логика психологии, без чего невозможна, в том числе, и методологическая функция психоанализа, коль скоро, это и возможная философия, встречает серьезные возражения, в виду возможного, как раз, идеализма универсальности, прежде всего, сущности.
Отсутствие вечной сущности человеческого существования, что все время ищут и вот-вот, кажется, должны найти, в том числе, и с конечным и готовым, раз и на всегда данным, набором импульсов или инстинктов, что была бы пред задана, напротив, является тезисом нового Европейского человечества, что вовсе не собирается никому ничего де заранее навязывать. В том числе, и в виде Эдипа капитализма. И все же, политически и идеологически, как раз, именно этот тезис о том, что сущность не приходит даже второй, после существования, всякий раз оказывается наиболее сомнительным, как раз, в виду демонстрации де отсутствующей сущности, если не личности, в колебаниях импульсов и, как раз, мигрантами в Европу. Но они показывают в Европе себя. Что, видимо, есть явное достижение. Европа принимает ил во всяком случае примала, не только, когда-то, философа Бердяева, что грезил о некоем духовном андрогине, и всеобщей монархии, в первой трети 20 века, как когда-то, но и не умеющих читать и писать, даже на родном для них языке, людей, в 21-м. Впрочем, с известной теперь инерцией этого процесса, что ведь во всяком возрастает по мере ускорения, кажется в любом. В США, худо-бедно (если не штатно), но принимают, латиноамериканцев, что могут показать себя в количестве, просто уже большем, чем количество афроамериканцев. Эти группы, а вернее весьма большие массивы людей, что относительно архаично принято объединять под одним каким-либо «свойством», что роднит это представление с рассмотрением вещей, часто парадоксально, в процессе становления нового общества, тех или иных стран, в которые они входят, оказываются носителями модерна (в широком смысле науки и философии Нового времени), что как раз, все время и ищет сущность, природу человека и, как раз, в виду различия свойств и их носителя, субстанции. Тогда как более «продвинутое» население, скорее, имеет возможность быть «всяким и никем», просто в виду возможностей ранее полученного относительно свободного доступа. В том числе, и виду биологической сущности, не говоря уже о морфологии. Если картина Веласкеса «Менины», это один из многих, но равно значимый культурный код контура Нового времени, модерна Европы, то эмигранты, часто, выполняют роль зеркала на картине, в одном из культурных кодов истолкования этого произведения, что одним и тем же жестом и рассекает ее, и удерживает в единстве. Просто потому, что они часто работают, создавая общественное богатство, но и напряжение конкуренции, и одновременно являясь очередным зеркалом, если не табелем для исторически, теперь, большей частью, государства образующей или, как раз, «табельной нации», есть некое место, в котором конституируется, как равенство, всех, в том числе и пред законом, так и выделенное место моделей. Картина была и отражением истории Испании, что является в выделенной части и историей Европы, что может частично возвращаться, поверх разрывов необратимости, становясь общей историей, не переставая быть выделенной частью, но очевидно иначе, чем в истории про инквизицию. Как известно, в том числе, и из текстов Энгельса, пролетариат которым большей частью теперь и оказываются эмигранты, может практиковать достаточно большое разнообразие, в том числе, и сексуальных отношений и, вообще говоря, исходно далеко не отставал в этом, от все еще современной ему аристократии. Другое дело, возможный традиционализм (впрочем, иногда, если не часто полигамии) нынешнего возможного наиболее вероятного пролетариата, в Европе или РФ, или США.
Статус контура, таким образом, двойственен, как и статус эмигрантов и в не меньшей мере статус табельной нации. Коль скоро, быть всяким и никем, может быть состоянием иногда, очевидно более свободным, чем просто навсегда этим табелем. В РФ, теперь, нет такого предиката, как национальность у гражданина в паспорте. Впрочем, это состояние можно относительно легко изменить.
Обычно в поддержку тезиса об отсутствии сущности (очевидно не первой, в известной интерпретации Аристотеля, но второй, что и не приходит второй), можно выдвинуть, по крайней мере, два аргумента. Первый, совокупность инстинктов, что большей частью претендует на звание этой сущности, что де постоянна в присутствии, не смотря на все исторические изменения, если не морфология человеческого тела, физиология или анатомия, это все еще биология. Что к человеческому существованию имеет отношение просто, как очередная материя, для которой может не найтись формы форм, в виде, например, не одного, но н-полов, открытого ряда пролифераций, а не некоего завершающего единства, одной и той же сущности в виде слоя личности. Или в том смысле, что инстинкты производятся, в том числе, и по материи, о чем и могут свидетельствовать операции по смене пола. И таким образом, о том, что их вообще может быть н-полов. И таким образом, можно поменять пол сначала психологически или на уровне констелляции инстинктов, а затем и на уровне морфологии тела. Впрочем, здесь имеются колебания и, скорее, имеет место образ «подгонки», «приведения в соответствие». То есть или тело подгоняют под психологическую констелляцию инстинктов, или напротив стараются исправить, как раз, констелляцию аффектов, и привести ее мотивационную функцию, в соответствие мужскому или женскому поведению, будет ли оно гетеро, гомо или бисексуально, в открытом ряде подобных отождествлений. Но главное не зацикливаться на сексуальных инстинктах, в виду многообразия производства и соответствующих инстинктов, побуждений, желаний страстей, профессий и занятий. Дело в том, что пол – это, в том числе, и культурная значимость. И чем замечательны наиболее известные выступления на конкурсах поисков талантов в различных странах, что стали недавно крайне популярны, так это тем, что исполнители иногда легко меняют культурный пол («гендер»), в процессе, например, танца или фокуса. Не говоря уже о смене страта континуума желания в подражании, желанию в производстве, что может ведь быть, как высоким, так и низким. Само это различие традиционно, – трагедия, подражание царям, комедия нищим, – и, скорее, может быть вне связи, просто потому, что искусство это и есть производство желания. Тем более теперь, одна из целей вернуть или создать статус престижного образа зрителю. Впрочем, что может происходить и происходит в различных системах ценностей порой не совместимых. И, все же, можно провести различие между производством желания в подражании, на сцене, и нет. Просто потому, что есть сцена. И вот, «высокая» женщина в соответствующем амплуа, в лице мужчины, становится низкой, чтобы затем, быть может, проделать этот переход уже в мужских культурных стереотипах привычных особенностях движений, сверху вниз и снизу-вверх. И это, прежде всего, смешно, но и удивительно. И это не всегда то же самое, что и амплуа травести, коль скоро, актер может «застыть», двигаясь в образе женщины или мужчины. Просто потому, что издревле подобные переходы, что только и были известны, в отличие от теперешнего состояния, из одного культурного пола в другой, граничили со смертью и безумием, что таким образом и заклиналась, и преодолевалась. Танец, поэтому еще и большей частью, может быть сам по себе рискованным в движениях. Как и фокус или цирковое выступление. Миграция либидо, некая трансгрессия, что не ограничена каким-либо культурным кодом пола в поведении и движении, образно-символической парадигмой, и демонстрируется в любом подобном выступлении в различных характерах исполнения, вот что наиболее завораживает и вызывает восторг, в виду одновременно очевидного возможного статуса гендера и некоей возможной независимости сознания от психофизической организации, независимости, что отдает в то, что преодолевает. И, прежде всего, восторг от умения уличного танцора держать внимание публики, что ведь может и не платить. Интуиция меры, возможного отвращения и низости, оскорбления, как и претенциозности и помпезности, смеха, эта та грань, что удерживает танцора от того чтобы быть побитым или осмеянным, в статусе оплаты его труда. Именно поэтому, судья на подобных состязаниях, может неудержимо хохотать от радости. Хотя бы просто потому, что что флешмобы становятся некими массовыми практиками. Не столь рискующими братством во имя сегрегации.
Просто потому, что, впрочем, именно поэтому, часто вспоминая о том, что есть принятые нормы и правила поведения, времена места и возможности, в том числе, и мягко навязывая определенную линию поведения. Что часто склоняется к тому, чтобы быть снятием кода, снятием необходимости, какой-либо одной линии поведения и, прежде всего, в производстве. Короче, этика Нанси столь же может быть подвергнута критике, как и психоанализ Фрейда за идеализм Эдипа, и здесь, за фетишизацию существования, что де свободно в показе себя. Свободно в событии встречи этих показов, и, по отношению к которому, вся предшествующая история этой встречи, как для индивида, так и для общества, не говоря уже о природе, теряет свое значение. Подобным образом тому, как в случае любви с первого взгляда теряет значение любое прошлое. Но вне сингулярности пары, что сама по себе, все время под вопросом, и есть предмет всегдашних сомнений, и толков окружающих, это лишь «должное», что не есть, и видимо, и часто видимо, никогда не будет, чьим-либо существованием, чьим-либо «Сегодня», всеобщим образом. И быть может, лишь коммунизм в виде противоположной фактам инстанции (долженствования). Теперь же, разве что, в переписке Эйнштейна и Фрейда, да и то в соответствующей идеализации, что пронизана модерном в его практике вытеснения, как раз, гротескного тела, то есть, в транскрипции психоанализа, либидо. Вытеснения, что с некоего времени приобретает сложные черты, описанные Фуко в анализе «гипотезы подавления». Есть многое за то, что Фрейд был приверженцем вполне определенного идеала рациональности, и возможная научность психоанализа была заново подтверждена лишь верификациями АЭ. Тем не менее, тезис об отсутствии какой-либо вечной сущности человеческого существования, утверждение вечности которой, вообще говоря, трудно приписать и Фрейду, не может быть отвергнут.
Сколь бы радикальным не казался бы историзм, в этом смысле, и сколь бы не было, напротив, сильно стремление фетишизировать или натурализовать некие обычаи установления и т.д. до уровня природы и сущности, спрятавшись за них, человеческое существование, видимо, свободно и в гораздо большей мере, чем приписал ему Сартр в «Бытии и ничто». Просто потому, что сделал это, тогда, достаточно абстрактно. То есть, никак. По-видимому, человеческое существование способно сделать, если не изготовить себе какую угодно сущность, а не просто убежать от нее, как от голода и пищевой тревоги или страха (Angst), что преследует неотступно, в условиях, что оно не может творить. Только все же, скорее, на больших интервалах истории, что, впрочем, могут быть гораздо короче, чем миллионы лет биологической эволюции. Во всяком случае, применительно к разуму, даже позиция абсолютного конструктивизма не выглядит эфемерной. Хайдеггер может быть был намеренно блокирован религиозной ассоциацией, если не эпохе, когда утверждал, что человеческое существование или человек, не может сам себя творить, тогда как, уже просто биологические образования производят сами себя в известном смысле. Постоянство присутствия, как определение бытия, всегда берет вверх в его рассуждениях, как и метафизика в подобных ситуациях. Но и напротив, приведенная оценка Хайдеггером Фрейда, именно поэтому не может быть праздно забыта. Конфигурация, что немцам видимо сразу же напомнит известную им, и когда-то господствующую идеологию. Что была больна человеком не менее, чем ее оппоненты, и при этом оценивалась новыми либералами, такими, как Хайек, как невоздержанный конструктивизм. Просто потому, что чаще всего в разговорах о сущности, как раз, и отталкиваются, прежде всего, от биологии и физиологии, анатомии и полового диморфизма, если не бессознательного психического, питание и размножение, альфа и омега. Но, прежде всего, исповедуют понимание смысла бытия, как постоянства присутствия, и сущности, как «бытия тем чем было», инварианта изменений, некоего гвоздя, если не «гипокименона», на который нанизываются свойства, что могут приходить и уходить, в отличие от постоянства де гвоздя. Критика Деррида, прямо и недвусмысленно указывала на один из возможных источников такого понимания, усматривая центризм фаллоса и речи, «логоса». И все же, однозначность, в том числе, и в деле не противоречивого подтверждения информации и ее распознавании, трудно свести только к фаллосу и размышлениям о нем, в том числе, и в виде всего в целом математического дискурса, что к нему де относиться, что делал, редуцируя подобным образом математический дискурс, по-видимому, Лосев в ОАСМ. Теперь китайцы, скорее, предпочитают голосовое общение с Интернет, чем ввод иероглифов, где это может быть оправдано. Кроме того, АЭ показал, сколь архаично может быть письмо, что ищет тела для символизации знаками надрезов, в отличие от речи, если конечно, это не речь деспота или диктатора, что очевидно таким же образом может быть архаична. И потому, общая логика психологии не может быть отвергнута с порога по подобным основаниям, во всяком случае, прежде всего, основаниям образно символического и религиозного характера, в некоей стратегии редукции и психологизма в отношении логики и математики. В этом, по-видимому, Гуссерль был прав в критике психологизма. Впрочем, в известном смысле, в этом можно не усматривать ничего дурного, как и в «фаллосе» или «его» известной «упорной», или «упорных», визави. И вся проблема, тогда, действительно в следовании верному инстинкту, что оказывается, как раз, сложна в виду возможной гетерогенности инстинктов. Таким образом, что лишь радикальная смена режима доказательств и опровержений, афористического письма, риторики и логики, может здесь чем-то помочь в ситуации силков и ловушек власти, читая «Анти-Эдип». Или в таких текстах, которые производил Деррида. Короче, физикализм, вне определенных, в том числе, и идеологических принципов рискует фашизмом и его политической полицией, в частности в расовой евгенике, не менее, чем гонения на расовую генетику и классовую кибернетику, находившие себе реализации в службах НКВД, что не только рисковали этим, но и были отчасти известной фашизацией, сплоченностью против. В определенном отношении, все специальные службы могут быть одинаковы и одинаково выстроены, в том числе, и вокруг возможной паранойи.
15.Мировоззренческие трудности.
Очевидно, в самой этой схеме построения, возможной ситуационной логики может быть, что-то от аналогий бытия средневековой схоластики. Таким же образом, как и трансформация эроса и танатоса, из божеств или космических «форм-факторов», в логические операторы, выглядит слишком традиционно и, надо сказать, скучно и сухо, от мифа к логосу. Но это, тем не менее, вопрос стратегического, сюжетного планирования. В том числе, и в видах борьбы с властью, что уже не истинна и не стоит того, чтобы позволять ей навязывать линию поведения большинству людей. Но в пользу, примечательно иной власти, что этого может быть, как раз, достойна в высвобождении что культивирует. Не говоря уже о том, что слишком поспешное и остающееся наивным использование линий устрашения или соблазнения (популизма) в дискурсе, прежде всего, политическом, может быть хорошим маркером или готовности к действию, или глупости, или нахальства, если не дерзости и т.д., в зависимости от ситуации. Вспомнить, пусть бы и текст Фрейда «Почему война?». Фрейд прямо пишет Эйнштейну, будущему, во всяком случае теоретику, косвенному создателю атомной бомбы, о чем Фрейд, видимо, во всем и не догадывался, и, пишет, как раз, в смысле стратегического планирования, что не носит характер жесткого предписания компьютерного кода, но гипотезы, если не мифа, во всяком случае, некоей мировой фабулы. Коль скоро, опирается, все еще, на подобие мифологии инстинктов, по самооценке автора, пишет, что только создание оружия, что будет угрожать уничтожением, если не обоим противникам в мировой войне, то одному гарантированно, но неизвестно какому, может быть решающим фактором в предотвращении подобного конфликта. (И думал подобным образом, на то время, до изобретения ядерного ОМП, не только Фрейд, но и такой изобретатель как Тесла. Просто потому что ОМП уже было изобретено.) То, что мировой конфликт возможен было показано действительностью конфликта Первой мировой войны. И просто потому, что издревле был выработан формализм властного соглашения или договора (впрочем, теперь большей частью, кажется, архаичный, во всяком случае в виду демократии), договариваются относительно равные по силам стороны, дабы избежать непоправимого ущерба в случае силового конфликта. И что в последствии в совокупности, по крайней мере двух аргументов, стало, по мимо прочего, просто политической и военной, стратегической доктриной ядерного сдерживания. И видимо поэтому, в том числе, были веские мотивы, у создателей кинофильма «Матрицы», братьев Вочевски, представить создателя системы тотальной иллюзии в фильме, в образе похожем на образ Фрейда. Что несмотря ни на что позитивен. Конечно, мир невозможно редуцировать к большому компьютеру, а Фрейда к его программисту, просто потому, что мир всегда впереди, в том числе, и из-за свободы деятелей, что его составляют, «кидать или не кидать» атомные бомбы, и все же, трудно просто так отбросить понятие стратегического сюжетного планирования. И в силу, как раз, быть может материальности общественного бытия, в том числе, и в производстве желания, что в одном из пониманий истории, является ведущим определением этого общественного бытия. И как раз, в виду, пусть и подвижной, и диффузной, но границы, что все еще отделает нас от действительной свободы. Другими словами, импульс Танатос, как состояние страха (и/ или испуга) отдельного организма, индивида, так и «абсолютный господин», смерть, в терминологии Гегеля, могут сделать в этом случае, взятого примера, что ведь отнюдь не про орала, свое дело, но только в ситуации соответствующего «производства», не только желания, но и оружия, или скорее производства желания, что и есть реальность. Производства, что, как раз, и всплывает у Фрейда, всякий раз, когда психоанализ становиться, едва ли не прямым идеализмом. Производство становится вновь актуальным, просто потому, что открытие или открытие вновь, либидо, это, видимо, его заслуга и отказавшись от него Фрейд покинул бы пределы психоанализа. И потому видимо еще раз «либидо, бессознательное, анализ», стало лозунгом АЭ в виду преемственности, а не только отличия от психоанализа. И то, против чего идет борьба в этом тексте, это материальная зависимость, прежде всего, из нужды, и фашизм. Констатируемая Фуко в предисловии к переводу на американский язык. И скорее, уходить должны системы, а не люди, впрочем, насколько это возможно и ради того, чтобы людям, в том числе, было возможно свободно ходить. И эта декларируемая свобода от структур, ахиллесова пята, в том числе, и шизоанализа, пусть бы политическая экономия и обрела бы в этом тексте своих приверженцев, в не меньшей мере, чем психология, лингвистика, этнология, философия, право, политика, мораль, история или литературная, или кино критика.
Оружие массового поражения впрямую может быть, равным по объему природе, в ее безграничных масштабах в виду возможностей нанести разрушение и смерть, в том числе, и в виду случайной катастрофы, сбоя систем или ошибки оператора управления. Равным по объему, в отличие все еще, от возможного мирного потока энергии чистой, дешевой и практически неограниченной, если не возобновляемой, что еще не достигнут, в доступной свободно технологии. Холодный термоядерный синтез, оказался в чем-то подобным финансовой пирамиде. И Солнца всякий раз оказывается, почему-то много, как, впрочем, и воды, их энергия убийственной в случае всплеска жары или волн, и это оказывается плохо. Энергии, экологически «чистой», которой, как раз, атомная энергия не является, в отличие, кажется, от термоядерной энергии, что все никак не могут ввести в ловушки токамаков промышленным образом. И что, таким образом, отнюдь не столь безопасна, как о ней иногда говорят. Человечество локально оказывается в состоянии регресса к первобытным обществам, не переставая от этого быть историческим индустриально. И равность объемов, что в этнически консервативном состоянии часто разительна, отнюдь не достигается на иных уровнях, тем, что энергии Солнца, ветра или воды, оказывается чрезвычайно много.
И конечно, речь может идти таким образом о солнечной энергии, что в соответствующих батареях органической химии, быть может, когда-либо сможет превращаться в электрическую с КПД в 80 процентов. Процесс, создания которых, или технических и технологических аналогов подобных машин, что были бы дешевы и доступны большинству, если не каждому, как раз, и наиболее подходит видимо для производства желания, что и есть реальность, что видимо революционно. Просто потому, что создавать оружие, как раз традиционно, если не слишком традиционно. Не говоря уже о том, чтобы им пользоваться. Очаг же, всякий раз оказывался чем-то, что нуждался в трубочисте. В то время, как мир меняли лишь войны, после изменения оружия. И потому революция очага и есть действительная революция. Но что видимо сможет или вот, теперь, наступает такой момент, когда это исторически возможно, только после того, как известный предел в развитии вооружений, был достигнут.
16.Производство и психология, итерация операторов, возможные сюжеты.
И здесь, в анализе, не следует опасаться, что страх, это ведь не агрессия. Просто потому, что, скорее, панические атаки, в результате болезни печени или сердца, есть следствие инстинкта смерти, что, как говорят, иногда, микробиологи располагается на уровне генетических кодов, в том числе, чем агрессия или озлобленность. И агрессия, лишь, как известно, средство от отчаяния, что, как раз, может сопутствовать страху и паническим атакам. Короче, как в случае амбивалентности «эроса», вернее желания, либидо, что может быть «эгоистично», а может быть в агапе, и в восторге от другого. Побуждение смерти амбивалентно, и страх, это топологический двойник агрессии и озлобленности, как и героизма, что быть может находит себе пару в ужасе, что ни сковывает и не леденит, но что, ведь, может быть и «животным» ужасом, в примечательной омонимии. Впрочем, очевидно, что, как раз, ужас, что не сковывает и не леденит есть коррелят абсолютного господина или Танатоса. И ужас, возможно, есть именно то состояние, в котором прибывали все те, кто и осуществлял доктрину ядерного сдерживания и пребывает в нем теперь, когда осуществляет. Некие психоаналитики могли бы, как раз, ответить, что эрос и танатос, по одну сторону, а страх по другую, просто потому, что он, как раз, изгоняется любовью и, вообще говоря, не совместим с «эросом». Тогда как «эрос», всегда, форма танатоса, что только и дан в нем. Короче, страх или ужас в «Бытии и времени», и скорее ужас, чем страх, пуст, как раз, и от агрессии, не только от эроса или либидо, в форме которых всегда и дан танатос, дана агрессия и, надо сказать, страх. Тот, кто не желает не страшиться. И видимо поэтому, ужас стал основным настроением теории в тексте «Бытия и времени». Но это не делает его наполненным и любовью. Но и именно поэтому теоретик, что чаще всего аналитик с какого-то времени – это, во всяком случае, не клинический некрофил. Просто потому, что вообще ничего не и любит, и не ненавидит. То есть, и здесь ужас относительно противоположен любви. Пусть бы, и был бы как раз модусом заботы, как бытия Dasein. Любовь и смерть, неким образом устроены вокруг труда и его разделения, и креативности, что ведь может быть и негативна. И враждуют с ним по-своему, как и жизнь в словах поэта Рильке. «Есть между жизнью и большой работой старинная какая- то вражда». Видимо потому, что «сильна как смерть любовь». Агрессия, как негативность может быть инвертирована, как вокруг любви, так и вокруг страха. Любовь, очевидно, несет долю креативности, как и агрессии. То есть, ужас, таким же образом участвовал в амбивалентности, как и агрессия и страх, не всегда есть пассивный импульс или состояние стадного инстинкта, панического ужаса или паники, но возможно автаркии невозмутимого созерцания истинных возможностей ситуации. Любовь, таким образом, быть может, не забыта в «Бытии и времени», просто потому, что забота или озабоченность повседневности и есть, видимо, либидо только в транскрипции Хайдеггера, что не видит в озабоченности повседневности, кажется, ни воли, ни желания, не говоря уже о сексуальности. И то лишь, в том случае, если подобная итерация, что может быть прослежена из «Бытия и времени», будет признана единственной, и единственно верной, как таковая, так и в интерпретации этого текста. Лишь Сартр и те, кто были его современниками, и пришли позже, в том числе и Мерло-Понти, перестали в особенности краснеть в этом отношении сексуальности человеческого существования и равных объемов экзистенциалов человеческого присутствия. Что может быть целиком пронизана сексуальностью трудом или игрой, в равных объемах всего целого. Что опять же есть некая геометрическая идеализация если не долженствование, если брать такие тезисы прямо. Между тем, в случае Сартра, тематизируя стыд, как некий ведущий экзистенциал человеческого существования, и не становясь теологами. Впрочем, это может быть, примечательно, в текстах Хайдеггера, сексуальность редкое слово, если вообще встречается, и, надо думать, таким образом, ценимое. Впрочем, так сказать можно только, если и далее продолжать измерять, даже не стоимость товара, но ценность, исключительно ее редкостью.
Просто потому, что очевидно, в психологии, – если брать совокупный дискурс в достаточном объеме, если не всех школ числом за 30, то хотя бы десяток, не говоря уже про литературные произведения, что полны инженерией человеческих душ, – все эти: «мотивы», «намерения» и «бессознательные желания», любые расположения и распределения субъективности, проанализированы в достаточной мере для того, чтобы посрамить всякого, кто полагает, что он парой фраз о динамике инстинктов, может отделаться от разнообразия, в, том числе, и возможных итераций, операторов что формализованы на основе этого многообразия. Но в том то и дело, что возможная ситуационная логика, как раз, может предоставить эти итерации, если не все сразу, то большую часть, формально быстро и главное, так строго и точно, как никогда ранее, пусть бы и оставаясь все еще, быть может, нечеткой логикой относительно всецело математически формальных исчислений. И главное возражение против общей формальной логики психологии, как раз, будет состоять в том, что, будучи бедной информационно, она вряд ли предоставит что-то, кроме тривиального знания, что, всякий раз де, можно получить из простого применения логики более формальной, например, релевантной к психологии. Просто будучи сообразительным и упражняясь в способности остроумия производить высказывания по конкретному поводу и о конкретном содержании. И излишняя двусмысленная формализация, что предоставляет запредельное разнообразие возможностей, вряд ли приведет к чему-то большему, чем к возможности доказывать из подходящих предпосылок, что часто могут и легко находятся, все что угодно, измышлять и «фабриковать» ложные иллюзии. Такова была, по-видимому, в определенное время и реакция Витгенштейна на психоанализ, что, в виде дисциплины, как раз, и был наиболее близок к подобной логике. И Витгенштейн, выдавал эту оценку, видимо, тут же забывая про ахиллесову пяту бедноты информативности в любой формализации, в формальной комбинаторике. Желал, как раз, материи и ее разнообразия, а не формы и единства, страждал игры, если не войны и многообразия языковых игр.
Заключение.

И все же, есть многое за то, что это не всегда так, или возможно не всегда так. И приращение, что может поддерживать общая формальная логика психологии, что ориентирована на однозначность и известную дедуктивность, в том числе, и в соответствующей индукции, но что не отвлекается от содержания в такой мере, как чистая математика может состоять в возможности неограниченного развертывания логического анализа в данной дисциплине, психологии, что и ориентирован, в том числе, и на однозначность, и не всегда разменивается легко в неопределенности и не формальной многозначности афористического письма, любой другой языковой игры кроме логики. Не говоря уже о том, что скажем определение здоровья, психического здоровья, что вообще говоря, часто является, как раз, камнем преткновения в психологии в отличие от болезни, может быть получено относительно легко, это свобода либидо, свобода желания. Свобода желания, что ближайшим образом, не отменяя дальнейшего возможного развертывания анализа в этом отношении, не тормозит, не стопорит, не зависает и не расплескивается, не растекается. Но может быть вполне по ту сторону от любых таких противоположностей, исполняясь в них тем не менее, и как раз в золотой середине в производстве желания, что и есть реальность. В виду соответствующей динамики или скорее стохастики, в когерентности или констелляции операторов. При общем сохранении понимания того простого и не простого обстоятельства, что «традиционные» формы, в том числе, и понятийного анализа в психологии, не говоря уже об остроумии являются ведущими, как и описание, и его искусство. Если конечно, это не, прямая физика, что оперирует понятиями, подобно «угнетению» или «возбуждению» аксона, и, вообще говоря, не только измеряет все это, но и готова производить. В этом смысле, возможное возражение упорного редукционизма, состоит просто в том, что синтез Эроса и стирание Танатоса, это просто угнетение или возбуждение аксона. И что не может быть однозначно принято в психологии, в виду, как раз, «не редуцируемого», бессознательного психического и в особенности либидо, и его автаркии, признания. Впрочем, и критика психологизма может быть значима, в этом отношении, а не только аргумент к высокой материи. Логика это, в этом смысле, как раз форма, в том числе и возможной личности, что не сводима к какой-либо материи, если не выскакивает из нее в бесконечность идеализации. Тем не менее, мозг – это живой орган, что высоко развит и в какой мере он сам по себе может рассматриваться, как возможный субъект условных движений, и главное дискурса о нем самом, может быть все еще открытым вопросом. Может быть ясно одно, что субъект может быть скорее, взорван, чем упразднен и некий остаток сознания, в виде первичного доступа, как свидетельствования из первоисточника, и возможный ответ другого, быть может никогда не удастся элиминировать. В отличие, как хотелось бы, как раз, от необходимого труда из нужды, что может быть упразднен. Но главное, большая часть таких аргументов, за и ли против, общей формальной логики психологии, или сюжетного стратегического планирования, или общей логики истории, что здесь могут быть полями референции для возможных вариаций ситуационной логики, давно разработана до мелочей, в том числе, и многообразия принципов для каждого доказательного построения, что обозначаются аббревиатурами. И здесь эти аргументы, вида, «ко всеобщему знанию» или его отсутствию, приводятся в таком отчасти, архаичном, если не метафизическом виде, в терминах преимущественно различия, материи и формы, только ради общей мировоззренческой и методологической позиции.
Впрочем, весь фрагмент можно оценить, как некий развернуый ответ на аргумент к зомби (Чалмерс) и, аргумента, как раз идеализма. Просто потому, что признание имманентного и формального логоса психологии, по существу, это возможное признание на стороне темы и предмета, в том числе, и разума, и сознания, вне всякой возможно непоследовательности, как раз, натурализма. Впрочем, без непосредственного участия в полемике со свойственной ей формой и режимом доказательств и опровержений. Фрейд, вообще говоря, признавал сознание, не смотря на исключительный интерес к бессознательному психическому.
Ситуационная логика, таким образом, что искалась еще Поппером, в известном диалоге в Адорно, и что крайне недальновидно, быть может, отверг психоанализ и в этой части его статуса, как возможностей региональной онтологии и логики, науки, как вероятно он отверг бы и феноменологию, не сделав ее ни на много более материалистической, может прирасти знанием, в том числе, и дедуктивно индуктивно аналитического, не только герменевтического или описательного характера. Конечно, отчасти наивные рассуждения Фрейда, если их можно приписать ему, в стиле кнута и пряника, в стиле не историзма и вечного антагонизма, «двух» инстинктов и бессознательных импульсов, что де зло и добро, как раз, и могут быть оценены, как наивные. В силу того, что эрос и танатос, это языковые, если не всецело дедуктивно логические, операторы дискурса истории. Выделенные, ключевые слова. А вовсе не вечные де стратегии культуры по приручению двуногого без перьев. АЭ, как известно, уже не знает ни Эроса, ни Танатоса, и это скорее термины раннего Делеза, в толковании Фрейда, или вернее в толковании романа Мазоха, эстетическая и исторически литературная критика. Таким же образом, как и не знает АЭ и бодания этих инстинктов, подобно боданию козла и барана в книге пророка Даниила. Но скорее: тело, производство, машины и желание. И видимо просто потому, что дело решено, удовольствие господствует в психическом регистре бессознательного ОНО. Но таким же образом, как можно говорить о «старом мозге», и неокортекс только «прикрытие и оправдание», угнетение аксонов, это не вымысел, таким же образом, как стирание и ластик не есть фантазии о бессознательном психическом. И некто Рей Курцвейл, будучи последовательным, в том числе, и в виду традиции психоанализа, что разразилась АЭ, мечтает о том, чтобы мозг можно было бы подсоединить к гигантскому облаку IT технологий, что сделает его объем памяти, как и доступной информации неограниченным, и видимо в производстве желания. Делая это предположительно, в том числе, и с надеждой, что изменение конфигурации мозга изменит и конфигурацию бессознательного психического. Всю эту, часто, скучную механику «старого» и «нового мозга». И вопрос видимо, прежде всего, в инвазивной или не инвазивной связи такого соединения. Просто потому, что и, в том числе, посредством сознания, не только тела, прежде всего, умения набора пальцами рук на клавиатуре и мыши, видеть, глазами в зрении, что обращены к мониторам, или иным терминалам и протоколам такой связи, относительно ближайшим образом, мозг, в том числе, и Рэя Курцвейла уже подсоединен к сети Интернет и
компьютеру, как и мозг любого другого пользователя. Впрочем, можно, видимо, говорить и о событии, в виде характера новизны такой связи.
И, вообще говоря, термины эрос и танатос, таким же образом, как ключевые слова языка программирования высокого уровня для двоичных систем счисления вычислительных машин, могут быть изменены в психоанализе, вернее в шизоанализе, что есть иной язык высокого уровня стратегического сюжетного планирования, заменены, и не только по названию. Просто потому, что на горизонте реальной возможности просматривается неограниченная продолжительность жизни, что конечно не отменит пары операторов, как и сам исход, подобно тому, как невозможно будет никакому человечеству, видимо, совладать со всем объемом Вселенной, в предмете вечной заботы, но вероятно, в том числе, и существенно сможет изменить, совместно с многообразием иных факторов, как констелляцию и динамику побуждений, так и конкретно истинные итерации операторов. Просто потому, что в прошлом, таким же образом изменялся этот набор постоянных знаков постоянных переходов, как и сама динамика этих переходов во взаимодействии и превращении энергии желания и потребностей, как он будет меняться и в будущем. Было время, когда просто не было не только ни одного человеческого желания, но и просто животного. И было бы просто нечего измерять подобного рода количественными операторами либидо, на планете Земля, ибо не было никаких условных, да и в этом отношении безусловных движений, какого-либо живого существа. Не говоря уже о субъекте такого возможного измерения или расчета. И, потому, видимо, вряд ли можно будет так просто отвергнуть креативность и разделение труда, как дополнительную пару, в некоем третьем градиенте желания, что может квантоваться, в любой истории или нарративе, в соответствующих операторах, так и в общей логике психологии и истории разумных живых существ, как возможном расширении исходной, если не минимальной ситуационной логики и ее языка, что может содержать для начала всего четыре оператора. Фрейд как известно в тексте «По ту сторону принципа удовольствия» утверждал, что не верит в такой инстинкт как креативность, что де ведет предопределенным образом к сверхчеловеку и его генерации. Но в том то и дело, что и здесь не утверждается его наличие, но лишь констатируется некое производство желания, вместе соответствующей властью разделения труда, что характерны, скорее, для социальной психологии и истории, социологии или возможной структуры поэтики и риторики. И вопрос о представительстве которых в психической жизни, в стиле начала 20 века, это вопрос статуса таких понятий, как инсайд инсайт, эйфория и воодушевление. Или, как раз, тела дела, что может делать все остальные занятия безразличными, как и наоборот соединять все со всеми, но и охраны труда.
И что вновь может встретить возражение, такая настойчивость, в приверженности некоему идеалу рациональности в науке, верность де физике Ньютона, и алгебре, чревато предрассудками не менее, чем простое гадание на кофейной гуще или алхимия и, скорее, даст обратный результат, на который мол ориентируется. Иначе говоря, совокупность знаков, что будет создана, будет никому не понятна, а толкование этих знаков будет делом всецело того, кто это делает, произвольным искусством. И беседы с Беркли, что оперировал подобным аргументов в сторону ученых университетов будет вновь трудно избежать. Более того, набор таких возражений может быть так велик, что выделение только одного такого, в виду возможной позиции, что знает о возможных недостатках и стремиться разрешить их, может вызвать улыбку. Это будет очередной «птичий язык», в отличие, как раз, от культурных кодов, что в виде афористичной и метафоричной риторики по преимуществу, тех или иных, дискурсов, вполне легко входят в общий горизонт социального общения и коммуникации.
Или иначе говоря, подобные научным построения будут столь очевидны и убедительны, что, легко вводя в заблуждение, смогут лишь подтвердить тысячелетние предрассудки. Так, Арнольд в Теории катастроф, пункт третий 3."Применение теории Уитни" не разбирает пример спекуляции, находя его с научной точки зрения, очевидно, ложным. И все же, как сама подобная отчасти похожая на догматическую очевидность ложности, так и обратная ей очевидность верности подобных спекуляций, здесь, именно и оказывается под вопросом. Если заменить в примере спекулятивного применения теории Уитни, "увлеченность", один из параметров жизни ученого, кроме "достижений" и "техники", эросом, то можно получить, вообще говоря, классическую схему правой мании Платона, впрочем, как и "левой". Со всеми современными этой схеме, и накопившимися за время ее распространения предрассудками. Короче, не верна не сама схема может быть, или, тем более, математическая теория катастроф, на основе которой она выработана. Но как раз ее применение. Может быть, не ложен, но неуместен, весь возможный совокупный горизонт, в котором такие схемы используются соответствующим образом тому, как устроена в этом горизонте знания и понимания, система отсылок и следования. Что лишь частично подпадает под возможную рубрику «техники». Как только, все возможные вариации параметров, в упомянутом примере: "техники", "увлеченности" и "достижений", и их итерации станут известными, их вполне легко можно отвлечь от исходной ситуации жизни ученого. И не применять в виду точных схем детерминизма, или в качестве символов власти слов или мифа, если не некоего культурного кода понимания повседневности институциональной жизни в социальной машине. Тем более, что локальная социальная машина может быть, как раз, так устроена, что включает в себя эти культурные коды, как адекватные, единственно выбранные, как единственно возможные. Но это, как раз, возвращает к исходной ситуации абстрактности формализма. Можно не иметь ничего против абстрактного математического фантазирования и формализма, интуитивизма или логицизма, строить какие угодно геометрии, на основе, в том числе, и ее обобщенного понятия. Но подчинять свою жизнь выделенным схемам такого формализма, в режиме подобном некоему религиозному фундаментализму было бы крайне странно, если не фанатично, по отношению к фетишу науки. Как сам этот фетиш, так и далекий от богатства религиозного символизма символизм науки.
Но истина, очевидно, не разрешается, в ту или иную пользу, голосованием, но и статус ее возможной объективности далек от сингулярности пустого множества, и не однозначного многообразия каждой отдельной реализации на уровне, прежде всего, формы. Кроме того, с какого-то времени, внимание к особенному, не только в виде «Красной книги» нашло себе особенное же место. Мало того, автор вполне отдает себе отчет в том, о чем могут свидетельствовать известные фрагменты этого текста, что, прежде всего, практика психоанализа, то есть в том числе и лечения, может быть преимущественным полем отсылок. И вообще говоря, в психоанализе не строят конструкций, спекулятивных или диалектических, математически логических или пирамидальных. Это прежде всего анализ бессознательного и либидо в живой речи и понимании. Просто потому, что, как раз, семейная репрезентация, вообще говоря, может быть подвергнута критике. Но как раз, в этом смысле, ближайший доступный результат этой работы состоит в самом общем и минимальном, теоретическом определении либидо, что исходит из наблюдения и описания, в том числе, и жизни подобных существ типа робота мула. И что может быть использован, в том числе, и в общей формальной логике психологии, стратегическом сюжетном планировании и общей формальной логике истории, коль скоро, все эти дисциплины будут так или иначе развиты и созданы в относительно завершенном виде эксплицитно. И результат этот когерентен науке 19 века, что отчасти оправдывает название статьи, в той мере, в какой может быть актуальная интенция назад к Фрейду, что периодически возобновлялась на всем протяжении истории этой дисциплины, культуры и лечения, но и самопознания, и заботы о себе. Общая возможная философская тема фрагмента, таким образом, быть может, отнюдь не Фрейд и даже не психоанализ, но возможность единственности логики и/или математики во многом, в том числе, и в программировании, как логоса науки, но и особенного культурного кода ее истории.
То есть, иначе говоря, и в виду отчасти противоположного опасения, речь не идет о том, что ситуационная логика одна из многообразия логик и логики, поможет всегда правильно, заранее, найти верный сюжет, склад таких событий и мотивов, направление розы побуждений, что будет, и морален, и истинен, и добр. И что можно будет переносить механически в любую человеческую и не человеческую, ситуацию, во всякое время. Просто потому, что, раз найденная верная итерация операторов, что ведь есть просто знаки языки для возможных переходов, знаки в пространстве информации, для памяти, о количественных мерах движения, или доказанная теорема, поможет в этом. Но, прежде всего, в анализе, уже произведенных текстов и их сюжетов, что и является исходным пунктом, в том числе, и возможного стратегического сюжетного планирования. В ситуации выбора в настоящем, в том числе, и возможных стратегий по отношению к будущему в виду имевшихся повторов в прошлом. В виду, как непредсказуемого будущего, так и прошлого со всеми их вполне необходимыми и предсказуемыми уже известными частями. В виду границы между знанием и не знанием, что все время смещается. При условии, что, как и ранее, так и теперь, ни один из операторов не является, ни злым, ни добрым, сам по себе. Но и при этом техника, в том числе, и мышления, не является нейтральной. Вернее, эта нейтральность техники, что часто ищется, имеет абсолютное значение, лишь на неких пространственно-временных интервалах, в том числе, и жизни исторических эпох социальной машины или социальных институтов. Другими словами, нельзя отрицать то, что соотношение операторов, очевидно, может быть ассиметрично, в том числе, и в моральном отношении. И быть творческим и любвеобильным человеком, будучи свободным, предпочтительнее, чем быть не свободным, глупым и злым, да еще, и, агрессивным и обиженным. Раз, последнее, в виду, как раз, глупости и не свободы не приносит тем более, ни власти, ни богатства, ни здоровья. И надо сказать, античные философы в большинстве своем верно понимали это. Иначе говоря, любые заверения в обратном, что будут абсолютно отказывать констелляции терминов в таком распределении, в отсутствии нейтральности, видимо все же далеки оттого, чтобы брать вещи или феномены так, как они себя дают. Но это ровным счетом не говорит о том, что не возможны иные предпочтения. (И некая песенка, некоего слуги из водевиля «Собака на сене», одно из не самых не милых напоминаний об этом, об амбивалентности.) И прежде всего, в будущих возможных стратегиях реализации идеала калокагатии.
Но таким же образом, с учетом всех возможных возражений и противоположных им аргументаций, анализа динамики взаимосвязи операторов, что есть, ведь, лишь знаки переходов во взаимодействии и превращений энергии эроса и танатоса, прежде всего, в труде, речь может идти о анализе любого текста: научного, политического, литературного, правового, морального, религиозного, философского. Прежде всего, в виду наличия в нем линий устрашения или свободы желания, необходимости разделения труда или творчества. Как на уровне рефлексии, критики и самокритики, если они есть, так и на уровне содержания. Так, тексты физиков, условно говоря, и по вполне понятным причинам, мощи природы, переполнены часто линиями устрашения. Они все время пугают «природой», в виду, как раз, своих изобретений и открытий, что де позволят с этими страхами и их мотивами, если не с причинами совладать. Что, несомненно, относиться, скорее всего, к паре операторов Танатоса, со свойственной им амбивалентностью, страха и ужаса, с властью и импульсами агрессии. Тогда как, условно говоря, всяческие романтики, видимо любят природу, а не страшатся, и соблазняют природой, в надежде дать понять «что значит быть свободным» («what is like to be free») и видимо «на природе». В свою очередь, пугая особенным обществом и особенными машинами. И, таким образом, этот анализ уже не будет психоаналитическим в классическом смысле, и скорее шизоаналитическим, в возможном остроумном примере нового термина. Именно АЭ, иногда, тонко демонстрируют, каким образом, дискурс подавления и вытеснения может гнездиться в самых благих, не говоря уже о благонамеренных мотивах. И то, каким образом, так трудно бывает избегать цинизма капитала относительно любых подобных примеров, искренне и правдиво радоваться вместе и/или одному, в лесу или в городе. То есть, здесь, как и политической экономии марксизма логика капитала, существует не для того, чтобы стать вечной, но для того, чтобы подобно логике капитала, ситуационная логика, частью которой и являются эти возможные языковые константы нарративов истории, существует для того, чтобы рано или поздно быть упразднённой. Просто потому, что у инстинктов есть история. И вообще говоря, писать подобную логику может быть не без надежно отвратительно и аморально, как раз, в виду самой такой логики. Просто потому, что последовательное продвижение в этом направлении делает очевидным, как то, что это логика материальной зависимости, иногда, по преимуществу, коль скоро, сохраняется ориентация на однозначность и на дедуктивные цепи, что наиболее близки, могут быть, причинным цепям, что часто болезненны, как и цепи зависимости, так и ее граница.
Безоглядно настаивать на детерминизме, вне многообразия развернутых привязок, таким образом, или, может быть, глупо, или цинично, или садистски жестоко. Впрочем, революционный институт Сен Жюста, садизм, и иначе, мазохизм общественного договора, вместе, могут быть, инвертированы вокруг детерминизма. Свобода, не принудительна и потому и не соблазняет, и не запугивает. Но именно поэтому, вообще говоря, редкое состояние без основы, в результате скачка в свободу, что уже не подвержено, необходимости и случаю, пусть бы и не существовала бы без них. Но в этом же смысле детерминизм и исключительная приверженность к нему – это быть может, болезнь, как садизм или мазохизм, – в этиологии, – это бессознательное вынуждение повторения. Впрочем, даже такой текст, как «Голый завтрак» Берроуза, можно счесть моралью, и не только к тому, кто всегда опаздывает, как торговец джанком, но и к самому страдальцу, что ищет удовольствия пренебрегая инстинктом самосохранения. Не говоря уже о том, что тон рассказчика в «Поисках утраченного времени», может быть признан тоном моральной склочницы. И как раз, для агентов извращения и удовольствия, вроде де Шарлю, впрочем, дрейфующем к тезису, «все реклама, что не некролог». В противоположность обвинению в некритическом завышении акций: безумия, наркомании или извращения. Такова неровная ситуация, может быть, теперь, с сингулярностью желания, с персонажами Достоевского. Возможны огромные поля локальных затруднений такого характера, что каждый раз могут противопоставлять универсальности и некоей всеобщности формы логики особенные и единичные пункты упорства или прорыва, различных качеств и их смешений, но прежде всего возражений от добра и зла в мире, в соответствующих часто гетерогенных системах ценностей.
Чем может быть примечателен Берроуз, так это, как раз, тем, что он не встал на точку зрения известной тотальности, что часто происходит с теми, кто вылечивается от зависимости и единичности боли и наслаждения, и, собственного, когда-то, обвинения врачей и властей в фашизме. И что, иногда, не могут не удивляться, тому, почему им сопротивляются, в виду их не абстрактного желания блага больному. Он стал писателем.
Но, таким образом, тот, кто по факту разрабатывает подобную логику, может быть, тем не менее, кажется, скорее, уличен в том, что он претендует на власть, истину и бытие в единстве, безраздельно, что трудно не любить, чем на преодоление этой логики, в отличие от того, кто не разрабатывает ее эксплицитно. Но только настаивает на детерминизме и прежде всего в физике. Но ведь этот кто-то, если он философ, то не может всецело покинуть пределы логоса. И вопрос, кто врет или лукавит, кривит душей, будут всякий раз уместными для обеих этих позиций. В том числе и виду тезиса подобное познается подобным. Просто потому, что может быть уместен для любой. И вопрос о том, в какой мере эту логику уже можно отвергнуть в виду уже достигнутого высвобождения и свободы, как и систему подкрепления и наказания, это вопрос, впрочем, не праздный, в том числе, и порядка пользования годным или не годном инструментом в некоем деле, скальпелем, полотенцем или скатертью, вещами обихода или сложнейшими, но устаревшими технологиями квантования энергии и контроля весьма мощных энергетических объектов, в том числе и потоков желания больших масс, если не «куч» людей. Но главным образом необратимости высвобождения. И в его решении, всякий раз, ситуативном и ситуационном, нет или не может быть, никакой извечной лопуховой пристани души, все таким же образом может быть неоднозначно, если не сказать, трепетно и открыто будущему. В том числе, и виду цены вопроса. Тем более, что начинание, отнюдь на собирается сводить все содержание и даже форму гуманитарных наук к их общей возможной логике в микрофизике власти, что не чурается формализованной, но региональной(материальной) однозначности.
«Сам такой Луи Армстронг».

Приложенные файлы

  • docx 11424789
    Размер файла: 402 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий