Братья по оружию

"ВАТАГА БРАТЬЕВ: Рота Е 506-го полка 101-й воздушно-десантной дивизии, от Нормандии до "Орлиного гнезда" Гитлера" 1. МЫ ЖАЖДАЛИ ЭТИ КРЫЛЫШКИ. Лагерь Токкоа Июль – декабрь 1942. Личный состав роты E ("Изи" – Easy) 506го парашютно-десантного полка 101-й воздушно-десантной дивизии американской армии представлял собой разные слои общества из разных уголков страны. Здесь были фермеры и шахтеры, парни из гор и сыновья Великих Равнин. Некоторые были отчаянно бедны, другие же принадлежали к среднему классу. Один был из Гарварда, еще один из Йеля, а парочка – из Калифорнийского университета, что в Лос-Анджелесе. Из старой, кадровой армии был только один, и еще несколько прибыли из Национальной Гвардии или резерва. Они были "солдатами с гражданки". Они собрались вместе летом 1942 года, к тому времени война в Европе шла уже три года. К концу весны 1944 они стали элитной ротой легкой пехоты воздушно-десантных войск. Ранним утром Дня "Д", в своем первом бою, "Изи" захватила и вывела из строя немецкую батарею из четырех 105-мм орудий, которые обстреливали побережье на участке высадки "Юта". Рота прокладывала путь к Карентану, сражалась в Голландии, держала оборону в Бастони, вела контрнаступление в ходе Битвы за Выступ, сражалась в битве на Рейне и захватила Орлиное Гнездо Гитлера в Берхтесгадене. Ее потери составили почти 150 процентов. На пике своей эффективности, в октябре 1944 в Голландии и январе 1945 в Арденнах она была настолько хорошей стрелковой ротой, насколько это вообще возможно. В итоге работа была выполнена, рота расформирована и личный состав отправился по домам. Каждый из 140 нижних чинов и семи офицеров первого формирования роты попали к месту ее рождения – лагерю Токкоа, штат Джорджия, разными путями. Однако кое-что было общим. Все они были молоды и родились после Великой Войны*. Они были белыми, поскольку во время Второй Мировой войны в армии США существовала сегрегация. За исключением троих, все были неженаты. Большинство в школьные годы увлекались охотой и спортом. Они считали себя особенными. В особом почете у них были физическая подготовленность, иерархия власти и принадлежность к элитному подразделению. Они были идеалистами, жаждущими объединиться в общей борьбе за правое дело, искавшими подразделение, в состав которого они могли бы войти и к которому могли бы относиться как к своей семье. По их словам, они записались добровольцами в парашютисты ради куража, почета и ежемесячной надбавки в 50 (для нижних чинов) или 100 (для офицеров) долларов, получаемой парашютистами. Но на самом деле они добровольно вызвались прыгать из самолетов по двум личным, глубинным причинам. Во-первых, по словам Роберта Радера, это была "жажда быть круче всех остальных". Каждый на своем пути проходил через то, что испытал Ричард Уинтерс: понимание того, что выложиться на все сто, это гораздо лучший способ пройти службу в армии, нежели бездельно околачиваться с никчемными оговорками, подобно многим солдатам, встреченным на призывных пунктах и в ходе курса начальной подготовки. Они хотели провести время в армии с пользой, учась, развивая и накапливая опыт. Во-вторых, они знали, что пойдут в бой, и они не хотели быть плохо подготовленными, слабосильными и морально неготовыми с любой точки зрения. Выбирая, быть ли им парашютистами, находящимися на острие наступления, или обычными пехотинцами, не могущими положиться на своих товарищей, они решили, что в пехоте риска больше. Они хотели, когда начнется бой, видеть своих товарищей, а не землю под собой. Они помыкались во время Великой Депрессии, оставившей на них свои следы. Они выросли, по крайней мере, многие из них, плохо питаясь, в обуви с дырявыми подошвами, в рваных свитерах, не имея машины, а, очень часто, даже радио. Они были вынуждены бросить учебу из-за Депрессии, или из-за войны. "Тем не менее, пройдя через все это, я любил и до сих пор очень люблю мою страну", говорил сорок девять лет спустя Гарри Уэлш. Невзирая на то, что жизнь жестоко обошлась с ними, они не испытывали неприязни ни к ней, ни к своей стране. Из Великой Депрессии они вынесли многие положительные черты. Они привыкли надеяться на себя, им были привычны тяжкий труд и выполнение приказов. Благодаря спорту, охоте, или и тому, и другому, они развили чувство уверенности в себе и собственного достоинства. Они знали, что окажутся в большой опасности. И знали, что на их долю придется слишком многое. Они негодовали оттого, что тратят годы своей юности на войну, о которой никогда и не думали. Они хотели кидать бейсбольные мячи, а не гранаты, стрелять из мелкашек, а не из боевых винтовок. Но, попав в жернова войны, они решили как можно достойнее показать себя на военном поприще. Они не то, чтобы много знали о воздушном десанте, за исключением того, что это дело новое, и туда идут только добровольцы. Им говорили, что физподготовка там жестче той, что проходили они, или еще какое-либо из армейских подразделений, но эти "молодые львы" жаждали этого. Они ожидали, что по окончании подготовки станут крепче, сильнее и жестче, чем вначале, и хотели пройти через весь курс подготовки с людьми, с которыми потом будут сражаться бок о бок. "Депрессия закончилась", вспоминал Кэрвуд Липтон то лето 1942 года, "И я начал новую жизнь, которая полностью изменила меня". И так случилось с каждым из них.
* Первая Мировая война – прим. перев.
Первым членом роты E и ее командиром был 1-й лейтенант Герберт Собел из Чикаго. Его заместителем стал 2-й лейтенант Кларенс Хестер из северной Калифорнии. Собел был евреем, горожанином, получившим свое звание в Национальной гвардии. Хестер начинал рядовым, а затем был произведен в звание после окончания офицерской школы. Большинство командиров взводов и их заместителей были свежеиспеченными выпускниками офицерских школ, такими как 2-е лейтенанты Дик Уинтерс из Пенсильвании, Уолтер Мур из Калифорнии и Льюис Никсон из Нью-Йорка и Йельского университета. С. Л. Мэтьюсон закончил школу офицеров резерва при Калифорнийском университете. Будучи двадцати восьми лет от роду, Собел оказался самым старшим из них. Остальным было по двадцать четыре, или меньше. Вместе с ротами D, F и штабной ротой батальона, рота Е входила в состав 2-го батальона 506-го парашютно-десантного полка. Командиром батальона был майор Роберт Страйер, тридцатилетний офицер-резервист. Полком командовал полковник Роберт Синк, в 1927 году закончивший Уэст-Пойнт. 506-й был экспериментальным подразделением, где личный состав проходил как начальную, так и воздушно-десантную подготовку от начала до конца в составе подразделения. Это было за год до того, как он вошел в состав "Кричащих Орлов" – 101-й воздушно-десантной дивизии. Офицеры были такими же новичками в десанте, как и их подчиненные. Они были учителями, зачастую оказывающимися всего на день впереди своего класса. Изначальный сержантский состав был кадровым, из "Старой Армии". Рядовой Уолтер Гордон из Миссисипи вспоминал: "Мы взирали на них почти как собаки, поскольку у них были эти крылышки, они были квалифицированными парашютистами. Но, черт возьми, если бы они могли повернуться к нам лицом! Они были впереди нас, мы были всего-навсего сырыми рекрутами. Впоследствии мы относились к ним с презрением. Они не могли сравниться с нашими собственными ребятами, доросшими до капралов и сержантов". Из рядовых в "Изи" первыми оказались Фрэнк Перконте, Герман Хансен, Уэйн Сиск и Кэрвуд Липтон. Спустя несколько дней "Изи" имела полный комплект из 132 нижних чинов и восьми офицеров. Она была разделена на три взвода и штабную секцию. Каждый взвод состоял из трех стрелковых отделений по двенадцать человек и минометного отделения из шести человек. Будучи подразделением легкой пехоты, "Изи" имела по одному пулемету на отделение и 60-мм миномету в каждом минометном расчете. Немногие из попавших в "Изи" смогли пройти Токкоа. "Офицеры приходят и уходят", отмечал Уинтерс. "Достаточно было взглянуть на них, чтобы понять, что они не смогут. Некоторые из этих парней были просто никчемными. Они были настолько неуклюжими, что даже не знали как падать." Это было типично для пытающихся попасть в 506-й полк. Из 500 офицеров-добровольцев осталось 148, которые смогли пройти Токкоа, а из 5300 нижних чинов курс закончили 1800. Как показывает статистика, Токкоа представлял собой вызов. Задачей полковника Синка было провести своих людей через курс начальной подготовки, закалить их, обучить основам пехотной тактики, подготовить к курсу воздушно-десантной подготовки и сформировать полк, который он поведет в бой. "Мы отбирали людей", вспоминает лейтенант Хестер, "Отбирали жирных от тощих и отсеивали тех, у кого кишка тонка". Рядовой Эд Типпер рассказывает о своем первом дне в "Изи". "Я поглядел на близлежащую гору Курахи, и сказал кому-то, бьюсь об заклад, когда мы закончим курс обучения здесь, финалом будет восхождение на вершину этой горы*. А через несколько минут кто-то засвистел в свисток. Мы построились, прозвучал приказ переобуться в спортивную обувь и трусы. Мы сделали это, снова построились – а потом бежали большую часть из трех миль до вершины и обратно". В тот первый день они лишились нескольких человек. Через неделю они бежали – по крайней мере, трусцой – всю дистанцию вверх и вниз. В конце второй недели, вспоминает Типпер, "Нам сказали, расслабьтесь, сегодня никуда не бежим. Нас привели в столовую, где на ланч были потрясающие спагетти. Когда мы вышли из столовой, прозвучал свисток, и нам сказали: приказ поменялся, мы бежим. Мы отправились на вершину Курахи и обратно в сопровождении пары машин с медиками, и народ выблевывал спагетти повсюду вдоль дороги. Те, кто отказался бежать и принял предложение медиков доехать обратно на машине, оказались отчислены в тот же день." Нам сказали, что Курахи – это индейское слово. Что-то вроде: "Мы сами по себе" или "Надеемся только на себя". В общем, ожидалось, что именно так и будут сражаться парашютисты. Офицеры и нижние чины бегали вверх и вниз по Курахи три-четыре раза в неделю. Они дошли до того, что могли проделать этот путь длиной более чем в шесть миль за пятьдесят минут. Кроме того, они ежедневно занимались на сложной полосе препятствий, проделывали жимы лежа, отжимания, приседания и прочие физические упражнения. Когда личный состав не был занят упражнениями, он изучал основы солдатского ремесла. Сначала строевая подготовка, затем ночные марши в полном снаряжении. В первый раз это был одиннадцатимильный марш. Каждый последующий был на милю-другую длиннее. Эти марши совершались без привалов, без перекуров, без глотка воды. Как вспоминал рядовой Бартон "Пат" Кристенсен: "Мы были жалкими, выдохшимися, нам казалось, что не сделав глотка воды мы все перемрем. А в конце марша Собел проверял фляги у каждого человека – доверху ли они наполнены". Те, кто смог пройти все это, сделали это благодаря своей исключительной решимости и желанию получить зримое подтверждение своей исключительности. Как и все элитные подразделения в мире, десантники имели свои собственные знаки отличия и символику. По окончании прыжковой школы они должны были получить серебряные "крылышки", носящиеся на левом нагрудном кармане кителя, шеврон на левое плечо, эмблему на пилотку, право носить парашютные ботинки с высоким берцем и заправлять брюки внутрь них. Гордон говорит, что: "Сейчас, в 90-х, кажется, что это не имеет такого уж смысла, но тогда мы были готовы отдать свои жизни за право носить эти регалии, означающие нашу принадлежность к десанту". Небольшая передышка наступала во время теоретических занятий по вооружению, военной топографии, пехотной тактике, занятиям по связи (в ходе которых изучались кодовые таблицы и сигналы, полевые телефоны, средства радиосвязи, коммутаторы и полевые линии связи) и минно-взрывному делу. Потом начинались занятия по рукопашному бою и приемам штыкового боя, несущие новую нагрузку измученным мускулам. Когда им выдали винтовки, то сказали, что они должны обращаться с ними нежно, как с любимыми женами. Они получили их, чтобы владеть и обладать ими, спать с ними в поле, досконально изучить их. Они дошли до того, что могли с завязанными глазами разобрать свои винтовки и собрать их обратно. Для подготовки к прыжковой школе в Токкоа была 35-футовая вышка. На обучаемого надевали подвесную систему парашюта с присоединенными 15-футовыми свободными концами, которые, в свою очередь, цеплялись к движущемуся по тросу блоку. Прыжок с вышки с дальнейшим скольжением по тросу до касания земли давал чувство реального прыжка с парашютом и приземления. Все эти занятия сопровождались хоровыми выкриками, речевками, пением или руганью. За языком никто не следил. Эти девятнадцати и двадцатилетние парни, свободные от ограничений, накладываемых семьей и культурой, использовали ругательства как своего рода связующее. Одним из наиболее употребительных было "слово на букву ё". Оно заменяло собой прилагательные, существительные и глаголы. Оно использовалось, например, для описания поваров: "эти уёи" или "ёе повара"; того, что они делали: "опять взъеи"; равно как и того, что у них получалось в итоге. Дэвид Кэньон Уэбстер, чьей специальностью в Гарварде была английская словесность, признавался, что ему оказалось сложно привыкнуть к этому "мерзкому, монотонному и лишенному воображения языку". Однако такой язык давал этим ребятам ощущение собственной крутизны и, что еще более важно, чувство коллективизма, принадлежности к группе. Даже Уэбстер, несмотря на неприязненное отношение, начал использовать его. Люди учились делать больше, чем положено присягой, больше, чем просто стрелять из винтовок, пределы их физической выносливости оказывались гораздо больше, чем они могли себе представить. Они учились мгновенному, беспрекословному послушанию. Наказание за мелкие нарушения следовало немедленно и обычно заключалось в выполнении провинившимся пары десятков отжиманий. Платой за более серьезные проступки были лишение увольнения в выходной или несколько часов строевой подготовки на плацу в полной выкладке. Как вспоминал Гордон, в армии говорили: "Мы не можем заставить вас что-либо делать, но мы можем сделать так, что вы сами этого захотите". Сведенные вместе нуждой, объединенные песнями, речевками и общими упражнениями, они становились семьей. Рота училась действовать как единое подразделение. Спустя несколько дней после формирования роты "Изи" ее 140 человек как один выполняли повороты налево, направо и кругом. Переходили на ускоренный марш или бег. Или падали на землю и отжимались. Или в унисон кричали: "Да, сэр!" или "Нет, сэр!" Все это было частью "обряда инициации", одинакового для армий всего мира. Еще они учились пить. Это было пиво. Большей частью из местных военных лавок, поскольку никаких населенных пунктов поблизости не было. Много пива. Солдатские песни. Ближе к вечеру неизменно кто-то кого-то крыл по матери, в красках описывая, что он думает об их подругах, родных городах и т.п. Потом они дрались как мальчишки, расквашивая друг другу носы, и подбивая глаза. А потом двигали обратно в казармы, поддерживая друг друга, становясь друзьями Результатом этих общих испытаний стала близость, неведомая никому вне их круга. Товарищество, большее, чем просто дружба, большее, чем братство. Их взаимоотношения были иными, чем у любовников. Их вера друг в друга и знание друг друга были полными и абсолютными. Они знали все о жизни каждого из них, что они делали до армии, где, когда и почему завербовались, кто что любит есть и пить, кто на что способен. Во время ночного марша они слышали кашель, и сразу понимали, кто это. На ночных учениях им достаточно было краем глаза уловить, как кто-то пробирается между деревьев, чтобы по силуэту понять, кто это. Их самоидентификация происходила сверху вниз. От армии в целом к воздушно-десантным войскам, 506-му полку, 2-му батальону, роте "Изи" и, наконец, взводу и отделению. Рядовой Курт Гейбл из 513 парашютно-десантного полка описывал это словами, которые мог использовать любой член роты "Е": "Мы втроем – Джейк, Джой и я – стали единой сущностью. И таких как мы было много в нашем тесном мирке. Группы по трое-четверо, обычно из одного отделения или секции, являлись ядром "семей" которыми становились подразделения. Это чувство общности никогда не оставит нас, никогда не повторится. Частенько три таких группы образовывали отделение, показывающее в бою исключительные результаты. Их члены в буквальном смысле чувствовали голод, холод и смерть каждого из них. И отделение пыталось защитить их, или выручить из беды, нисколько не задумываясь о последствиях, кроя их при этом последними словами. Такое стрелковое отделение, пулеметная или разведывательная секция становилось чем-то мистическим"**. Философ Дж. Глен Грей в своей классической работе "Воины" описал это абсолютно верно: "Направленная на достижение общей и конкретной цели организация мирного времени и близко не может сравниться с уровнем товарищества, обычным на войне. На своем пике это чувство товарищества близко к экстазу. Настоящими товарищами люди становятся только тогда, когда каждый готов отдать жизнь за другого. Без рассуждений и сожалений"***. Это товарищество, сформировавшееся в ходе подготовки и укрепленное боями, сохранилось на всю жизнь. Через сорок девять лет после Токкоа рядовой Дон Маларки из Орегона писал о лете 1942 года: "И это было началом одного из самых важных этапов моей жизни в качестве члена роты Е. С тех пор не прошло и дня, чтобы я не возблагодарил Адольфа Гитлера за то, что с его подачи я присоединился к группе самых одаренных и вдохновенных людей из всех, кого я когда-либо знал". Каждый из членов "Изи", которых опрашивал автор для этой книги, говорил что-то подобное. В роте появлялись собственные сержанты, постепенно заменяя кадры из "Старой Армии", уходящие по мере того, как обучение становилось все более интенсивным. В течение года все тринадцать сержантских должностей в "Изи" были заняты изначальными рядовыми, включая 1-го сержанта Уильяма Эванса, штаб-сержантов Джеймса Дила, "Сэлти" Харриса и Майрона Рэнни, и сержантов Лео Бойла, Билла Гварнери, Кэрвуда Липтона, Джона Мартина, Роберта Рэдера и Эймоса Тейлора. Как сказал один из рядовых: "Эти люди были лидерами, которых мы уважали, и за которыми пошли бы куда угодно". Офицеры также были особенными и, за исключением командира роты Собела, пользовались всеобщим уважением. "Мы и представить себе не могли, что существуют такие люди как Уинтерс, Мэтьюсон, Никсон, и другие", вспоминал рядовой Рэдер. "Это были первоклассные парни, и мысль о том, что эти люди будут заботиться о нас, уделять свое время и внимание казалась нам чудом. Они учили нас доверию". Уинтерс, продолжал Рэдер: "перевернул нашу жизнь. Он был откровенно дружелюбен, на самом деле интересовался нами и нашей физической подготовкой. Он был почти застенчив – не сказал бы "дерьмо" даже если наступил бы на него". Гордон сказал, что если кто-нибудь спросит: "Эй, лейтенант, вы встречаетесь с кем-нибудь сегодня вечером?" Уинтерс покраснеет как помидор. Мэтьюсон, вскоре переведенный в штаб батальона на должность адъютанта и в конечном счете ставший генерал-майором регулярной армии, имел самый военный склад характера среди всех молодых офицеров. Хестер относился ко всем по-отечески, Никсон был яркой личностью. Уинтерс не был ни тем, ни другим, равно как не был ни юмористом, ни упрямцем. "Не было ни одного момента, когда бы Дик Уинтерс претендовал на роль бога, равно как не было момента, когда он поступил бы не по людски!" говорил Рэдер. Он был офицером, который заставлял людей проявлять себя, поскольку ожидал от них только самого лучшего, и "мы настолько любили его, что просто не представляли, что можем его подвести". Для служивших в роте Е он был и остается предметом поклонения. Второй лейтенант Уинтерс был постоянной головной болью для первого лейтенанта Собела (вскоре произведенного в капитаны). Ротный был довольно высок, худощавого телосложения, с пышной копной темных волос. Он имел узкий разрез глаз, большой и крючковатый нос. Лицо его было вытянутым, со скошенным подбородком. Он был продавцом готового платья, не имеющим ни малейшего понятия о жизни на природе. Он был неловок, с плохой координацией, абсолютно неспортивен. Любой человек в роте превосходил его по физическим данным. Его манеры были "забавны", он "говорил не как все" и источал высокомерие. Собел был мелким тираном, оказавшимся в положении, в котором имел неограниченную власть. Если по какой-то причине ему кто-то не нравился, он добивался его отчисления, ставя в вину малейшие нарушения – реальные или мнимые. Он был жесток по отношению к людям. По субботам на утренних проверках он шел вдоль строя, останавливался напротив человека, каким-либо образом вызвавшим его неудовольствие, и делал ему замечание за "грязные уши". Лишив на этом основании увольнения трех-четырех человек, он переходил к "грязным антабкам" и по этой причине оставлял в казарме еще примерно полдюжины народу. Когда кто-нибудь слишком поздно возвращался в расположение воскресным вечером, на следующий вечер, после целого дня занятий, Собел приказывал ему отрыть своей лопаткой яму размером 6x6x6 футов. Когда она была закончена, Собел приказывал ему "заполнить ее". * Курахи, была скорее холмом, чем горой, однако, она возвышалась над лагерным плацем на добрую тысячу футов (300 метров) и доминировала над окружающей местностью. ** Kurt Gabel, The Making of a Paratrooper: Airborne Training and Combat in World War II. (Lawrence, Kan.: University Press of Kansas, 1990), 142. *** J. Glenn Gray, The Warriors: Reflections on Men in Battle (New York: Harper & Row, 1959), 43, 45, 46.)
Собел решил, что его рота должна стать лучшей в полку. Его способ достижения этого результата заключался в повышенной требовательности к личному составу "Изи". Их занятия были более длительными, они бегали быстрее, их тренировки были более тяжелыми. В забегах на Курахи Собел возглавлял роту, мотая головой, размахивая руками, оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть, не отстал ли кто-нибудь. Со своими здоровенными ступнями, страдая плоскостопием, он бежал как вспугнутая утка. Он все время кричал: "Джапы* вас поимеют!" или "Хей-хо, Сильвер!"** "Я помню, как часто бывало после долгого марш-броска", рассказывал Типпер. "Все на последнем издыхании, стоят в строю и ждут команды "Разойдись!" А Собел мечется перед парнями взад-вперед и орет: Смирно! ВСТАТЬ ПО СТОЙКЕ СМИРНО!" И не распускает нас, пока не добьется, чтобы мы по его команде превратились в недвижные статуи. Невозможно? Да, конечно. Но когда он этого хотел, мы делали то, что он хотел. Мы жаждали эти крылышки". Гордон на всю жизнь сохранил ненависть к Собелу. В 1990 году он сказал: "Пока ранним утром дня "Д" я не приземлился во Франции, я воевал с этим человеком". Вместе с остальными нижними чинами Гордон поклялся, что когда они получат боеприпасы, в бою Собел не проживет и пяти минут. Если его не прикончит противник, в "Изи" найдется дюжина, а то и больше людей, которые, можно поклясться, сделают это за него. Его проклинали все. И эпитет "ёй жидяра" был наиболее распространенным. С офицерами Собел был столь же строг, как и с нижними чинами. На их долю выпадали такие же физические нагрузки, но когда остальные слышали вечернее "Разойдись!" они могли отправляться по койкам, в то время как офицеры должны были изучать наставления, а затем сдавать назначенные Собелом тесты. Когда он собирал офицеров, вспоминал Уинтерс: "Он был очень властным. Не допускал ни малейшего компромисса. Его голос был высоким и скрежещущим. Вместо того, чтобы разговаривать нормально, он постоянно орал. Это очень раздражало". Офицеры прозвали своего капитана "Черным лебедем". У Собела не было друзей. В офицерском клубе его избегали. Никто не пытался сблизиться с ним, никто не искал его компании. Никто в "Изи" не знал ничего о его предыдущей жизни, да никого это и не волновало. У него были свои любимчики, и номером первым из них был Первый сержант роты Уильям Эванс. Действуя вместе, Собел и Эванс настраивали людей друг против друга, давая поблажки одним и лишая их других. Любому, кто когда-либо был в армии, знаком этот тип людей. Собел был классическим "цыплячьим дерьмом". Он уделял максимальное внимание вещам, имеющим минимальное значение. Пол Фасселл, в своей книге "Военное время" дал замечательное определение: "Своим поведением "цыплячье дерьмо" делает жизнь военного хуже, чем она должна бы быть. Мелкое преследование слабого сильным, открытая драка за власть и престиж, садизм тонко замаскированный необходимостью поддержания дисциплины, постоянная "расплата за старые грехи" и настойчивость в следовании не духу, а букве законов. "Цыплячье дерьмо" потому так и называется, что в отличие от конского или бычьего, не говоря уж о слоновьем, оно демонстрирует низость и скудоумие, зацикливаясь на мелочах"***. У Собела была власть, а у лейтенанта Уинтерса уважение личного состава. Столкновение этих двух людей было неизбежно. Об этом никто и никогда не говорил прямо, и не все в "Изи" понимали происходящее, да и Уинтерс не хотел этого, но они оказались втянутыми в борьбу за лидерство. Неприязнь Собела в отношении Уинтерса началась с первой недели пребывания в Токкоа. Уинтерс повел роту на занятия по гимнастике. Он находился на учебных местах, показывая и: "по-товарищески помогая выполнять упражнения. Эти ребята, они были так энергичны. Я полностью завладел их вниманием". Проходивший мимо полковник Синк остановился посмотреть. Когда Уинтерс закончил, Синк подошел к нему и спросил: "Лейтенант, сколько раз эта рота занималась гимнастикой?" "Три раза, сэр", ответил Уинтерс. "Большое спасибо", ответил Синк. Через несколько дней, не советуясь с Собелом, он присвоил Уинтерсу звание 1-го лейтенанта. С этого момента Уинтерс попал для Собела в отдельную категорию. Ротный поручал командиру взвода любую грязную работу, какую только мог найти – такую, как инспектирование уборных или дежурство по столовой. Пол Фасселл писал: "Цыплячье дерьмо" может быть немедленно опознано, поскольку его действия никоим образом не влияют на выигрыш в войне"****. Уинтерс не соглашался с этим. Он считал, что, по крайней мере, часть из того, что делал Собел – если бы не то, как он это делал – была необходима. Если "Изи" бегала больше и дальше остальных, если она больше времени проводила на плацу, а ее занятия по штыковому бою сопровождались криками: "Япошки вас поимеют!" и тому подобными комментариями, то почему бы ей, в конце концов, не стать лучше, чем остальные роты? То, против чего, помимо мелочности и деспотизма, протестовал Уинтерс, было отсутствие у Собела рассудительности. У этого человека не было ни здравого смысла, ни военного опыта. Он не умел читать карты. На полевых занятиях он оборачивался к своему заместителю и спрашивал: "Хестер, где мы?" Хестер пытался определить их местонахождение, стараясь при этом не поставить командира в неудобное положение, однако: "все в роте знали, что происходит". Собел действовал без раздумий и не советуясь, и его поспешные решения обычно были неверными. Однажды ночью рота находилась на учениях в лесу рядом с Токкоа. Предполагалось, что она будет находиться в обороне, займет позиции и, соблюдая тишину, позволит противнику выйти прямо в зону поражения. "Никаких проблем", вспоминал Уинтерс, "совсем простая задача. Просто распределить людей, расставить по позициям и приказать соблюдать тишину. Мы ждали, ждали, ждали. Внезапно среди деревьев пронесся ветерок, зашелестели листья, и тут Собел подпрыгнул: "Они идут сюда! Они идут!" Боже всемогущий! Будь мы в бою, всю нашу роту уничтожили бы ко всем чертям. И я решил, что не смогу идти в бой с этим человеком! Проклятье, да у него нет ни капли здравомыслия!" Уинтерс признавал, что Собел был "уставником, но он подготовил чертовски хорошую роту. Надо было видеть "Изи" – ей богу, эти парни были великолепны. Что бы мы ни делали, мы всегда делали это лучше всех". Рядовой Рэдер высказывался в отношении Собела: "Он отнял у нас гражданский образ мыслей и наше достоинство, но зато мы стали одними из лучших солдат во всей армии". По мнению Уинтерса проблема заключалась в том, что: "Собел не замечал смятения и презрения, нарастающего среди личного состава. Командовать можно с помощью страха, или с помощью личного примера. Нами командовали с помощью страха". Беря у служивших в "Изи" интервью для этой книги, я спросил каждого из них: та экстраординарная близость, выдающаяся сплоченность подразделения и оставшееся навсегда чувство принадлежности к "Изи" – сложились ли они благодаря Собелу, или вопреки ему? Те, кто не отвечал "и то и другое", говорили, что это было благодаря Собелу. Род Строль посмотрел мне прямо в глаза и категорически заявил: "Роту Е создал Герберт Собел". Нечто подобное говорили и остальные. Но при этом почти все они ненавидели его. Это чувство помогло объединить роту. "Вне всякого сомнения", говорил Уинтерс. "Это было чувство, которое разделяли все. Младшие офицеры, сержанты, рядовые, все мы испытывали одинаковые чувства". "Но", добавлял он, "это сплотило нас. Мы должны были пережить Собела". Они настолько ненавидели его, что он потерпел неудачу даже тогда, когда, по идее, должен был бы добиться их уважения. Во время нахождения в Токкоа все, как офицеры, так и нижние чины, должны были сдать проверку по физподготовке. К этому времени они были в такой хорошей форме, что никто совершенно не волновался по этому поводу. Например, практически каждый из них мог отжаться по тридцать пять или сорок раз при требовании в тридцать. Но все были весьма возбуждены, рассказывал Типпер, поскольку "мы знали, что Собел едва мог сделать два десятка отжиманий. На этом числе он всегда останавливался, выполняя гимнастические упражнения вместе с ротой. Если все будет по-честному, Собел провалится и будет отчислен". "Собел проходил проверку открыто и совершенно честно. Я был среди собравшихся по такому случаю зрителей, стоял, наверное, футах в пятидесяти. Сделав двадцать отжиманий, он заметно выдохся, но продолжал. После двадцати четырех или двадцати пяти его руки дрожали, он покраснел, однако пусть и медленно, но продолжил. Уж и не знаю, как ему удалось сделать эти тридцать отжиманий, но он сделал это. Мы молча покачали головами. Никто не улыбался. Собел не испытывал недостатка в решительности. Мы успокаивали себя мыслями о том, что он все равно останется объектом насмешек – неважно по какому поводу". Парашютисты были добровольцами. Любой из солдат или офицеров в любой момент мог уйти по собственному желанию. Многие сделали это. Но не Собел. Он мог бы отказаться от попытки стать офицером-десантником и пойти на штабную службу в роту снабжения, однако его решимость сделать это была не меньшей, чем у любого в роте. Гонять "Изи" жестче, чем "Дог" или "Фокс" было сложно, поскольку командир второго батальона майор Стрейер был почти столь же фанатичен как Собел. В День благодарения Синк позволил полку отмечать и расслабляться, однако майор Стрейер решил, что это самое лучшее время, чтобы вывести 2-й батальон в поле на двухсуточные учения. Они включали в себя длительные марши, атаки на оборону противника, учебную газовую атаку посреди ночи и знакомство с сухими пайками – так называемыми "К-рационами" (в состав входили мясные консервы, крекеры, леденцы и растворимый концентрат фруктового сока). Чтобы сделать этот день совсем уж незабываемым, Стрейер устроил "испытание кабаньими кишками". Участок местности затянули проволокой, находящейся на высоте около восемнадцати дюймов от земли. Поверх нее вели огонь пулеметы. Под ней Стрейер приказал разбросать по земле внутренности свежезабитых свиней: сердца, легкие, кишки, печень и другие органы. Люди были вынуждены ползти через это мерзкое месиво. Липтон вспоминал, что "армейское различие между "ползанием" и "переползанием" состоит в том, что ползают дети, а переползают змеи. Мы переползали". Это было незабываемое впечатление. К концу ноября начальная подготовка была закончена. Каждый человек в роте овладел своей воинской специальностью, будь то обращение с минометом, пулеметом, винтовкой, связь, оказание первой медицинской помощи и т.п. Каждый мог исполнять обязанности любого из членов взвода – хотя бы на уровне элементарных навыков. Каждый рядовой знал обязанности капрала и сержанта и был готов заменить их в случае необходимости. Все, прошедшие Токкоа, были изнурены и доведены едва ли не до грани бунта. "Мы все думали", вспоминал Кристенсен, "что после всего этого сможем справиться со всем, что только уготовит нам судьба". Где-то за сутки до отбытия из Токкоа, полковник Синк прочитал в "Ридерз Дайджест" статью, гласящую, что на Малайском полуострове батальон японской армии установил мировой рекорд выносливости на марше, пройдя сто миль за семьдесят два часа. "Мои люди смогут добиться большего", объявил Синк. Поскольку 2-й батальон Стрейера прошел самую жесткую подготовку, для подтверждения своей точки зрения Синк выбрал именно его. 1-й батальон сел на поезд, направляющийся в Форт Беннинг, 3-й – в Атланту, а 2-й двинулся маршем. "Дог", "Изи", "Фокс" и штабная рота батальона выступили в 07.00 1 декабря, каждый нес полный комплект снаряжения и оружие. Это было достаточно тяжело для стрелков и ужасно для тех, кто, как Маларки, был в минометном отделении или, как Гордон, в пулеметном расчете. Маршрут, выбранный Стрейером, составлял 118 миль, из них 100 миль по немощеным проселочным дорогам. Погода была отвратительна, с ледяным дождем, временами сменявшимся снегом, из-за чего дороги стали скользкими и грязными. Как вспоминал Вебстер: "Весь первый день мы топали по скользкой красной грязи, периодически шлепаясь в нее, проклиная все на свете и считая минуты до следующего привала". Они шли весь день. Наступили сумерки, а следом и темнота. Дождь и снег прекратились, но поднялся холодный, пронизывающий ветер. К 23.00 батальон преодолел 40 миль. Стрейер выбрал место для лагеря: голый, продуваемый ветром холм, без деревьев, кустов и какой-либо другой защиты от ветра. Температура опустилась до -5°С. Поскольку разводить огонь было запрещено, личному составу выдали хлеб с маслом и джемом. Когда они проснулись в 06.00, все вокруг было покрыто толстым слоем инея. Ботинки и носки смерзлись и закаменели. Солдатам и офицерами пришлось вынуть шнурки из ботинок, чтобы натянуть их на распухшие ноги. Винтовки, минометы и пулеметы примерзли к земле. Полотнища "пап-тентов"***** трещали как арахисовая скорлупа. На вторые сутки понадобилось несколько миль, чтобы разогреть задубевшие, сведенные болью мышцы, но самым тяжелым оказался третий день. Было пройдено 80 миль, оставалось пройти еще 38, из которых заключительные два десятка по шоссе, ведущему в Атланту. Идти по грязи было тяжело, но бетон для натруженных ног оказался намного хуже. Той ночью батальон расположился на территории университета Оглторп, в предместьях Атланты. Маларки и его приятель Уоррен "Скип" Мак установили свою палатку и прилегли отдохнуть. Разнеслась весть, что готова еда. Маларки не смог встать. Он дополз до стоявшей у раздачи очереди на карачках. Его взводный, Уинтерс, взглянув на него, сказал, чтобы утром он ехал к финишу, Пяти Углам, что в центре Атланты, в санитарной машине. Маларки решил, что сможет дойти. Так же думали практически все остальные. К тому моменту марш привлек внимание общественности по всей Джорджии, о нем говорили по радио и писали в газетах. По обочинам стояли толпы народа, выкрикивающие приветствия. Стрейер договорился насчет оркестра. Он встретил их за милю до Пяти Углов. Маларки, боровшийся с невыносимой болью, вспоминал: "Когда заиграл оркестр, со мной произошла странная вещь. Я выпрямился, боль исчезла, и я завершил марш, как если бы мы шли по плацу в Токкоа". За 75 часов они прошли 118 миль. Фактическое время движения составило 33 часа 30 минут, или приблизительно 4 мили в час. Из 586 солдат и офицеров батальона лишь двенадцать не смогли завершить марш, несмотря на то, что некоторых из них в последний день пришлось поддерживать их товарищам. Полковник Синк испытывал вполне уместную гордость. "Никто не покинул строя", сказал он прессе, "а если они и падали, то лицом вперед". 3-й взвод "Изи" под командованием лейтенанта Мура оказался единственным в батальоне, в котором все прошли весь путь самостоятельно. В качестве вознаграждения ему было предоставлено право возглавить колонну батальона при прохождении парадным маршем через Атланту. * Японцы (прим. перев.) ** "Хей-хо, Сильвер!" – так подбадривал своего коня по кличке "Сильвер" Одинокий Рейнджер – популярный герой американского сериала-вестерна, изначально представленного в виде радиопостановки, а позже и на телевидении (прим. перев.) *** Paul Fussell, Wartime: Understanding and Behavior in the Second World War (New York: Oxford University Press, 1989), 80. **** Там же. ***** Стандартная двухместная палатка американской армии, состоящая из двух брезентовых полотнищ. Они состегивались вместе и устанавливались с помощью деревянных стоек, колышков и оттяжек, образуя двухскатную палатку. В выкладку каждого солдата входило одно полотнище, одна разборная стойка, пять колышков и кусок веревки (прим. перев.)


2. ВСТАТЬ, ПРИСТЕГНУТЬ КАРАБИНЫ!  Беннинг, Маколл, Брэгг, Шанкс Декабрь 1942 - сентябрь 1943 Беннинг был, пожалуй, еще более убог, чем Токкоа, особенно его печально известная часть, прозванная "Сковородкой", где проходила начальная предпрыжковая подготовка. Это был полковой лагерь, представляющий собой кучку захудалых деревянных хибар, разместившихся на бесплодной, песчаной почве. Однако для членов роты Е Беннинг стал желанной отдушиной – здесь они проходили реальную подготовку, готовясь стать парашютистами, вместо того, чтобы тратить большую часть времени на занятия физподготовкой. Предполагалось, что занятия в парашютной школе начнутся с физподготовки (стадия А), за которой последуют стадии B, C, и D, каждая продолжительностью в неделю, однако 506-й полк пропустил первую стадию. Так случилось потому, что 1-й батальон, прибывший первым, приступив к стадии А, вызвал замешательство среди сержантов школы, которым поручили руководить гимнастическими упражнениями и пробежками. Выходцы из Токкоа могли лишь посмеяться над тамошними сержантами. На пробежках они принимались бежать спиной вперед, предлагая им посоревноваться. Или после пары часов упражнений, когда те начинали задыхаться, спрашивали их – когда они закончат разминаться и, наконец, начнут занятия. После двух дней такого рода унижений сержанты доложили по команде, что 506-й намного превосходит их по физподготовке, так что все роты этого полка могут начинать курс со стадии B. В течение недели рота каждое утро бегом выдвигалась в парашютные классы, где личный состав учился укладывать парашюты. На ланч они бежали обратно на "Сковородку" и проводили остаток дня, прыгая в ямы с опилками из дверей установленных на высоте четырех футов макетов фюзеляжей самолетов, учились обращению с парашютами и подвесными системами, или, надев закрепленную на стальном тросе подвесную систему, прыгали с 30-футовых вышек. На следующей неделе, на стадии C, совершались свободные и контролируемые прыжки с 250-футовых вышек. Одна из вышек была оборудована сидушками, амортизаторами и направляющими тросами; на других было по четыре парашюта, которые после подъема отцеплялись с помощью расчековочного устройства. С них каждый совершил по несколько прыжков в дневное время и один ночью. Кроме того, на стадии C присутствовала ветровая машина, создававшая сильный поток воздуха, направленный вдоль земли, тащивший по ней парашют вместе с обучаемым. Таким образом личный состав отрабатывал гашение купола после приземления. После недели тренировок на вышках люди были готовы к стадии D – реальному делу: пяти прыжкам с C-47, после которых прошедшие полный курс должны будут получить "крылышки" парашютистов. Предыдущим вечером бойцы укладывали свои парашюты, проверяли их, укладывали снова и проверяли вновь – и так до 23.00. Подъем был в 05.30. С песнями и речевками они выдвинулись к ангарам на Лоусон Филд. Там они надели парашюты и расселись на установленных в ряды скамьях, ожидая вызова к самолету. Они перебрасывались шутками, травили байки, много курили, нервно смялись, часто бегали в уборную, и то и дело принимались проверять парашюты: основной и расположенный на груди запасной. Группами по двадцать четыре человека они грузились в самолет. Лишь за одним или двумя исключениями для них это был первый полет на самолете. Когда C-47 набирал высоту 1500 футов*, он становился в круг. Загорался красный свет и выпускающий – сержант-инструктор – давал команду: "Встать, пристегнуться". Все вставали и пристегивали фалы, закрепленные на ранцах основных парашютов, к проходящему под потолком вдоль фюзеляжа тросу. "Доложить о проверке снаряжения!" кричал выпускающий. "Номер двенадцать окей! Номер одиннадцать окей!" и так далее по цепочке. "Сомкнуться и встать к двери!" Первый человек подходил к открытой двери. По очевидным психологическим причинам им всем приказывали смотреть на горизонт, а не прямо вниз. Кроме того, их учили класть руки на внешний край дверного проема, и ни в коем случае не на внутренний. Если руки будут снаружи, человека ничто не будет держать в самолете и малейшего усилия, даже просто нажима двигающегося вперед следующего человека в потоке будет достаточно, чтобы вытолкнуть его наружу. Если же он, пытаясь обрести устойчивость, упрется в дверной проем с внутренней стороны, то, как говорил Гордон: "Если этот приятель не захочет выходить, то усилий дюжины человек, находящихся позади, не хватит, чтобы вытолкнуть его. Такова сила страха". Если выпускающий видел, что человек кладет руки на внутреннюю поверхность фюзеляжа, он отстранял его, давая возможность прыгнуть остальным. Большинство людей, по словам Гордона: "были на таком кураже, и настолько прониклись этим делом, что едва ли не были готовы сигануть без парашюта. Вот такими крутыми мы были". В общей сложности пройти полный курс и получить парашютную квалификацию смогло 94% личного состава 506-го, установив, таким образом, рекорд, не побитый и по сию пору. Первый прыжок совершали по одному. Как только человек оказывался у двери, выпускающий хлопал его по бедру – это был сигнал: "Пошел!" "Я дошаркал до двери и выпрыгнул в безбрежную, захватывающую дух пустоту", вспоминал Вебстер. Мое сердце подпрыгнуло, оказавшись где-то в горле, а разум помутился". Вытяжная веревка, зацепленная карабином за трос в кабине самолета, стянула задний клапан его основного парашюта; обрывной шнур, привязанный к вершине купола, вытащил его из ранца, а затем оборвался. Набегающий поток наполнил купол, и он ощутил впечатляющий рывок. "С этого момента прыжок превратился в развлечение. Я плавно скользил вниз, колеблясь, или, как сказали бы гражданские, раскачиваясь туда-сюда, и радостно глазея по сторонам. Все небо было заполнено испытывающими подъем бойцами, чьи крики раздавались то тут, то там". Нахождение у той открытой двери представляло собой очевидный момент истины. Люди, продемонстрировавшие выдающиеся успехи в ходе обучения, те, кто, впоследствии, воюя в качестве обычных пехотинцев, получали награды за храбрость, замирали. Иногда им давали второй шанс. В том же подъеме после того, как прыгнули все остальные, или на следующий день. Однако обычно, если человека однажды заколодило, это значило, что он никогда не прыгнет. Из роты E "застыли" двое. Они отказались прыгать. Одного из них, рядового Джо Рамиреса, отодвинули к хвостовой переборке самолета, но после того, как остальные выпрыгнули, он сказал выпускающему, что все-таки хочет прыгнуть. Самолет продолжил кружить. На втором заходе он прыгнул. Как выразился рядовой Род Строль: "На это нужно больше мужества, чем для того, чтобы просто прыгнуть в первый раз". В тот же день "Изи" совершила еще один прыжок с выходом по одному. Следующий прыжок был массовым, выпускающий кричал: "Пошел! Пошел! Пошел!" когда двенадцать человек выходили в дверь один за другим. К удивлению выпускающих поток покидал борт за 6 секунд. Карсон писал в своем дневнике: Думаю, я сходил с ума от прыжков, потому что, оказавшись на земле, я мог думать лишь об острых ощущениях от прыжка и хотел прыгать вновь и вновь. Когда я чувствовал рывок на раскрытии, то орал во всю глотку". Четвертый прыжок пришелся на Сочельник. На Рождество рота получила выходной и праздничную трапезу с индейкой. Практически для всех в роте это было первое Рождество, проведенное вдали от дома. Карсон написал: "Это было не похоже на Рождество: без снега, без елки, без подарков, без папы с мамой". 26 декабря, совершив последний прыжок, каждый получил свидетельство, гласившее, что он "с этого момента наделен правом считаться квалифицированным парашютистом". Затем был самый торжественный момент, ради которого они трудились на протяжении шести месяцев: вручение серебряных "крылышек". С этого момента, который каждый в "Изи" будет помнить до конца своих дней, весь личный состав 506-го навсегда стал особым. Полковник Синк устроил полковой парад, а затем собрал людей в круг. Взобравшись на платформу, он зачитал ежедневный приказ (позже каждый получил его копию). "Вы – члены одного из самых лучших полков в армии Соединенных Штатов", объявил Синк, "а, следовательно, и во всем мире". Он сообщил, что отправляет их по домам, в десятидневный отпуск и напомнил, что "есть определенные вещи, которых от вас ожидают – не только, во время отпуска, но и вообще в качестве кредо, которым вы должны будете руководствоваться в дальней жизни". Вы должны носить форму с честью, сохранять выправку и заботиться о своем внешнем виде. "Помните наш боевой клич и девиз, "Курахи" и его значение: "Сами по себе". Каждый из нас сам по себе, но все мы вместе". Он дал ребятам наказ: "Держитесь подальше от тюрьмы" и распустил их. С "крылышками" на груди, в сверкающих ботинках и заправленных в них брюках, они отправились по домам. Там они стали предметом восхищения для своих родителей и друзей. Отчасти из-за их физической подготовки, но в большей степени благодаря уверенности в себе, приобретенной ими за прошедшие полгода. Они завершили курс подготовки, который не смогло пройти трое из пяти добровольцев; пережили гнев и придирки Собела; прыгали из летящего самолета. Они стали элитой. Однако не до такой степени, чтобы позволить себе игнорировать армейские уставы и предписания. Полковник Синк уведомил их о необходимости вернуться в Беннинг по окончании отпуска, однако из-за имевших место в январе 1943 года недостатков в транспортной системе Америки тревожное количество личного состава 506-го вернулось с опозданием. Полковник Синк устроил общеполковое построение. Личный состав построился в парадной форме одежды. Они промаршировали по покрытой песком улице до свободной площадки позади казармы поваров. Синк скомандовал "Смирно!", а затем дал команду "Вольно!". Они стояли в полной тишине, слушая, как лейтенант зачитывает список фамилий, по одному из каждой роты, из числа опоздавших из отпуска. Рядовой Джон Доу, рота E", вызвал лейтенант. Барабанщик, стоящий рядом с ним, принялся отбивать тихую, скорбную дробь. Двое сержантов, вооруженных автоматами, направились к рядовому Доу. Он вышел из строя. Его лицо побледнело. Сержанты, встав по бокам, вывели его вперед. Барабан продолжал рокотать. Они остановились перед лейтенантом. Он зачитал приказ. Рядовой Доу "выбарабанивался"** из рядов парашютистов и отправлялся в пехоту. Лейтенант сорвал шеврон 506-го полка с плеча рядового, "крылышки" с его груди, парашютную нашивку с пилотки и бросил их наземь. Это было столь унизительно, что у офицеров и нижних чинов перехватило дыхание. Вебстер писал своей матери: "Одна вещь привела нас в настоящее бешенство; какой-то лейтенантишка, не имеющий ни малейшего понятия о приличиях или хороших манерах, стоял рядом с барабанщиком и фотографировал всех подходивших парней. Быть опозоренным перед лицом товарищей, это уже достаточно тяжело, но быть сфотографированным в такой момент – думаю, этого лейтенанта стоило пристрелить". Дальше больше. Подъехал джип, из которого вышвырнули вещмешок рядового Доу. Он должен был снять свои парашютные ботинки, надеть обычную обувь и выпустить брюки наружу, как обычный пехотинец ("прямоногий", как звали их парашютисты). Он подобрал свой вещмешок и, сопровождаемый автоматчиками, печально пошел прочь, сопровождаемый барабанной дробью – живая иллюстрация унылого одиночества. Так повторилось девять раз. После этого в 506-ом редко испытывали проблемы с опозданиями из отпусков и увольнений. В конце января "Изи" вместе с остальной частью 506-го перебралась за реку Чаттахучи на Алабамскую сторону Форт Беннинга. Это было похоже на выход на волю из тюрьмы. Казармы были удобными, а еда хорошей. Там был отличный магазин и кинотеатр. Обучение было сконцентрировано на подготовке отделений, с особым упором на уличные бои, которые проходили весело, с большим количеством пиротехники, пальбой друг по другу холостыми патронами и метанием дымовых гранат. Личный состав совершил шестой прыжок – впервые с оружием. Записи в дневнике Карсона передают вкус тех зимних дней. 8 февраля: "Вчера вечером мы были в чертовски приподнятом настроении, так что едва не разнесли казарму во время драки подушками. После трехчасового побоища мы, наконец, решили, что достаточно устали и легли спать". 11 февраля: "(Капрал Джо) Той, (сержант Джордж) Лус и я были в Коламбусе. Пригласили девчонок и устроили вечеринку, где веселились, веселились и веселились. Где-то во время вечеринки я познакомился с Бетти Кей из Коламбуса. В конце концов, нам нужно было отправляться по домам, и мы добрались до туда к 04.45 утра". 12 февраля: "Вновь в Чикасо Гарденс, в Коламбусе, еще один прекрасный вечер. Мы с Бетти прекрасно ладим. Действительно классно провел время. Вернулся в часть в 04.45 и вышел на службу в 05.30, стараясь держать хоть один глаз открытым". * Порядка 365 метров (прим. перев.) ** "Выбарабанивание" (drumming-out) – воинская традиция, согласно которой с военнослужащего, изгоняемого из подразделения или с позором увольняемого с военной службы, под барабанную дробь перед строем срываются знаки принадлежности к подразделению, роду войск и (или) знаки различия (прим. перев.)

В марте последовала команда: "пакуемся и съезжаем". Кэмп Макколл, Северная Каролина, был чудом военного строительства. На 7 ноября 1942 года он представлял собой 62000 акров* необустроенной местности. Четыре месяца спустя там было 65 миль дорог с твердым покрытием, госпиталь на 1200 коек, пять кинотеатров, шесть огромных пивных, полноценный всепогодный аэродром с тремя 5000-футовыми** взлетно-посадочными полосами и 1750 зданий. Казармы имели систему отопления, на койках были матрасы. Он был назван в честь рядового Джона Т. Маккола из 82-й воздушно-десантной дивизии, первого американского парашютиста, погибшего в бою во время Второй мировой войны. Он погиб в Северной Африке 8 ноября, в тот день, когда началось строительство. В Кэмп Макколл находилось командование воздушно-десантных войск. Тренировки усилились и стали более сложными. Прыжки теперь совершались не только с винтовками, но и с другими видами оружия. Базука крепилась на прыжок в сборе, то же касалось легких пулеметов (но они снимались с треноги, с которой прыгал другой член расчета). 60-миллиметровый миномет и его опорная плита распределялись на двоих. На парашютистов навьючивались еда, боеприпасы, карты, гранаты, взрывчатые вещества и т.п. Некоторым приходилось прыгать с сотней фунтов дополнительного веса. За прыжками последовали двух- и трехсуточные учения в лесистой местности. Основной упор делался на ускоренное передвижение войск и крупномасштабные действия в тылу противника. В сумерках командирам взводов показывали на карте их местонахождение и ставили задачу к утру быть там-то и там-то. Капитан Собел назначил рядового Роберта "Попая" Уинна своим посыльным и отправил его на поиски своих взводов. Уинн ухитрился "потеряться" и проспать всю ночь. Утром Собел потребовал объяснений, почему Уинн заблудился. "Потому что я не вижу в темноте", ответил тот. "Ты должен научиться видеть в темноте", ответил Собел и отправил Уинна обратно в его отделение, заменив его Эдом Типпером. "С моей помощью", рассказывал Типпер, "Собел умудрился потерять свои карты, компас и все такое в тот самый момент, когда они были нужнее всего. Получив от окружающих аналогичную "помощь", он окончательно запутался и заблудился еще сильнее, чем обычно. Мы все надеялись, что его провал будет настолько сильным, что его заменят, и нам не придется идти в бой под его командованием". "Ваша винтовка – это ваша правая рука!" говорил своим людям Собел. "Она должна быть при вас в любой момент". Однажды на ночном занятии он решил преподать им урок. Вместе с сержантом Эвансом они крадучись прошли по расположению роты, чтобы похитить винтовки у спящих. Они успешно справились со своей задачей: к утру у Собела и Эванса было почти полсотни винтовок. С большой помпой Эванс построил роту и Собел принялся рассказывать личному составу, насколько никчемными солдатами они являются. Пока он орал, появился командир роты "Фокс", а с ним человек сорок пять из его роты. К величайшему смущению Собела оказалось, что они с Эвансом заблудились, забрели в расположение роты "Фокс", и стащили их винтовки. Через несколько недель Собел повредил ногу на прыжках. Вместе с сержантом Эвансом он вернулся в казарму, в то время как рота оставалась в поле. Капитан и Первый сержант провели инспекцию. Они облазили все солдатские сундучки, одежду и личное имущество личного состава роты E. Они обшарили карманы, вскрыли коробки, перерыли письма от подруг и родителей, и конфисковали все, что сочли запрещенным. "Я не знаю, какого черта они там искали", рассказывал Гордон Карсон. "Это было задолго до тех времен, когда появились наркотики". Собел обнародовал список, в котором перечислялись запрещенные предметы, их владельцы и назначенное им наказание. Вернувшиеся с полевых занятий люди, усталые и грязные, обнаружили, что все, что они считали своей личной собственностью, было перевернуто. Нижнее белье, носки, зубная паста и щетки – все это лежало грудами на койках. Многие вещи отсутствовали. Что-то было конфисковано почти у каждого солдата. Обычно это были неучтенные боеприпасы, неуставная одежда или порнография. Пропали банки фруктового салата и резаных персиков, утащенные с кухни, дорогие рубашки – ничего из этого не было возвращено. Один из солдат собирал контрацептивы. Очевидно, несколько презервативов считались приемлемыми, но две сотни уже считались контрабандой. Они тоже значились в списке конфискованных Собелом предметов. "Для меня это стало поворотным пунктом", вспоминал Типпер. "Перед этим набегом я недолюбливал Собела, но не испытывал ненависти к этому человеку. Тогда же я решил, что Собел является моим личным врагом, и я не обязан проявлять в отношении него лояльность или что-либо еще. Все были крайне разозлены". Ходили разговоры о том, кто пристрелит Собела, когда рота пойдет в бой. Типпер думал, что это была всего лишь пустая болтовня, однако, "с другой стороны, я знал нескольких парней из роты, которые мало говорили, но, по моему мнению, были вполне способны убить Собела, если им представится такой шанс". На следующем полевом выходе роте E сообщили, что многие из ее состава будут назначены условными ранеными, чтобы медики смогли попрактиковаться в перевязке ран, накладывании импровизированных шин, эвакуации раненых на носилках и т.п. Собел также попал в их число. Медики вкололи ему реальное обезболивающее, стянули штаны и сделали разрез, имитирующий удаление аппендицита. Затем они зашили разрез, наложили повязку из бинтов и лейкопластыря, а потом смылись. Собел, само собой, был разъярен, но так и не смог добиться расследования этого случая. В роте Е не удалось найти никого, кто смог бы опознать ответственных за произошедшее медиков. То, в какой хорошей форме был личный состав "Изи", было продемонстрировано в Макколле, когда по поручению Министерства обороны во 2-м батальоне Стрейера, уже прославившемся своим маршем на Атланту, провели стандартный тест по физподготовке. Результат батальона составил 97 процентов. Поскольку это был самый высокий результат, когда-либо показанный армейским батальоном, полковник Яблонски из Вашингтона решил, что Стрейер подтасовал его. Уинтерс вспоминал: "Они заставили нас пройти его повторно: офицеров, рядовых, обслуживающий персонал, поваров, всех – и мы дали результат в 98 процентов". В "Изи" произошли повышения званий. Все три штаб-сержанта, Джеймс Дил, Сэлти Харрис и Майк Рэнни были из изначального состава роты, начавшего службу рядовыми. То же самое и с сержантами, Лео Бойлом, Биллом Гварнери, Кэрвудом Липтоном, Джоном Мартином, Элмером Мюрреем, Бобом Рэдером, Бобом Смитом, Баком Тейлором и Мюрреем Робертсом. Карсон получил капрала. Лейтенант Мэтьюсон был переведен в штаб полка, а лейтенанты Никсон, Хестер и Джордж Лэвенсон продолжили службу в штабе батальона. (До самого войны все должности в штабе 2-го батальона заполнялись офицерами из "Изи". Из рот D, F, и штабной роты в штаб батальона не попало ни одного офицера. Уинтерс комментировал это так: "Поэтому отношения между батальонным и полковым штабами и ротой E всегда были отличными. По этой же причине казалось, что роте E всегда назначались самые важные задачи".) В начале мая 1-й взвод Уинтерса получил нового второго лейтенанта, Гарри Уэлша. Он был "офицером по принуждению". В апреле 1942 года он пошел добровольцем в парашютисты и получил назначение в 504-й парашютно-десантный полк 82-й дивизии. По окончании парашютной школы он получил сержанта. Трижды. Его разжаловали в рядовые за драки. Но он был крутым маленьким ирландцем с явными задатками лидера. Его командир роты заметил это и дал Уэлшу рекомендацию для поступления на офицерские курсы. Уэлша назначили в роту "Изи", 2-го батальона, 506-го полка. Он хотел вернуться в 504-й, но в армии было правило посылать выпускников офицерских курсов в другие подразделения, из-за боязни того, что, по возвращении в свою старую часть у них установятся слишком фамильярные отношения со своими приятелями из числа нижних чинов. Собел направил Уэлша во взвод Уинтерса. Они немедленно стали лучшими друзьями. Их отношения основывались на взаимоуважении, вызванном одинаковыми представлениями о лидерстве. Как заявлял Уэлш: "Офицеры идут первыми". В конце мая личный состав "Изи" упаковал вещмешки и присоединился к остальным ротам 506-го для поездки на едва тащащемся поезде в Стерджис, Кентукки. Девушки из местного отделения Красного Креста накормили их кофе и пончиками, что было последним кусочком комфорта, полученным ими на протяжении следующего месяца. Они выдвинулись в сельскую местность, где ставили "пап-тенты", копали ямы для уборных и ели то, чем армия больше всего любит кормить находящиеся в поле войска – рубленую говядину с белым соусом на ломтике тоста, обычно именуемую "дерьмом на черепице". Это не были боевые действия, но обстановка была приближена к ним настолько, насколько это было возможно. Маневры проходили с 5 июня до 15 июля 1943 на территории Кентукки, Теннеси и Индианы. В этих самых крупных на тот момент учениях воздушно-десантных войск отрабатывались совместные действия парашютных и планерных подразделений. 10 июня 506-й парашютно-десантный полк официально вошел в состав 101-й воздушно-десантной дивизии, сделав эту дату величайшим событием в истории 101-й. Вхождение в состав дивизии 506-го полка заметно подняло дух 101-й. По крайней мере, так считали члены роты E. Маневры, в ходе которых армия "Красных" действовала против "Синих", проходили на обширной территории с поросшими лесом холмами и горами. "Изи" совершила три прыжка. Один из них Кристенсен запомнил наиболее ярко. В C-47 было душно и жарко, поднимающиеся над холмами горячие восходящие потоки заставляли самолет подпрыгивать и раскачиваться. Капрал Денвер "Бык" Рэндлмен, находившийся в конце потока и, таким образом, дальше всех от открытой двери, начал блевать прямо в свой шлем. Солдат, сидевший перед ним, взглянул на него, и тут же сам метнул харч. События начали развиваться по цепочке. Воспользоваться шлемами удалось не всем, пол был покрыт рвотой, самолет вонял. Кристенсен, сидевший первым, едва держался. "Мой желудок был на грани бунта Какого черта они не включают зеленый? Ну наконец-то! Сзади заорали: Пошел! Пошел! Пошел, черт тебя дери! Я вывалился наружу, на чистый и свежий воздух. Было такое чувство, как будто кто-то коснулся моей головы волшебной палочкой и произнес: "Кристенсен, ты чувствуешь себя прекрасно". Так оно и было". Маневры включали в себя ночные марши, переправы через реки, когда карабкаясь на противоположный берег, они взбирались на три фута лишь для того, чтобы сползти обратно на два, ковыляние по камням, пням и корням, прорубание пути сквозь густой подлесок и редкое наслаждение жареным цыпленком, приготовленным гостеприимными жителями Теннесийских гор. Люди были вымотаны, грязны, все тело чесалось. В конце июля маневры закончились, 2-й батальон 506-го получил благодарность от командира 101-й дивизии, генерал-майора Уильяма К. Ли за "великолепные агрессивные действия, безупречную тактическую подготовку и прекрасно подготовленный личный состав". Генерал Ли выразил уверенность в том, что "в ходе последующих проверок будут продемонстрированы новые примеры превосходной подготовки и руководства". "Изи" переместилась из Стерджиса в Кэмп Бреккинридж, Кентукки, где были казармы, горячий душ и прочая роскошь. Но вскоре лагерь оказался переполнен, и вновь пришлось довольствоваться маленькими двухместными палатками в качестве спален и землей в качестве матрасов. Это продолжалось недолго, поскольку большая часть личного состава получила десятидневные отпуска, а вскоре после того, как они отчитались о возвращении, вся дивизия погрузилась на поезда и отправилась в Форт-Брэгг, Северная Каролина. Сразу же стало понятно, что Брэгг был районом сосредоточения и дивизия готовится к отправке за море. Еда стала лучше, в казармах появились нормальные кровати, горячий душ и прочие улучшения. Но настоящим доказательством стало полное переоснащение. Личный состав получил новое обмундирование, снаряжение и оружие. Они проводили много времени на стрельбище, пристреливая свои винтовки и пулеметы. Куда их отправят, на восток или на запад, на европейский, средиземноморский или тихоокеанский театр военных действий? Никто не знал, между взводами циркулировали слухи и заключались пари. По выходным парни оправлялись в Фейетвилл "залить насос" в Таун Памп, одном из местных баров. Часто возникали ссоры. В большинстве своем их начинали парашютисты, задиравшие солдат обычных частей, расквартированных в Брэгге. Кроме того, они подначивали бойцов из планерных подразделений, входивших в состав 101-й. "Планеристы" были обычными солдатами, получившими назначение в планерные полки. Хотя они и входили в состав воздушно-десантных войск, но не были добровольцами и к ним относились как к людям второго сорта. Они не получали ежемесячной пятидесятидолларовой надбавки, у них не было особых знаков различия, они не носили прыжковых ботинок с заправленными в них брюками. Кое-кто из них делал плакаты, на которых были фотографии разбитых и сожженных планеров и заголовок, гласящий: "Вступайте в планерные части! Никаких полетных. Никаких прыжковых. Но ни минуты уныния!" Несколько человек из "Изи" отправились на аэродром в Брэгге, чтобы полетать на планере. Впечатления от приземления в одном из этих фанерных ящиков убедили их в том, что прыжок с парашютом – куда лучший способ высадки. Когда генерал Ли решил совершить полет на планере, то при приземлении сломал несколько ребер. "В следующий раз возьму парашют", заметил он. "А мы вас предупреждали!" прокричал в ответ кто-то из "планеристов". (В июле 1944 военнослужащие планерных подразделений наконец-то получили ежемесячную надбавку в 50 долларов за опасные условия службы и собственные знаки различия.) В середине августа был объявлен дивизионный сбор с построением по полкам. Оркестр играл "Там"***, а девушки из Красного Креста плакали, когда солдаты маршировали к двадцати эшелонам, которые должны были отвезти их на войну. Когда все погрузились и немного успокоились, начали заключаться пари относительно того, каким путем направятся поезда: на север к Нью-Йорку, а затем в Европу или Средиземноморье, или на запад, в Калифорнию и далее на Тихий океан. Эшелоны пошли на север, в Кэмп Шанкс, находящийся в 30 милях от Нью-Йорка вверх по реке Гудзон. Сделанные было обещания увольнений в город так и остались обещаниями. Вместо этого последовали бесконечные проверки, сопровождаемые прививками. "Укол следовал за уколом", вспоминал Кристенсен, "пока наши руки не повисли вдоль тела как безвольные плети". Офицеры и сержанты наизусть вызубрили наставление по подготовке к отправке на зарубежный ТВД (театр военных действий). Собел составил форму для писем, которые должны быть отправлены матерям его солдат. "Дорогая госпожа", начиналось оно. "Скоро Ваш сын, рядовой первого класса Пол К. Роджерс (имена впечатывались отдельно) бросится с небес, чтобы вступить в бой и победить врага. В его распоряжении будет самое лучшее оружие и снаряжение, а за его плечами многие месяцы тяжелых и напряженных тренировок, призванных подготовить его к успеху на поле битвы. Ваши частые письма с выражением любви и поддержки вооружат его бойцовским духом. С ним он не сможет потерпеть поражение, но покроет себя славой и даст Вам повод гордиться им. Наша страна будет всегда благодарна ему за службу в этот суровый час нужды". Каждое письмо он подписал своим цветистым почерком: "Герберт М. Собел, капитан, командир". Нижним чинам удалось добыть немного виски. Они привыкли к пиву, так что вискарь подействовал на них весьма жестко. Кристенсен напился так, что "целовался взасос с сортиром" – состояние, обычное для юношей, только начавших осваиваться с крепким алкоголем. Капрал Рэндлмен нашел его и "нежно отнес в кроватку". На следующее утро, наполняя воздух стонами и охами страдающих похмельем людей, рота проследовала в доки. Паром доставил личный состав на пирс, где предоставленные девушками из Красного Креста горячий кофе и пончики помогли полумертвым бойцам ожить. Отовсюду сыпались проклятья. Отчасти потому, что парни надеялись по дороге на войну промаршировать по Нью-Йорку, но не смогли сделать этого, а также из-за того, что им не разрешили надеть парашютные ботинки. Причиной были опасения того, что их могли увидеть вражеские шпионы, и таким образом узнать об отправке воздушно-десантной дивизии. Им пришлось спороть с плеч эмблему 101-й – кричащего орла. Уинтерс смог припомнить лишь один случай "трапной лихорадки"****. Офицер медицинской службы оказался "достаточно сообразителен, чтобы понять, что предпринять, дабы сказаться больным и откосить от отправки". Все остальные выстроились у трапа в колонну по одному, навьюченные вещмешками и оружием. Ступая на палубу пассажирского лайнера, переоборудованного в войсковой транспорт, они называли свои имена, и контролер отмечал их присутствие. Чтобы разместить 5000 человек на борту транспорта, рассчитанного на перевозку 1000 пассажиров, потребовался почти целый день. Наконец буксиры оттащили судно от стенки, и оно взяло курс в открытое море. Личный состав роты "Изи" столпился вдоль поручней, глядя на исчезающую за кормой Статую Свободы. Почти для каждого из них это была первая поездка за пределы Соединенных Штатов. У них началась некоторая тоска по дому, усиленная пониманием, что, как это было отражено в полковом памятном альбоме "Курахи", "каким же замечательным был прошедший год". * Порядка 250 кв.км (прим. перев.) ** 1524 метра (прим. перев.) *** "Там" (Over There) – песня 1917 года, популярная среди американских солдат, участвовавших в обеих Мировых войнах. Содержание песни было пропагандистским, призывающим американскую молодежь записываться в армию, чтобы отправляться на войну с "гуннами" (прим. перев.) **** "Трапная лихорадка" (gangplank fever) – попытка в последний момент избежать отправки в зону боевых действий или к нежелательному месту службы путем симуляции какого-либо заболевания (прим. перев.)


3. "НАРЯДЫ НА ПРОВЕРКУ УБОРНЫХ" Олдборн Сентябрь 1943 - март 1944 Самария была старым индийским почтово-пассажирским лайнером, переоборудованным в военный транспорт. Первоначально рассчитанная на 1000 пассажиров, она вместила в себя 5000 человек из 506-го полка. Из-за скученности условия были совершенно ужасными. Пресная вода жестко нормировалась: люди могли пить лишь в четко обозначенные пятнадцатиминутные интервалы, составляющие в общей сложности полтора часа в день. В душевых была холодная соленая вода. Личный состав был обязан постоянно носить спасательные жилеты и ремни с прицепленными флягами, в результате чего люди постоянно задевали друг за друга. Спать приходилось в одежде. Одну койку приходилась делить на двоих, и это значило, что им приходилось чередоваться, и через одну ночь спать на палубе, в коридорах или любом другом месте, где можно было прилечь. Повсюду царило ужасное зловоние. В день было два приема пищи. Кристенсен так описывал свой первый завтрак: "Я думал, этот бесконечный спуск в столовую, находящуюся на самой нижней палубе, никогда не кончится. Мы спускались по скользким от масла трапам, и когда, наконец, добрались до дна, зловоние стало просто потрясающим. Нас кормили из больших котлов, в которых была вареная рыба с томатами. Повара носили когда-то белую, а теперь просто грязную одежду, на которой одни пятна наслаивались на другие, являясь свидетельством того, что ее не меняли уже много дней". Люди ели эти помои лишь потому, что были голодны. Согласно Вебстеру, в столовой "витал дух плавучего дурдома". По крайней мере, еда вносила разнообразие в рутину, состоящую из прогулок по палубе, стояния облокотясь о поручни и разглядывая конвой, или азартных игр. Играли непрерывно: покер, Блэк-Джек и кости. Из рук в руки переходили крупные суммы денег. Как-то вечером Карсон выиграл 125 долларов, а на следующий день потерял их. Люди пытались читать, но книг было очень мало. Капитан Собел вознамерился было проводить занятия по гимнастике, но для этого было недостаточно места, и это стало причиной очередных насмешек над ним. 15 сентября Самария пришвартовалась в Ливерпуле. На следующий день поезд повез людей на юг. На станции Огборн-Сейнт-Джордж их встретили грузовики и доставили в новый дом. Последние полторы мили они прошли пешком, в темноте, светя фонарями, чтобы найти дорогу –затемнение дало людям понять, что они находятся в зоне боевых действий. Они добрались до казарм, представляющих собой "хижины Ниссена"*, обогреваемые парой пузатых печек-буржуек каждая, получили чехлы для матрасов и указание, где взять солому для их набивки, а также толстые, колючие шерстяные одеяла, и, наконец, легли спать. Вебстер написал что, когда он проснулся на следующее утро, "то решил, что оказался на голливудской съемочной площадке. Вокруг были сказочные домики с соломенными крышами и увитыми плющом стенами. Здоровенные лошади, потряхивая длинными гривами, цокали копытами по узким, извилистым, мощеным булыжником улицам. Мягкую пасторальную зелень уравновешивала старинная серая церковь в нормандском стиле одиннадцатого века, часы на которой отбивали время прямо как Биг Бен. Пять древних трактиров с покачивающимися на ветерке вывесками приветствовали нас в краю легкого, горького пива". Они были в Олдборне, что в Уилтшире, рядом с Хангерфордом и недалеко от Суиндона, в 80 милях к западу от Лондона. Он стал домом роты Е на без малого девять месяцев. Это был самый длительный период, в течение которого она находилась на одном месте. Олдборн сильно отличался от Токкоа, Беннинга, или Брэгга. Там люди из "Изи" находились в отдельных, изолированных, полностью военных гарнизонах. В Олдборне они оказались посреди небольшой английской деревни, где люди были консервативны, замкнуты, и весьма осторожно относились к появлению в своей среде всех этих молодых янки. Была большая опасность появления трений, но армия подготовила отличную программу ознакомления, которая хорошо сработала. Начиная с того самого первого утра и на протяжении большей части недели людей подробно информировали об английских обычаях, манерах и привычках. Будучи хорошо дисциплинированными, они быстро уловили основную идею: свою жажду покуролесить им следует попридержать для Суиндона, Бирмингема или Лондона. В Олдборне же им следует пить свое пиво в пабах в спокойной британской манере. Еще они учились есть то, чем питались британцы: сухое молоко, яичный порошок, сушеные абрикосы и картошку, конину, капусту, репу и брюссельскую капусту. Приобретение товаров в армейской лавке было нормировано: в неделю семь пачек сигарет, плюс три шоколадных батончика, одна упаковка жевательной резинки, один кусок мыла, один коробок спичек и одна пачка бритвенных лезвий. Собел не изменился. В конце первой недели личный состав получил разрешение отправиться в увольнение в Суиндон на субботние вечерние танцы. Собел выпустил распоряжение: во время танцев никому не разрешалось снимать китель. Рядовой Том Берджесс, парень с фермы из центрального Иллинойса, сильно потел, танцуя в шерстяной рубашке с надетым поверх шерстяным кителем, так что он снял его. В понедельник утром Собел вызвал Берджесса в канцелярию. "Берджесс, как я понимаю, находясь в городе в субботу вечером, во время танца вы сняли китель". "Все так, капитан Собел", ответил Берджесс, "но я посмотрел в правилах ношения воинской формы одежды, там совершенно четко написано, что разрешается снимать китель, если на вас надета шерстяная рубашка, и вы много двигаетесь, танцуете и т.п." Собел смерил его взглядом: "Я скажу вам, что я сделаю, Берджесс. В течение недели вы будете ходить в кителе, надев его поверх остальной формы, и вы будете спать в нем каждую ночь". Берджесс ходил в кителе днем, но, решил, что Собел не будет проверять его по ночам, и вешал его на спинку кровати. В следующую субботу он пошел в канцелярию к Собелу, чтобы попросить об увольнении на танцы. Собел осмотрел его. "Берджесс", сказал он, "по-моему, этот китель не выглядит так, как если бы вы спали в нем, так что никаких увольнений". Они находились в Англии, чтобы готовиться к вторжению в Европу, а не танцевать, так что график подготовки был интенсивным. Маларки показалось, что он вновь оказался в Токкоа. Они находились в поле шесть дней в неделю, по восемь-десять часов в день. Они совершали пешие марши по 15, 18, 21 и 25 миль, отправлялись на ночные занятия, ежедневно тратили по часу на занятия по рукопашному бою, учились городским боям, чтению карт, оказанию медицинской помощи, защите от химического оружия, изучали характеристики немецкого оружия и учились пользоваться им.  Они проделали 25-мильный пеший марш в полной походной выкладке за двадцать четыре часа, а через несколько дней марш на ту же дистанцию в боевом снаряжении за двенадцать часов. С ними проводились специальные занятия по минам-ловушкам, разминированию, связи и т.п. Раз в неделю или около того они отправлялись на двух или трехсуточные учения. Они отрабатывали различные вводные. Не только для того, чтобы получить практическое представление о технике боя, но и чтобы научиться самым главным вещам, которые должен знать пехотинец. Как полюбить землю, как использовать ее преимущества, как условия местности диктуют тактику, а прежде всего, как день за днем жить на ней и в ней без ущерба для физического состояния. Их офицеры подчеркивали важность вещей, которые были вопросом жизни или смерти, и которые личный состав должен выполнять инстинктивно правильно и с первого раза, поскольку второй попытки у них не будет. Так проходило знакомство "Изи" с сельской местностью Англии. Они тренировались атаковать городки, холмы и леса, отрывали бесчисленные стрелковые ячейки и спали в них, учась делать это, невзирая на дождь, холод и голод. В начале декабря, вновь оказавшись в поле, рота окопалась по периметру высокого, голого, открытого всем ветрам холма. Командиры взводов приказали своим людям отрыть глубокие ячейки, что было тяжело сделать в каменистом грунте. Вскоре их атаковало подразделение бронетанковых войск на "Шерманах". "Они перли вверх по холму, ревя как первобытные монстры", писал в своем дневнике Вебстер, "потом остановились, развернулись в боевой порядок и двинулись на нас. Один из них шел прямо на меня. Мой окопчик бел недостаточно глубок, чтобы гусеница могла безопасно пройти надо мной, так что я отчаянно завопил: "Прими в сторону! Прими в сторону!" что он и сделал, пропустив меня между гусеницами". Запись Карсона гласила: "Это был первый раз, когда танк проехал через меня, сидевшего в окопе. Страшно!". Было много ночных занятий, вспоминал Гордон. "Мы шли напрямик, перелезая через заборы, просачиваясь в промежутки между ними, пробираясь сквозь перелески и переходя вброд ручьи". В ходе этих занятий отношения между личным составом отделений и взводов, уже знакомыми друг с другом, стали глубоко личными. "Я видел силуэт в темноте", рассказывал Гордон, "и мог точно сказать, кто это. Я узнавал его по тому, как он носил головной убор, как сидел на его голове шлем, как он держал винтовку". Большая часть того, что они узнали в ходе обучения, пригодилась в бою, однако те близость, абсолютное доверие и чувство локтя, вырабатывающиеся этими долгими, холодными, сырыми английскими ночами, оказались бесценными. Они регулярно совершали прыжки со снаряжением, учились тому, как пользоваться свободными концами, чтобы направить свое снижение на открытое, вспаханное поле вместо того, чтобы приземлиться на живую изгородь, дорогу, телеграфный столб, каменный забор или деревья. В C-47, летевшем в холодном, сыром воздухе, к тому моменту, когда загорался зеленый свет, их ноги оказывались совершенно задубевшими, так что, когда они ударялись о землю, то испытывали настоящий взрыв боли и зуда. Основной задачей во время этих прыжков был быстрый сбор после приземления, что для 2-го взвода "Изи" во время первого прыжка оказалось не так-то просто – их выбросили в 25 милях от площадки приземления. Напряжение нарастало. Личный состав 82-й дивизии, расквартированной поблизости, мог порассказать солдатам из 101-й, как выглядела война в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. Особое давление в преддверии надвигающихся боев испытывали офицеры, и больше всех Собел. "Это чувствовалось по его поведению", рассказывал Уинтерс. "Он становился все более мрачным, превращаясь в форменного садиста. Это дошло до точки, став просто невыносимо". Сержант Эрл Хейл вспоминал: "У нас была настоящая лотерея по поводу того, когда кто-нибудь грохнет Собела". Собел раздобыл летную куртку из овчины, которой очень гордился, и которую носил в поле, что делало его очень заметным. Типпер вспоминал, что когда рота отправилась на стрельбище для упражнения в стрельбе по появляющимся целям: "Собелу пришлось пережить несколько очень неприятных моментов. Сзади и сбоку прозвучало несколько выстрелов и пули прошли совсем рядом с головой Собела. Он плюхнулся наземь, каким-то образом развернулся плашмя, что-то заорал и вскочил вновь. Весь личный состав ржал и размахивал руками. Ни за что не поверю, что Собел счел это происшествие случайностью, но, по-видимому, так оно и было. Как бы то ни было, он продолжал скакать туда-сюда и носиться вокруг нас, как ни в чем не бывало". Люди продолжали подшучивать над Собелом. Рядовой Джордж Лус умел имитировать разные голоса. Однажды ночью рота E возглавляла батальон на марше по пересеченной местности. Движение сильно замедляли изгороди из колючей проволоки. Собел шел впереди. "Капитан Собел", раздался голос, "в чем задержка?" "Колючая проволока", ответил Собел, полагая, что разговаривает с заместителем командира батальона, майором Оливером Хортоном. "Режьте эти изгороди", отозвался Лус, продолжая подражать голосу Хортона. "Есть, сэр!" ответил Собел, и приказал передать в голову колонны кусачки. На следующее утро перед подполковником Стрейером предстала целая делегация Уилтширских фермеров, громогласно жаловавшихся по поводу порезанных изгородей. Их коровы разбрелись по всей округе. Стрейер вызвал Собела. "Зачем вы порезали эти заборы?" "Я получил приказ резать их, сэр!" "От кого?" "От майора Хортона". "Не может быть. Хортон в отпуске в Лондоне". Собел попал под раздачу, но так и не понял, кто его одурачил, и поэтому не смог предпринять ничего в ответ. Его перескакивание с одного на другое, дурацкое "Хей-хо, Сильвер!", тупой и прямолинейный подход к решению тактических задач беспокоили офицеров, сержантов и рядовых роты даже больше, чем его обычное "цыплячье дерьмо". Недовольство росло с каждым днем, особенно среди сержантов. Сержанты Майрон "Майк" Рэнни, двадцатиоднолетний уроженец Северной Дакоты из 1-го взвода, и "Сэлти" Харрис из 3-го взвода больше всех роптали о возможных катастрофических последствиях, если Собел поведет роту в бой. Они полностью отдавали себе отчет в том, что в результате своих действий оказываются в очень щепетильной и чрезвычайно опасной ситуации. Предприми они что-либо – и их ждет обвинение в неповиновении или мятеже в военное время, Если же не делать ничего, может погибнуть вся рота. Рэнни, Харрис и остальные сержанты надеялись, что командиры взводов доведут эту проблему до полковника Синка, или Синк сам узнает о сложившейся ситуации, и в результате тихо уберет Собела. Это выглядело наивно. Как могли младшие офицеры, в чьи обязанности входила поддержка их ротного, отправиться к полковнику с жалобами на своего командира? И на что им было жаловаться? Рота E по-прежнему была первой в полку, как в поле, так и в казармах и на спортивных соревнованиях. Сержантам не приходилось ожидать, что полковник Синк сделает что-либо кроме как поддержит своего командира роты перед лицом разногласий и давления, исходящего от группы сержантов и капралов. Эти парни готовились вступить в бой с наиболее грозной армией в мире, а не играть в игрушки или разводить дебаты. Таким образом, ропот продолжался, а Собел и 1-й Сержант Эванс, оставаясь в изоляции, тем не менее, были у власти. Увольнительные по выходным и превосходное британское железнодорожное сообщение позволяли людям сбросить напряжение. Англия в конце осени и начале зимы 1943 года оказалась для пацанов из Штатов настоящей страной чудес. Большинство британских парней их возраста находились вдали от своих домов, в Италии или в тренировочных лагерях, так что повсюду было полно скучающих, одиноких молодых женщин. Американские солдаты получали хорошее жалование, намного более высокое, чем британцы, а у парашютистов были еще и дополнительные 50 долларов в месяц. Пиво было дешево и его было много, за пределами Олдборна на него не было никаких ограничений. Они готовились убивать или быть убитыми, большинству из них было по двадцать или двадцати одному году. Вебстер описывал результат в дневниковой записи от 23 октября: "Хоть я не получаю удовольствия от нахождения в армии, большинство в нашем подразделении расценивает его как отпуск. Парни, дома вынужденные тяжело и постоянно трудиться, попав в армию, оказались свободны от каких-либо обязанностей. Все они единодушно соглашаются, что дома никто из них никогда не закатывал таких феерических попоек". Постоянное волнение, калейдоскоп постоянно наваливающихся на них впечатлений, безнадежность попыток избежать суровости обучения, мысли о предстоящих боях и цыплячье дерьмо Собела, все вместе это делало то время незабываемым и побуждало большинство людей использовать его на всю катушку. "Для меня Лондон был сказочным местом", писал Карсон. "Пройдя по любой из его улиц, можно было увидеть людей в форме всех стран Свободного мира". Их юность и энергия пульсировали в каждом парке и пабе. Они были на Пиккадилли, Лестер-Сквер, Трафальгарской площади, площади Виктории, в Гайд-парке. Повсюду можно было видеть форму Канады, Южной Африки, Австралии, Новой Зеландии, Свободной Франции, Польши, Бельгии, Голландии и, конечно же, Англии и США. "Те дни никогда не оставят меня, потому что даже в свои двадцать лет я знал, что являюсь свидетелем и участником чего-то, что никогда не повторится. Лондон военного времени был особым миром". Было полно пьянства, разгула и драк. Наблюдая за всем этим, британцы старшего возраста жаловались: "Проблема с вами, янки, заключается в том, что вам слишком много платят, вы слишком сексуально озабочены и вообще вас тут слишком много". (На что янки могли бы ответить: "Ваша проблема, "лайми"**, в том, что вам мало платят, вы мало сексуальны, и вообще под Эйзенхауэром".)***  В роте Е прибавилось офицеров. В связи с ожидающимися с началом боевых действий потерями целью было иметь по два лейтенанта на взвод. Одним из вновь прибывших был 2-й лейтенант Линн "Бак" Комптон. Родившийся в Лос-Анджелесе, в последний день 1921 года, он был известным на всю Америку кэтчером**** бейсбольной команды Калифорнийского университета и играл в университетской футбольной команде в матче Роуз Боул***** 1 января 1943 года. Получив диплом офицерской школы, он отправился в Форт Беннинг, а после окончания парашютной школы в декабре прибыл в Олдборн, в роту Е. "Помню чувство зависти, которое я испытывал к тем, кто был в Токкоа", писал он годы спустя. "Будучи новичком в роте, я чувствовал себя слегка не в своей тарелке". Комптон быстро узнал, что лейтенант Никсон, ставший оперативным офицером батальона, недолюбливает "спортсменов". Никсон назначил Комптона ответственным за физподготовку личного состава батальона. На практике это означало, что Комптону пришлось возглавлять батальон на длительных марш-бросках, он был единственным офицером, который мог это сделать. В результате этого, из-за своей хорошей спортивной формы или в силу любви к азартным играм, Комптон сблизился с сержантами и некоторыми из солдат. По мнению некоторых офицеров, слишком сблизился. Он был пойман за игрой в кости с личным составом и получил выговор от заместителя командира роты, лейтенанта Уинтерса. * Хижина Ниссена – сборное строение, полукруглое в поперечном сечении, с обшивкой из гофрированной стали, использовавшееся в различном качестве в период Первой и Второй мировых войн. Хижина Ниссена была придумана в апреле 1916 года британским горным инженером и изобретателем Питером Норманом Ниссеном, который в том же году получил на это изобретение патент (прим. перев.) ** "Лайми" – изначально прозвище английских моряков. Причиной его появления стал сок лайма, который на флоте давали как профилактическое средство от цинги. Позже американцы начали называть "лайми" всех англичан (прим. перев.) *** Тут в оригинале классная игра слов: "The trouble with you Yanks is that you are overpaid, oversexed, and over here." "The trouble with you Limeys is that you are underpaid, undersexed, and under Eisenhower." Пока как-то не очень получается передать ее в полной мере (прим. перев.) **** Кэтчер (Catcher – ловец) – игровая позиция в бейсболе и софтболе. Кэтчером называют игрока обороняющейся команды, который находится за домом и спиной бэттера (отбивающего), но перед судьей, и принимает мяч, поданный питчером (бросающим). Основная задача кэтчера – не только поймать мяч, но при помощи знаков дать советы питчеру по выбору наилучшего способа подачи (прим. перев.) ***** Матч Роуз Боул – ежегодная футбольная (имеется в виду американский футбол) игра, обычно проводимая 1 января на стадионе Роуз Боул, находящемся в Пасадене, Калифорния. Первый матч был сыгран в 1902 году в рамках т.н. "Парада Роз" (прим. перев)

На 11.00 30 октября был намечен осмотр расположения роты Е подполковником Стрейером. Собел отдал лейтенанту Уинтерсу приказ в 10.00 произвести осмотр уборной. Несколько минут спустя, около 09.30, подполковник Стрейер приказал Уинтерсу проверить почту рядового состава. Это была не та работа, которую можно было выполнить, сидя в канцелярии, так что Уинтерс вскочил на велосипед и поехал к себе на квартиру, в небольшую комнату в частном доме в Олдборне. Вернувшись к 10.00, он оставил велосипед возле казармы и отправился проверять уборную. К его удивлению Собел был уже там, проводя свой собственный осмотр. Собел прошел мимо Уинтерса, не повернув головы и не подавая вида, что заметил своего заместителя. Позади него с несчастным видом шел рядовой Джоаким Мело, небритый, с растрепанными волосами, тащивший мокрущую, грязную швабру. Собел удалился, не произнеся ни слова. Уинтерс осмотрел уборную и нашел, что Мело проделал хорошую работу. В 10.45 Уинтерс зашел в дежурку, чтобы подготовиться к построению роты. Едва скрывая ухмылку, 1-й Сержант Эванс вручил ему отпечатанный документ. Он гласил: Рота E, 506-й пдп, 30 октября 1943 Предмет: наказание в соответствии со 104-й статьей Военного кодекса Кому: 1-му лейтенанту Р.Д. Уинтерсу 1. Изложите ниже в письменном виде (напечатано с ошибкой), желаете ли вы получить дисциплинарное взыскание согласно 104-й статье, или предстать перед судом военного трибунала за отказ осмотреть уборную в 09.45 сего числа, как я вас проинструктировал. Далее следовала вычурная подпись: Герберт М. Собел, капитан, командир. Уинтерс отправился к Собелу. "Капитан", сказал он, отдав честь и испросив разрешения обратиться, "приказ состоял в том, чтобы осмотреть уборную в 10.00". "Я изменил время на 09.45". "Мне никто не сказал об этом". "Я позвонил и отправил посыльного". Уинтерс прикусил язык. В его комнате не было телефона, никакой посыльный также не появлялся. Настало время инспекции. Стрейер прошел вдоль строя и осмотрел казармы. Все, включая уборную, было удовлетворительно. Уинтерс, тем временем, решил, как ответить Собелу. В нижней части печатного листа он от руки приписал: Предмет: наказание по 104-й статье или суд военного трибунала Кому: капитану Г.М. Собелу 1. Прошу рассмотрения дела об отказе осмотреть уборную в 09.45 сего числа судом военного трибунала. Лейтенант Р.Д. Уинтерс, заместитель командира, рота Е. Ответ Собела последовал на следующий день: 1. Вам будет отказано в 48-часовых увольнениях до 15 декабря 1943. 2. В соответствии с процедурными требованиями суда военного трибунала вам надлежит подать (напечатано с ошибкой, у сержанта Эванса явно были трудности с правописанием) ваш собственный рапорт с изложением причин апелляции и просьбой о рассмотрении дела судом военного трибунала. Уинтерс кипел трое суток. Насколько он мог догадаться, Собел хотел дать понять: "Эй, не глупи, прими наказание и забудь про военный трибунал". Собел знал, что назначенное "наказание" не имело для Уинтерса большого значения, поскольку тот все равно проводил выходные на службе, читая или занимаясь спортом. Но Уинтерс решил, что с него довольно. Он хотел довести дело до критической точки. Спор между ним и Собелом о лидерстве в роте Е, которого он никогда не желал, должен был быть улажен. В роте было место лишь для кого-то одного из них. 4 ноября Уинтерс подал апелляцию на наказание по 104-й статье Военного кодекса. На следующий день Собел наложил следующую резолюцию: 1. Взыскание за вышеупомянутое нарушение, назначенное нижеподписавшимся, им снято не будет. 2. Получив от вышестоящего офицера распоряжение выполнять другую задачу (приказ Стрейера заняться проверкой почтовой корреспонденции), вы обязаны были передать свои обязанности по осмотру уборной другому офицеру, не доводя до того момента, когда не останется времени на исправление ситуации перед прибытием старшего офицера, ожидаемого примерно через десять минут. Внизу стояла его обычная вычурная подпись. Между тем, рапорт Уинтерса о назначении суда военного трибунала создал для штаба 2-го батальона проблему, которая была вовсе не так забавна, какой казалась. Офицерам пришлось достать руководство по проведению военного трибунала и приняться спешно изучать его, пытаясь выяснить, каким образом можно выйти из столь затруднительной ситуации. Наконец, они сделали это, Стрейер своей властью снял взыскание и объявил дело закрытым – без рассмотрения военным трибуналом. Собел не остановился на этом. На следующий день, 12 ноября, Эванс вручил Уинтерсу еще один отпечатанный приказ: Предмет: отказ проинструктировать наряд по уборной Кому: 1-му лейтенанту Р.Д. Уинтерсу 1. Вы обязаны дать ниже письменный ответ о причинах, по которым не проинструктировали рядового Дж. Мело о его обязанностях в наряде по уборной 2. Далее вы должны дать ответ, почему в 10.30 30 октября разрешили ему заступить на службу небритым. "Я сдаюсь", решил Уинтерс. "Вперед, расстреляйте же меня!" Пребывая в таком настроении, он ответил согласием: 1. Причина отказа в надлежащем порядке проинструктировать рядового Дж. Мело о его обязанностях в наряде по уборной: Никаких оправданий. 2. Причина, по которой ему было позволено заступить на службу в 10.30, будучи небритым: Никаких оправданий. На следующий день Стрейер решил на благо роты Е (в казармах которой, естественно, шло бурное обсуждение столь долго ожидаемого выяснения отношений между Собелом и Уинтерсом) убрать Уинтерса из "Изи". Стрейер назначил его начальником столовой батальона. С точки зрения Уинтерса это было оскорбление: "Вы собираетесь поручить все дело парню, который не способен сделать что-либо должным образом". Уход Уинтерса, оставление Собела на командной должности и приближение боевых действий вызвали волнение среди сержантов. Сержанты Рэнни и Харрис созвали собрание. За исключением Эванса и еще одного-двух человек в нем принял участие вес сержантский состав роты Е. Рэнни и Харрис предложили выдвинуть полковнику Синку ультиматум: либо Собел будет заменен, либо они отказываются от своих званий. Они подчеркнули, что должны будут действовать коллективно, без демонстрации инакомыслия и выдвижения конкретного лидера. Это радикальное предложение вызвало множество споров, вопросов и беспокойства, но в итоге они пришли к выводу о том, что отправляться в бой под командованием Собела будет немыслимо. Единственным способом, которым они могли донести до Стрейера и Синка то, насколько сильны их чувства, был отказ от своих званий. Затем каждый из них написал рапорт об отказе от должности. Липтон написал следующее: "Настоящим я слагаю с себя свои шевроны. Я больше не желаю быть сержантом в роте Е". Той ночью Липтон был дежурным по расположению (сержант, ночующий в канцелярии, чтобы, находясь на месте, решать любые проблемы, могущие возникнуть в течение ночи, он же отвечал за утренний подъем и т.п.). Он собрал рапорта и поместил стопку в корзину для входящих документов Собела. Сержанты продолжили размышлять о том, что они сделали, и решили спросить совета у Уинтерса. Его пригласили в канцелярию, где Рэнни рассказал ему, что они решили сделать. "Нет", сказал Уинтерс. "Даже не думайте об этом. Это мятеж". Сержанты запротестовали. В самый разгар обсуждения вошел Собел. Все замолкли. Собел не произнес ни слова, он просто подошел к своему столу и взял книгу. Когда он повернулся, чтобы выйти, Рэнни произнес обычным голосом: "Итак, лейтенант Уинтерс, что мы собираемся сделать для улучшения нашей программы физподготовки?" Собел не выказал ни намека на заинтересованность, и просто вышел. Уинтерс чувствовал, что Собел, похоже, знает, что происходит. "Черт, в этом не было никакого секрета". Рэнни звал на собрание Эванса, а тот наверняка сказал об этом Собелу. Разумеется, к этому времени весь батальон обсуждал противостояние Собела, сперва с Уинтерсом, а теперь и со своими сержантами. Синк, наверное, был глухим, немым, и слепым, если не знал об этом. Он должен был быть благодарен, что Уинтерс отговорил сержантов от того, чтобы выдвигать ему ультиматум. Через несколько дней Синк прибыл в роту Е, собрал весь сержантский состав и, как вспоминал Липтон: "Устроил нам головомойку. Он заявил, что мы опозорили нашу роту, и что ему следовало бы отправить всех нас на несколько лет на гауптвахту. Поскольку мы готовились к боевым действиям, сказал он, все это можно расценивать как мятеж перед лицом противника, за который нас можно расстрелять". К счастью для Синка 101-я дивизия только что сформировала в соседней деревне Чилтон Фолиэт школу парашютной подготовки для обучения прыжкам с парашютом медиков, священников, связистов, артиллерийских корректировщиков и всех остальных, кому предстояло прыгать в "День-Д". Кто сможет командовать учебным подразделением лучше, чем Собел? Синк направил Собела в Чилтон Фолиэт и поставил 1-го лейтенанта Патрика Суини из роты "Эйбл" заместителем командира "Изи". Он назначил командиром "Изи" 1-го лейтенанта Томаса Михэна из роты "Бейкер" и вернул Уинтерса на должность командира 1-го взвода. Сержант Рэнни был разжалован в рядовые, а Харрис переведен в другое подразделение. Для роты "Изи" эра Собела закончилась. Михэн был полной противоположностью Собела. Стройный, довольно высокий и гибкий, он обладал чувством здравого смысла и профессионализмом. Он был строг, но справедлив. У него был хороший командный голос. "Под началом Михэна", говорил Уинтерс, "мы стали нормальной ротой". Интенсивность обучения нарастала. 13 декабря рота выполнила ночной прыжок и понесла первую потерю: рядового Рудольфа Дитриха из 1-го взвода, разбившегося из-за отказа парашюта. Взводы и отделения отправлялись на трехдневные задачи, в ходе которых разные люди из их состава замещали на командных должностях условно выбывших из строя лейтенантов и сержантов. "Вообразите меня командиром взвода", написал 12 декабря в своем дневнике Карсон. "Нет, этого не может быть". Но так было. Они учились находчивости, в том числе и тому, как жить на подножном корму. Сюда входила "рыбалка", заключавшаяся в швырянии гранат в ручьи, и улучшение диеты за счет обнаруженного в чьей-нибудь усадьбе оленя, который "случайно" натыкался на пулю в голову. Рождество было выходным и каждому досталось столько индейки, сколько он мог съесть. Канун Нового Года был тихим. "Мы просто дожидались наступления Нового Года", писал Карсон. "Я гадал, что он принесет, задаваясь вопросом, многие ли из нас смогу увидеть 1945 год". 18 января в Чилтон Фолиэт с инспекцией прибыл генерал Бернард Лоу Монтгомери, командующий 21-й группой армий, в которую входила 101-я дивизия. Он осмотрел полк, а затем приказал личному составу покинуть строй и собраться вокруг его джипа. Взобравшись на капот, он сказал, насколько они были хороши. "После того, как я взглянул на 506-й", говорил он, "мне стало жаль немцев". Дни начали постепенно прибывать, означая приближение подходящей для начала боевых действий погоды. Напряженность нарастала. Молодые люди неизбежно задумывались о смерти. Лишь у немногих эти мысли были членораздельными, но с Вебстером дело обстояло именно так. Он написал своей матери, наказывая ей: "Перестань волноваться обо мне. Я пошел в парашютисты, чтобы сражаться. И я намереваюсь сражаться. Если понадобится, я умру, сражаясь, но не беспокоюсь об этом, потому что никакая война не может быть выиграна без гибели молодых людей. Есть такие ценности, спасти которые можно лишь принеся жертву". В феврале подготовка сконцентрировалась на действиях в составе более крупных подразделений, когда 101-я вкупе с большей частью сил вторжения, составлявшей более семи дивизий, начала отработку наступления на Нормандию. 23 марта 2 и 3 батальоны 506-го провели совместное десантирование, являвшееся к тому времени крупнейшим для полка. Оно было приурочено к посещению с инспекцией премьер-министром Уинстоном Черчиллем, верховным главнокомандующим сил союзников Дуайтом Д. Эйзенхауэром, командующим 1-й армией Омаром Брэдли, командующим 101-й дивизией генералом Максвеллом Тейлором (в феврале у генерала Ли случился сердечный приступ, и он был вынужден вернуться в Штаты) и большим количеством прочих важных шишек. Десантирование прошло с огромным успехом. В небесах с ревом появились C-47, выстроившиеся идеальным клином, состоящим из клиньев меньшего размера. Черчилль и генералы наблюдали со специально построенной трибуны. Бойцы прыгали из самолетов группа за группой, больше тысячи человек и парашютов наполнили небо кажущимся бесконечным потоком. Едва коснувшись земли, солдаты освобождались от парашютов и опрометью мчались к точке сбора, собирая оружие на ходу, не замедляя движения. Посетители были поражены быстротой их действий: как было написано в памятном полковом альбоме, "ребята из Курахи" произвели огромное впечатление. Затем полк был построен перед трибуной. Тейлор пригласил Черчилля и Эйзенхауэра осмотреть строй, что они и сделали, периодически останавливаясь, чтобы задать кому-нибудь вопрос-другой. Эйзенхауэр остановился перед Маларки: "Солдат, откуда ты?" (В ходе таких проверок перед "Днем Д" Эйзенхауэр говорил с тысячами военнослужащих и неизменно его первым вопросом было: "Откуда ты?") "Астория, Орегон", ответил Маларки. "Чем ты занимался перед войной?" Маларки ответил, что был студентом в университете Орегона. Айк поинтересовался, кто прошлой осенью победил в матче футбольных команд Орегонского университета и Университета штата Орегон, и собирается ли Маларки вернуться в колледж после войны. Потом он повернулся к Черчиллю, предполагая, что премьер-министр хотел бы задать вопрос. "Ну, сынок, как тебе нравится Англия?" Маларки заверил его, что очень нравится, поскольку ему всегда доставляла наслаждение английская литература и история. Черчилль пообещал вернуть его в Штаты как можно скорее. "Это был совершенно незабываемый случай", рассказывал Маларки. Еще более масштабные учения были проведены сразу же после "прыжка для Черчилля". Их целью было слаживание парашютных и планерных подразделений, а также сухопутных войск с военно-воздушными силами и силами флота. По всей юго-западной Англии шли учения с выброской массированных воздушных десантов и амфибийными операциями. В ходе этих маневров Гварнери приказал рядовым Уоррену Маку и Маларки уложить минометную мину в цель, представляющую собой 6-футовый белый квадрат, находившийся на дюне примерно в шестистах ярдах перед ними. Первый выстрел Маларки дал перелет. Второй – недолет. В этот момент появилось несколько штабных офицеров и следом генерал Тейлор. Один из офицеров приказал Гварнери продемонстрировать генералу, как его минометный расчет ведет огонь по цели. Гварнери отдал Маларки и Маку команду сделать три выстрела. Они в быстром темпе забросили в ствол три мины. Бам! И первая из них попадает прямо в центр цели. Бам, Бам! Еще две поражают уже уничтоженную цель. "Сержант, ваш расчет всегда настолько точен?" спросил Тейлор. "Да, сэр", ответил Гварнери, "мои ребята никогда не промахиваются". 101-я погрузилась на поезда, возвращаясь в свои казармы в Уилтшире и Беркшире. Генерал Тейлор и его штаб были хорошо осведомлены, что есть еще множество недостатков, над которыми надо работать. Парни из Курахи хорошо научились тактике малых подразделений. Теперь задачей генералов было должным образом свести их в более крупное.
4. "БЕРЕГИСЬ, ГИТЛЕР! МЫ ИДЕМ!" Слэптон Сэндс, Апоттери 1 апреля – 5 июня 1944 101-я и 82-я воздушно-десантные дивизии, а также 4-я пехотная дивизия были сведены в VII Корпус. VII и V Корпуса (1-я и 29-я пехотные дивизии) составляли 1-ю армию США, которой командовал генерал Омар Брэдли. Эйзенхауэр поставил перед Брэдли задачу по захвату береговых плацдармов по обеим сторонам от устья реки Дув, где французское побережье образует прямой угол. К востоку от него лежит побережье Кальвадоса, а к северу – основание полуострова Котантен. V Корпус должны был взять побережье Кальвадоса (кодовое название места высадки – "Омаха-бич"), в то время как задачей VII Корпуса было завладение основанием Котантена (кодовое название "Юта-бич"). Подразделения VII Корпуса на "Юте" образовывали правый фланг зоны высадки, протянувшейся от лежащего слева (на востоке) устья реки Орн в сторону Котантена примерно на 65-70 километров. Эйзенхауэр должен был обеспечить вторжение с шириной фронта, позволяющей задействовать в первой волне число пехотных дивизий, достаточное, чтобы взять верх над противником, окопавшимся позади гитлеровского "Атлантического Вала". "Строя свой "Атлантический Вал", Гитлер сделал лишь одну большую ошибку", любили говорить парашютисты. "Он забыл построить над ним крышу". С одной стороны, Юта была самым легким из пяти мест высадки. На британских и канадских плацдармах ("Суорд", "Джуно" и "Голд", лежавших к востоку от "Омахи") было множество загородных домов, магазинчиков, отелей и казино, расположенных вдоль занятого немцами побережья и являющихся превосходной защитой для пулеметных гнезд. На "Омахе" возвышающийся над пляжем на 200-300 футов обрыв давал обороняющимся немцам, отрывшим систему траншей, по масштабам сравнимую с временами Первой мировой войны, возможность вести эффективный огонь по покидающим десантные суда войскам. А на "Юте" не было ни обрыва, ни зданий. Имелось лишь некоторое количество стационарных железобетонных оборонительных сооружений, в которых находились артиллерийские орудия и пулеметы. Самое крупное находилось в Ла Мадлен, прямо по центру плацдарма (укрепление получило свое наименование от находящейся неподалеку религиозной святыни, сохранившейся со времен викингов). Однако пологие склоны и небольшая высота дюн на "Юте" означала, что преодолеть их и лежащий перед ними пляж будет не так сложно, как на "Омахе". Проблема на "Юте" заключалась в том, что находилось за ней. Позади дюн простиралась низина, используемая нормандскими фермерами для выпаса скота. Вглубь территории от пляжа шли четыре узких грунтовых дороги. Они располагались на насыпях, имеющих высоту около метра. Командующий немецкими войсками, фельдмаршал Эрвин Роммель, затопил окрестные поля, предполагая вынудить продвигающиеся вглубь живую силу и бронетехнику воспользоваться дорогами (или "дамбами", как их называли планировщики в штабе Эйзенхауэра). Роммель расположил большую часть своей артиллерии на замаскированных позициях, либо в находящихся позади района затопления укрепленных казематах и бункерах, откуда они могли вести обстрел дорог. Пехота Роммеля была готова занять оборонительные позиции на западном конце дорог, откуда могла предотвратить любое продвижение войск по ним. Задача, которую Эйзенхауэр поставил перед 101-й, состояла в том, чтобы захватить выходы с этих дамб. Для этого предполагалось произвести десантирование в ночное время. Цели были следующими: внезапными действиями нарушить организацию немецких войск, посеять хаос, овладеть выходами с дамб и уничтожить позиции крупнокалиберной артиллерии, прежде чем немцы смогут отреагировать. Это будет сложная, хитрая, и рискованная операция. Чтобы она имела какие-либо шансы на успех, необходимо было тренироваться. А чтобы тренировки были реалистичными, нужно было найти в Англии кусок береговой линии, похожий на "Юту". Слэптон Сэндс в Девоншире, в юго-западной Англии был похож на "Юту". Длинный узкий пляж отделяло от остальной суши мелкое озеро с примыкающим к нему болотом. От берега к лежавшей в глубине возвышенности шло два моста. Именно поэтому тренировки, в ходе которых VII Корпус отрабатывал роль, которую должен будет сыграть в "День-Д", проходили в Слэптон Сэндс. В конце апреля VII Корпус в полном составе участвовал в учениях под кодовым названием "Тигр". Рота Е на грузовиках выдвинулась в гостиницу, находящуюся в лежащем на побережье курортном городке Торки, где с комфортом провела ночь. На следующий день, 26 апреля, она вновь погрузилась в грузовики, чтобы ехать в окрестности Слэптон Сэндс, откуда предварительно были эвакуированы все гражданские. Расположившись в поле, рота проспала до полуночи, после чего грузовики вывезли личный состав на условную площадку приземления. После сбора рота сквозь укутывающий землю туман выдвинулась на возвышенность, лежащую в миле позади пляжа, и заняла оборонительные позиции, охраняя мост. На рассвете писал Вебстер, "Мы увидели огромный флот десантных судов, медленно движущихся в сторону суши. Никогда до этого я не видел, чтобы в одном месте собиралось столько судов, флот вторжения был самым впечатляющим зрелищем на всем свете". Чего он не видел, так это случившейся предыдущим вечером катастрофы. В строй танкодесантных кораблей LST* и других крупных высадочных средств, перевозивших личный состав 4-й пехотной дивизии, проскользнули немецкие торпедные катера. Немцы потопили два LST и повредили несколько других. Утонуло более 900 человек. Командование союзников скрыло этот инцидент, опасаясь подорвать моральный дух войск, которым предстояло отправиться на LST во Францию (его продолжали скрывать на протяжении более чем сорока лет, очевидно, из чувства неловкости). Вебстер, наблюдая, как солдаты 4-й пехотной приближаются со стороны пляжа и проходят через позиции роты Е, отметил, что они "потели, бранились и тяжело дышали". Он также сделал запись о том, что офицеры предупредили личный состав, что "нам нельзя писать о нашей поездке в Торки". Днем рота проделала 25-мильный марш, а затем расположилась на ночевку, разбив лагерь в лесу. Утром 28 апреля она выдвинулась на грузовиках обратно в Олдборн. В те выходные Маларки, Чак Грант, Скип Мак и Джо Той получили увольнительную в Лондон вместе с лучшим другом Мака, Фрицем Нилэндом из Тонаванды, штат Нью-Йорк, служившем в 501-м полку. Там они встретили брата Нилэнда, Боба, который был командиром отделения в 82-й дивизии и воевал в Северной Африке и на Сицилии. Они провели вечер в пабе, слушая рассказы Боба Нилэнда о боях. Он сделал замечание, которое Маларки запомнил на всю жизнь: "Если захотите стать героями, немцы очень быстро сделают из вас таковых – но мертвых!" В поезде, идущем обратно в Олдборн, Маларки сказал Маку, что на его взгляд похоже, что Боб Нилэнд, потерял свой потенциал. Вновь оказавшись в Олдборне, первую неделю мая рота Е провела, отрабатывая еще большее количество вводных, штурмуя артиллерийские позиции, мосты, дамбы и другие объекты. Один раз штурм последовал сразу после реального десантирования, в других случаях перелет имитировался, а "прыжок" происходил из грузовиков. С 9 по 12 мая 101-я провела генеральную репетицию "Дня-Д" под кодовым названием "Операция Орел". В ней участвовала вся дивизия. "Изи" прибыла на тот самый аэродром, который будет использоваться в "День-Д": Апоттери. Личный состав и снаряжение грузились в те самые самолеты, с которых будет производиться реальное десантирование. Взлет, выброска и сбор производились по плану, максимально приближенному к реальному, включая должное количество времени, проведенное в полете**. Из-за большого количества снаряжения, которым был обвешен каждый боец, вскарабкаться на борт C-47 было трудной задачей. Люди были перегружены, следуя старой как мир тенденции идущих в бой солдат пытаться подготовиться к любой мыслимой ситуации. Выданное каждому из них нижнее белье имело противохимическую пропитку. В результате оно стояло колом, воняло, вызывало зуд, препятствовало отводу тепла от тела и заставляло обливаться потом. Боевая куртка и брюки также были пропитаны. В кармане на отвороте куртки находился нож-стропорез, которым предполагалось воспользоваться, чтобы выбраться из подвесной системы при приземлении на дерево. В карманах их мешковатой формы находились ложка, бритва, носки, салфетки для чистки оружия, фонарь, карты, паек на трое суток, рацион выживания (четыре шоколадных батончика, пакетик леденцов, растворимый кофе, сахар и спички), боеприпасы, компас, две осколочных гранаты, противотанковая мина, дымовая граната, граната Гаммона (2 фунта пластифицированной взрывчатки, предназначенной для использования против танков) и сигареты, по две пачки на человека. Форму увенчивал ремень с плечевыми лямками, на который цеплялись пистолет .45 калибра (бывший штатным для офицеров и сержантов, рядовые должны были обзаводиться ими самостоятельно, и в большинстве своем так и делали), фляга с водой, лопата, аптечка и штык. Поверх этого надевалась подвесная система, основной парашют в ранце за спиной и запасной, крепящийся спереди. На левую ногу крепился противогаз, а на правую десантный нож. Поперек груди солдат набрасывал свой ранец со сменой белья, боеприпасами, и, у некоторых, тротиловыми шашками. Разобранная винтовка, пулемет или миномет располагались спереди, заткнутые по диагонали под ранец запасного парашюта, оставляя обе руки свободными, чтобы управляться со свободными концами. Поверх всего этого надевался спасательный жилет "Мэй Уэст"***. Наконец, все это увенчивал шлем. Некоторые брали третий нож. Другие находили место для дополнительных боеприпасов. Гордон, взгромоздив на себя пулемет, решил, что теперь весит вдвое больше обычного. Едва ли не каждому требовалась помощь, чтобы попасть в C-47. Оказавшись на борту, люди были так стиснуты, что не могли пошевелиться. Генерал Тейлор перерыл небо и землю, чтобы получить для "Операции Орел" достаточное количество C-47. Самолеты были постоянно задействованы для обеспечения логистики по всему европейскому ТВД, и командование перевозки войск было последним в списке. Был обман с оснащением. Их топливные баки не имели защиты от зенитного огня. Постановка задачи и инструктаж для "Изи" состоялись 10-11 мая. Целью была прикрывающая пляж артиллерийская батарея. "Изи" вылетела на закате 11 мая. Самолеты прошли по состоящему из нескольких "колен" маршруту над Англией, проведя в воздухе порядка двух с половиной часов. Вскоре после полуночи рота произвела десантирование. Для "Изи" учения прошли гладко, но у других рот были проблемы. Штабная рота 2-го батальона оказалась в группе, наткнувшейся на немецкие самолеты, совершавшие налет на Лондон, и попавшей под зенитный огонь. Строй рассыпался и пилоты не смогли найти район десантирования. Восемь из девяти самолетов, в которых летела рота Н 502-го полка, произвели выброску над деревней Рэмсбери, в девяти милях от намеченной точки. Двадцать восемь самолетов вернулись на свои аэродромы с парашютистами на борту. Некоторые прыгали волей-неволей, из-под палки, что привело к многочисленным несчастным случаям. Почти 500 человек получили переломы, растяжения и другие травмы. Единственное утешение, которое командиры десантников могли найти в этой неразберихе, состояло в том, что по традиции за плохой генеральной репетицией следует прекрасная премьера. В последний день мая рота промаршировала к грузовикам, выстроившимся на Хунджерфорд-Роуд. Половина жителей Олдборна и почти все незамужние девушки были там, чтобы помахать им на прощание. Было много слез. Оставленные в расположении личные вещи давали некоторую надежду на то, что ребята вернутся. Подготовка подошла к концу. Более или менее непрерывно, она длилась двадцать два месяца. Люди были столь крепки физически, насколько это возможно для созданий из плоти и крови. Даже "профессиональные боксеры" или футболисты не дотягивали до их физической формы. Они были дисциплинированы и готовы к немедленному и беспрекословному выполнению приказов. Они стали экспертами в применении своего оружия, имели хорошие навыки в использовании другого оружия своего подразделения, ознакомились с немецким оружием и могли им пользоваться. Они умели пользоваться радиосвязью, знали множество сигналов, подаваемых жестами, понимали различные дымовые сигналы. Они обладали тактическими навыками, был ли их задачей штурм батареи, блокпоста, системы траншей или холма с пулеметными позициями. Каждый человек знал обязанности командира отделения или взвода и был готов в случае необходимости принять их на себя. Они знали, как уничтожать мосты и выводить из строя артиллерийские орудия. Они могли мгновенно оборудовать оборонительную позицию. Они умели жить в поле, спать в окопах, двигаться весь день и всю ночь. Они знали и доверяли друг другу. В роте Е они завели лучших друзей, которых когда-либо имели и когда-либо будут иметь. Они были готовы умереть друг за друга и, что более важно, они были готовы убивать друг за друга. Они были готовы. Но, разумеется, попадание в первый бой является завершающим испытанием, к которому никогда и никто не может быть готов полностью. Его ждут в течение долгих лет, готовятся заранее. Это – экзамен, вызывающий беспокойство, нетерпение, напряженность, страх неудачи, предчувствия. В этом есть что-то мистическое, подчеркиваемое тем фактом, что те, кто его выдержал, не могут выразить словами, на что это похоже и что они ощущали, за исключением того, что, чувства, которые испытываешь, когда стреляют в тебя, и ты стреляешь на поражение, исключительно сильны. Не важно, насколько трудна была подготовка, и насколько она была реалистична, никто и никогда не сможет быть полностью готовым к напряжению реальных событий. Как бы то ни было, личный состав роты "Изи" покидал Олдборн, будучи полон уверенности в себе, но с трепетом в душе. * Большой танкодесантный корабль LST (Landing Ship Tank) представлял собой десантное судно специальной постройки, позволяющее высаживать личный состав и технику на необорудованное побережье. Имел водоизмещение пустого 1625 т, в грузу 4080 т. Максимальную длину 100 м, ширину 15,2 м, осадку носом 1,2 м, кормой 3,0 м. В носовой части имелась аппарель для выгрузки техники (прим. перев.) ** Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 68-69. *** Общепринятое прозвище первого надувного спасательного жилета, изобретенного в 1928 году Петером Маркусом и его последующих модернизаций 1930 и 1931 годов. Прозвище возникло потому, что фигура человека с надетым надутым жилетом фигура часто становилась похожей на таковую у актрисы Мэй Уэст, известную своим выдающимся бюстом. Во время Второй мировой войны жилет получил широкую популярность среди военнослужащих ВВС США и Великобритании, которые получали его как часть летного снаряжения. Члены экипажей, чьи жизни были спасены с помощью Мэй Уэст (или других индивидуальных плавсредств), имеют право на членство в клубе "Золотая рыбка" (прим. перев.)

Район сосредоточения "Изи" находился в юго-западной Англии, примерно в 10 милях от побережья и представлял собой голое поле возле взлетно-посадочной полосы в Апоттери. Рота разместилась в стандартных армейских палатках пирамидальной формы. "Наш уровень жизни существенно вырос", писал Вебстер. "Мы кормились в гостеприимной столовой, также расположенной в длинной палатке ("Хотите еще немного, ребята? Так не стесняйтесь – берите все, что хотите".), полной такой роскоши, как жареные цыплята, фруктовый салат и белый хлеб с большим количеством масла. Понимание, что нас в буквальном смысле кормят на убой, ничуть не мешало нам возвращаться за добавкой". По району сосредоточения постоянно расхаживали военнослужащие, одетые в немецкую форму и с немецким оружием, чтобы личный состав мог ознакомиться с тем, как выглядит противник, и чем он вооружен. 2 июня была произведена постановка задач офицерам роты. Инструктаж вели бывшие офицеры роты Е, 1-й лейтенант Никсон (ставший офицером разведки 2-го батальона) и капитан Хестер (оперативный офицер батальона). Используя ящики с песком, где были смоделированы основные ориентиры, здания, дороги, дюны, и т.п., и карты, Никсон и Хестер разъяснили, что "Изи" будет выброшена рядом с Сент-Мари-дю-Мон, примерно в 10 километрах к югу от Сент-Мер-Эглиз. Их задачей будет уничтожение немецкого гарнизона в деревне и захват выхода с дамбы № 2 – дороги, проходящей чуть севернее деревни Пуппвиль. 3-му взводу была поставлена задача на подрыв линии связи, идущей вглубь территории от Ла Мадлен. Подробность информации, предоставленной Никсоном и Хестером, а также другими офицерами разведки, ставящими задачи другим ротам, была просто потрясающей. Они раздали аэрофотоснимки зоны выброски, на которых были видны не только дороги, здания, и т.п., но даже отдельные окопы. Один из военнослужащих 506-го полка вспоминал, как его роте рассказывали, что у немецкого коменданта их объекта, Сент-Мари-дю-Мон, белая лошадь, он сожительствует с французской школьной учительницей, которая проживает в переулке, всего через два дома от позиции немецкого орудия, нацеленного на дамбу № 1. Каждый вечер, в 20.00 он выходит на прогулку со своей собакой.* Каждый офицер должен был наизусть выучить задачу роты, до мельчайших подробностей знать как свою собственную задачу, так и задачи остальных взводов и быть в состоянии по памяти нарисовать схему всего района. Совершенно явственно вырисовывалось, что немцы полагались не столько на свои стационарные береговые укрепления, сколько на способность контратаковать. Мобильные резервные подразделения начнут наносить удары по силам 4-й пехотной дивизии там, где создастся угроза прорыва ее подразделений по дамбам. Поэтому во время постановки задач офицерам постоянно внушали, что, вне зависимости от того, где будет находиться их взвод, и сколько людей им удастся собрать, при обнаружении немецких подразделений, выдвигающихся к дамбам, они должны будут открыть по ним огонь из всего имеющегося оружия. Если в результате им удастся задержать немцев хотя бы на пять минут, этого может оказаться достаточно для обеспечения успеха высадки на Юте. Это очень эффективно подчеркивало важность каждой задачи. Уинтерс рассказывал: "У меня было такое чувство, что мы уже побывали там и сами выполнили все эти чертовы задачи. Это было наше детище". 3 июня Уинтерс и остальные командиры взводов ставили задачу личному составу, приводя своих людей в палатку, где находились макеты местности и карты, и там рассказывая им все, что они изучили ранее. Сержанту Гварнери понадобилось сходить в уборную. Он прихватил куртку и побрел по расположению. Устроившись на месте, он запустил руку в карман и достал письмо. Оно было адресовано сержанту Мартину – Гварнери по ошибке взял куртку Мартина. Тем не менее, Гварнери прочитал письмо. Его автором была жена Мартина: они поженились в Джорджии, в 1942 году и миссис Мартин знала большинство членов роты. Она писала: "Не рассказывай Биллу (Гварнери): его брат был убит в Кассино, Италия". "Вы не можете представить себе, какой гнев я испытал", рассказывал Гварнери впоследствии. "Я поклялся, что, когда доберусь до Нормандии, не оставлю в живых ни одного немца. Я был похож на маньяка. Отправив меня во Францию, они выпустили убийцу, дикаря". 4 июня "Изи" получила боеприпасы, каждому было выдана эквивалентная 10 долларам сумма во французских франках, только что напечатанных в Вашингтоне и комплект выживания, включающий в себя напечатанную на шелке карту Франции, крошечный медный компас и пилку по металлу. Также каждому выдали американский флаг, который нужно было нашить на правый рукав своей прыжковой куртки. Офицеры сняли со своей формы знаки различия и нарисовали на тыльной стороне касок вертикальные полосы, у сержантов полосы были горизонтальными. До всех был доведен запрос для словесного опознания – "Вспышка", пароль – "Гром" и отзыв – "Велкам". В качестве альтернативного способа опознания им также выдали маленькие металлические манки-"кликеры"**. При нажатии он издавал характерный двойной щелчок "клик-клак". На один щелчок полагалось отвечать двумя. Тот день люди провели, чистя оружие, точа ножи, подгоняя парашюты, вновь и вновь проверяя снаряжение и куря сигарету за сигаретой. Многие из них выбрили головы или сделали стрижки в стиле "Могавк" (выбрив голову по бокам и оставив одно- двухдюймовую полоску коротких волос, идущую ото лба до затылка). В "Изи" стрижкой занимались рядовые Форрест Гат и Джозеф Либготт, беря по 15 центов с человека. Подошедший полковник Синк поглядел на процесс стрижки, улыбнулся и сказал: "Забыл вам сказать, несколько недель назад нас официально уведомили, что немцы рассказывают французам, что во главе сил вторжения союзников буду американские парашютисты, поголовно состоящие из осужденных уголовников и психопатов, которых легко опознать – они бреют головы налысо или близко к этому". Первый лейтенант Рэймонд Шмитц решил разрядить напряженность какой-нибудь физической активностью и предложил Уинтерсу сойтись в боксерском поединке. "Давай, Уинтерс, пошли туда, за палатки, побоксируем." "Нет, отвали". Шмитц продолжал преследовать его. Наконец тот ответил: "Ладно, давай бороться". "Черт возьми, хватит, ты доставал меня слишком долго, пошли". Уинтерс занимался борьбой в колледже. Он мгновенно уложил Шмитца на лопатки, но приложил его слишком жестко. У Шмитца оказалось сломано два позвонка, он отправился в госпиталь и не так и не попал в Нормандию. Место командира 3-го взвода занял его заместитель, 2-й лейтенант Роберт Мэтьюс, а сержант Липтон занял второе место в цепочке командования. Весь остаток дня и вечер едва ли не до того самого момента, когда настало время надевать парашюты, за Уинтерсом таскался хвост бойцов, скалящих зубы и просящих сломать им руку или позвоночник. Промеж людей ходил генерал Тейлор. Он говорил: "Дайте меня три дня и ночи упорного боя, а потом свободны". Это звучало неплохо. "Три дня и три ночи", думал про себя Уинтерс. "За это я могу взяться". Тейлор также сказал, что, хотел бы, чтобы как только C-47 пересекут береговую линию Франции, все встали, а если кто-либо из бойцов будет поражен зенитным огнем, он должен держаться по-мужски и оставаться на ногах. В этом приказе было больше здравого смысла, нежели пустой бравады: если самолет будет подбит, то у людей, находящиеся в готовности к прыжку с пристегнутыми карабинами будет какой-то шанс покинуть его. Взводу Маларки Тейлор сказал, что до рассвета они могут брать всех в ножи "и не брать никаких пленных". Тем вечером, 4 июня, рота получила потрясающий ужин. Стейки, зеленый горошек, пюре, белый хлеб, мороженое и кофе – все это в неограниченных количествах. Это был первый раз, когда они ели мороженое с момента их прибытия в Англию девятью месяцами ранее. Сержант Мартин вспоминал, как им сказали: "Когда вы получите мороженое на ужин, знайте, это – тот самый вечер". Однако начался ужасный ветер, и едва личный состав приготовился выдвигаться к своим C-47, была дана команда "отставить". Эйзенхауэр отложил вторжение из-за неблагоприятной погоды. "Изи" отправилась в большую палатку, где крутили кино. Гордон вспоминал, что это был "Мистер Счастливчик"*** с Гэри Грантом и Лэрэйн Дей. Сержанты Липтон и Элмер Мюррей (ротный сержант) решили не ходить в кино. Они провели вечер, рассуждая о проблемах, которые могут возникнуть по ходу боя, и том, как они будут их решать. К середине дня 5 июня ветер стих, небо немного расчистилось. Кто-то нашел банки с черной и зеленой краской. Люди принялись разрисовывать лица в стиле сиу при Литл Бигхорн, нанося полосы краски на носы, щеки и лбы. Остальные брали древесный уголь и чернили им лица. В 20.30 личный состав разобрался по корабельным группам, по восемнадцать человек в каждой, и выдвинулся к ангарам. "Не было ни песен, ни речевок", писал Вебстер. "Это было похоже на марш мертвецов". Уинтерс вспоминал, что они проходили мимо позиций британских зенитчиков, расположенных на аэродроме, "и это был первый раз, когда я видел на лицах "лайми" какие-то эмоции: у них у всех были слезы на глазах". В ангарах каждому выпускающему было выдано по два конверта с приказами от Эйзенхауэра и напутствием от полковника Синка, которые они должны были раздать личному составу. "Сегодня вечером ночь всех ночей", писал Синк. "Да пребудет Господь с каждым из вас, доблестные солдаты", начинал Эйзенхауэр. "Солдаты, Матросы и Авиаторы Союзнических Экспедиционных войск! Вы собираетесь предпринять Великий Крестовый поход, к которому мы готовились все эти долгие месяцы. Взоры всего мира обращены на вас Удачи! И да благословит Господь Всемогущий наше великое и благородное деяние". В дополнение к увещеваниям выпускающие раздавали таблетки от укачивания. Неизвестно, кто придумал эти таблетки. Еще более непонятно – зачем их решили выдать, ибо укачивание редко когда являлось серьезной проблемой. Было еще кое-что новое. От английских десантников пошла идея "ножного мешка". В эти сумки укладывались дополнительные боеприпасы, средства связи, пулеметные станки, медицинское снаряжение, взрывчатка и т.п. Они закреплялись на парашютистах с помощью расчековочного устройства и крепились к их подвесной системе с помощью уложенного в бухту 20-футового фала. Предполагалось, что после раскрытия купола боец должен был приподнять мешок, потянуть за расчековочное устройство, чтобы отцепить его от ноги, и отпустить свободно болтаться на фале. Мешок должен был приземлиться перед парашютистом. В теории боец должен был приземлиться чуть ли не прямо на него и не тратить время на поиски своего снаряжения. Это казалось разумным, но никто из американских десантников ранее не прыгал с "ножным мешком". Однако, эта идея понравилась янки и они затолкали в эти сумки все, что только можно – мины, боеприпасы, разобранные "Томпсоны", и т.п. Люди закинули в ожидавшие их грузовики снаряжение, парашюты и "ножные мешки", вскарабкались сами и отправились к ожидавшим их самолетам. "Оказавшись на месте", писал в своем дневнике Уинтерс, "мы принялись напяливать снаряжение. Это дело, в котором хороший выпускающий может оказать своим парням всю возможную помощь. Надеть снаряжение, подогнать так, чтобы все разместилось комфортно и безопасно, затем надеть поверх парашют – все это требует большой изобретательности, и исходя из полученных результатов можно сказать, что люди были вполне удовлетворены их работой". Экипированные для боя, они рассаживались под крыльями своих самолетов и ждали. Нервозность нарастала. "Это тот прыжок, когда ваши проблемы начинаются после приземления", говорили они друг другу. Это был "прыжок за 10000 долларов" (жизни "джи-ай" были застрахованы на 10000 долларов). Чтобы облегчить напряжение, люди поднимались на ноги, доходили до края взлетной полосы, потом возвращались, усаживались, а пару минут спустя повторяли процесс. Джо Той вспоминал, что к их самолету подошел лейтенант Михэн и сказал парням: "Никаких пленных. Пленных не брать". В 22.00 началась погрузка. Выпускающие подталкивали людей, каждый из которых нес по 100, а многие и по 150 фунтов, помогая подниматься по ступенькам. Один из бойцов 101-й высказался за всех 13400 человек из двух воздушно-десантных дивизий, когда, добравшись до двери своего C-47, обернулся на восток, и прокричал: "Гитлер, берегись! Мы идем" В 23.10 C-47 начали с ревом отрываться от земли. Набрав высоту в 1000 футов, они начали кружить, формируя строй клина, состоящий из меньших клиньев, по три самолета в каждом. Когда они направились в сторону Франции, большинство людей обнаружило, что им сложно оставаться в бодрствующем состоянии. Это был побочный эффект тех таблеток. На протяжении той ночи, и весь следующий день практически все парашютисты испытывали приступы сонливости. Джо Той проспал почти весь полет: "Ни разу за всю жизнь я не был так спокоен", вспоминал он. "Боже, да я больше волновался на учебных прыжках". В самолете Уинтерса рядовой Джо Хоган попытался было затянуть песню, но рев моторов вскоре заглушил его. В самолете Гордона, как и в большинстве других, люди были поглощены собственными мыслями или молитвами. Рядовой Уэйн Сиск из Западной Вирджинии поднял всем настроение, спросив: "Тут никто не хочет купить хорошие часы?" Это вызвало взрыв смеха и разрядило напряжение. Уинтерс молился всю дорогу. Молился о том, чтобы пережить все это, молился, чтобы не потерпеть неудачи. "Думаю, это было на уме у каждого: как я поведу себя под огнем?" Поскольку лейтенант Шмитц оказался в госпитале, сержант Липтон стал выпускающим в своем самолете. Пилот предоставил парашютистам выбор: они могли лететь со снятой дверью, что давало возможность дышать свежим воздухом и шанс покинуть борт, если самолет будет подбит, или дверь останется на месте, и тогда они смогут курить. Они решили снять ее, что дало Липтону возможность лежать на полу, частично высунув голову в дверной проем. Тем временем большинство людей спало или дремало вследствие таблеток от укачивания. Когда C-47 пересекал Канал****, перед Липтоном открылся вид, какого никто никогда не видел прежде, и никогда не увидит вновь. Вид, который никогда не забудет никто из находившихся в воздухе в ту ночь: флот вторжения численностью в 6000 судов, направляющийся в сторону Нормандии. Гордон Карсон был с лейтенантом Уэлшем. Когда самолет пересекал Канал, Уэлш сказал сидящим перед ним: "Посмотрите вниз". Они сделали это, "и повсюду, куда доставал взгляд, были кильватерные следы. Никто из нас никогда раньше не видел столько кораблей". Карсон описывал: "Было немного страшновато ощущать себя частью чего-то, бывшего настолько большим, чем ты сам". В 01.00 6 июня самолеты прошли между островами Гернси и Джерси. В самолете, где летел Уинтерс, пилот передал ему: "Двадцать минут". Бортмеханик открыл дверь самолета. Уинтерс, сидевший первым, получил порыв свежего ветра и отличный вид на побережье. "Встать, пристегнуться", скомандовал он. Включился красный световой сигнал. В 01.10 самолеты прошли над побережьем и вошли в гряду облаков. Это заставило строй рассыпаться. Ведущий клин продолжил идти прямо, в то время как шедшие по бокам разошлись в стороны. Тот, что был справа, отклонился в том направлении, а бывший слева – в противоположном. Это было естественной и неизбежной реакцией пилотов, боявшихся столкнуться в воздухе. Когда они вышли из полосы облаков, ширина которой составляла всего лишь милю или две, каждый пилот оказался предоставлен сам себе. Устройство, наводившее их на сигналы установленных передовыми наводчиками радиомаяков "Эврика"*****, были только у командиров звеньев. Когда строй рассыпался, никто не знал толком, когда и где включать зеленый свет. Они могли лишь предполагать. У потерявшихся, сбитых с толку и напуганных пилотов сразу же появилась еще одна причина для беспокойства. По ним открыли огонь зенитные орудия, направление на которые указывали синие, зеленые, и красные трассирующие снаряды. Это были легкие орудия калибра 20 и 40 мм. Когда они попадали в самолеты, раздавался такой звук, как будто встряхивали набитую булыжниками консервную банку. В самолете Гарри Уэлша какая-то зенитка пробила дырку прямо в том месте, где он сидел за минуту до этого. Предполагалось, что перед тем, как включить зеленый свет, пилоты снизят скорость, однако, как выразился Гордон, "тут они оказались в самой пасти всего этого ада, у них не было совершенно никакого боевого опыта, так что они были в полнейшем ужасе. И насчет того, чтобы сбросить газ – они отчасти походили на человека, думающего ногами: они думали рукояткой газа. И они сказали себе: боже мой, здравый смысл подсказывает, что чем быстрее я выберусь отсюда, тем больше шансов, что я выживу, возможно, тем ребятам позади не повезло, но будь что будет, я сваливаю отсюда". Так что во многих случаях они увеличивали скорость до 150 миль в час и включали зеленый свет, хотя и имели ни малейшего представления, где находятся, за исключением того, что они где-то над Нормандией. Люди начали кричать: "Пошли, да пошли же". Они хотели убраться из этих самолетов, они никогда не могли бы и подумать, что будут так стремиться прыгнуть. Самолет Липтона подпрыгивал и раскачивался, люди орали: "Давайте валить отсюда!" Они шли всего лишь на 600 футах, трассы 40-миллиметровых снарядов подбирались все ближе и ближе. "В тот момент, когда трассера прошли возле самого хвоста самолета", вспоминал Липтон, "включился зеленый свет". Он выпрыгнул. Рядовой Джеймс Алли был вторым, а рядовой Пол Роджерс третьим. Алли сказали, что он должен бросить свой "ножной мешок" в дверь и последовать за ним в ночь. Он сделал, как ему говорили, и оказался лежащим на полу с головой и половиной торса, торчащими из самолета. Его мешок болтался в воздухе, пытаясь разорвать его пополам. Роджерс, который "был силен как бык", вышвырнул его из двери и прыгнул сразу за ним. Лео Бойл был последним в своем потоке. Была "ужасная турбулентность", когда включился зеленый свет и люди начали выпрыгивать в ночь. Самолет встряхнуло. Бойла со всей силы приложило об пол. Самолет продолжал лететь с креном. Бойлу удалось достать до нижнего края двери, подтянуться и вывалиться из C-47. Повсюду летали трассера. Лидирующий самолет звена №66, управляемый лейтенантом Гарольдом Кэппеллуто, был поражен сгарядами, пробившими его насквозь, выбив фонтаны искр. Мгновение или два самолет продолжал сохранять курс и скорость, а затем медленно перевернулся через правое крыло. Пилот Франк Де Флита, летевший сразу за ним, вспоминал, что "у Кэппеллуто включились посадочные огни, и казалось, что он собирался приземлиться, когда его самолет врезался в живую изгородь и взорвался". Это был самолет, на борту которого находились лейтенант Михэн, 1-й сержант Эванс и остальные члены штаба роты, включая сержанта Мюррея, который вел с Липтоном тот долгий разговор о том, как быть в разных боевых ситуациях. Ему так и не удалось испытать ни один из вариантов, которые они с Липтон пытались представить. Ни один человек из роты "Изи" еще не вступил в бой, а она уже потеряла командира взвода Шмитца, командира роты Михэна и своего Первого сержанта. Рядовой Род Строль был настолько перегружен, что даже не мог дотянуться до своего запасного парашюта. "Помнится, я подумал: ну, в общем, черт с ним: если он понадобится, а я не смогу его раскрыть, то все закончится очень быстро, а если не понадобится, так значит и не понадобится". Его самолет был подбит и начал падать. Когда его группа вышла, "пилот и второй пилот прыгнули следом за нами". Джордж Лус был в самолете Уэлша. Он едва мог шевелиться, поскольку в дополнение к обычному снаряжению у него были радиостанция и запасные батареи. Он не мог взобраться в самолет, пока несколько парней из ВВС не втолкнули его туда. Оказавшись внутри, он повернулся к Уэлшу, чтобы сказать: "Лейтенант, вы поставили меня пятым в потоке, я ни за что не смогу добраться до двери". Тогда Уэлш приказал ему поменяться местами с рядовым Роем Коббом. Когда начался зенитный огонь ("настолько плотный, что по нему можно было идти", вспоминал Лус, Карсон говорил, что "мы хотели убраться оттуда, черт, там было настолько хреново, что даже невозможно себе представить"), Кобб закричал: "Я ранен!" "Можешь встать?" крикнул Уэлш. "Нет, не могу". "Отцепите его", приказал Уэлш. Майк Рэнни отцепил Кобба от троса. Рядовой Рэдер вспоминал: "Кобб был довольно зол. Так усердно готовиться в течение двух лет и оказаться не в состоянии участвовать в боевом прыжке – это было мучительно". В этот момент включился красный свет, а в следующую секунду фонарь был разбит зенитным огнем. "Мне было нечего сказать", вспоминал Уэлш, "поэтому я сказал "Пошел!" и прыгнул". Лус пинком отправил за дверь свой "ножной мешок", в котором было радио и другое снаряжение, и выпрыгнул в ночь. То же самое совершили 13400 лучших юношей Америки, готовившихся к этому моменту в течение двух лет и бросившихся на штурм гитлеровской "Крепости Европа". * Дональд Р. Берджетт, "Курахи!" (Бостон, Houghton Mifflin, 1967), стр. 67. ** После проведенной в 1943 году воздушно-десантной операции на Сицилии Максвелл Тейлор, впоследствии ставший командиром 101-й дивизии, осознал необходимость в каком-то простом средстве быстрого опознавания между парашютистами, находящимися на территории противника. Оказавшись рассеянными на значительной территории, они испытывали трудности с поиском своих товарищей без риска спутать их с противником, или по ошибке попасть под огонь своих же. В качестве средства быстрого опознавания было решено использовать популярную в те времена детскую игрушку "кликер", представлявшую собой согнутую из листовой латуни коробочку, к которой крепился стальной язычок. При нажатии на него раздавался довольно громкий щелчок. Заказ на изготовление нескольких тысяч таких кликеров получила британская фирма the Acme. Они выдавались только в 101-й воздушно-десантной дивизии (а если точнее, то только личному составу парашютных подразделений дивизии). Парашютисты были вольны поместить свой кликер куда пожелают. Некоторые держали их в карманах курток или брюк, другие вешали на шею или шлем. Кстати, то едва различимое "тик-так", которое можно услышать в фильме, не имеет никакого отношения к реальности. На самом деле эта хрень щелкает весьма и весьма громко. А в ночной тишине звук кажется просто оглушительным!.. (прим. перев.) *** Мистер Счастливчик (Mr. Lucky). Фильм 1943 года, мелодраматическая комедия, где Джо Адамс (Гэри Грант) выдает себя за другого человека и планирует провернуть аферу по присвоению крупной суммы из благотворительного проекта. Но случайная встреча с Дороти (Лэрэйн Дей) полностью переворачивает его планы (прим. перев.) **** Ла-Манш (прим. перев.) ***** Передовые наводчики (патфайндеры) были специально обученными добровольцами, которые десантировались за час до выброски основных сил. Их задачей была установка на площадках приземления радиомаяков, на которые должен был наводиться ведущий самолет группы. Наводчиками "Изи" были капрал Ричард Райт и рядовой Карл Фенстермейкер.
5. "ЗА МНОЙ!" Нормандия 6 июня 1944 Они прыгали из самолетов, летевших чересчур низко и слишком быстро. У них было слишком много снаряжения и они использовали непроверенную технику, что, как оказалось, было их главной ошибкой. Когда они покидали борт, "ножные мешки" отрывались и улетали прочь. В большинстве случаев их так и не смогли найти. В тот же миг на них обрушивался поток воздуха от винтов. Из-за перегруженности снаряжением и слишком большой скорости рывок на раскрытии был сильнее, чем они когда-либо испытывали. Прыгая с высоты 500 футов, а то и меньше, они оказывались на земле через несколько секунд после раскрытия купола, так что, удар при приземлении тоже был очень силен. В результате люди были в синяках, не сходивших на протяжении всей следующей недели, а то и больше. В дневниковой записи, сделанной несколько дней спустя, лейтенант Уинтерс попытался воссоздать мысли, посетившие его за те несколько секунд, что он провел в воздухе: "Мы идем на 150 милях в час. Окей, пошел! Боже, мой "ножной мешок" со всем снаряжением оторвался. Следи за ним, парень! Следи за ним! Господи Иисусе, они пытаются прикончить меня из этих пулеметов. Скользнуть, попытаться скользнуть, чтобы приземлиться поближе к "ножному мешку". Он упал туда, рядом с изгородью. О боже, пулемет! Там дорога, деревья – надеюсь, я не попаду на них. Удар! Ладно, все не так уж плохо, теперь давай-ка избавляться от подвесной". Берт Кристенсен прыгал сразу за Уинтерсом. "Вряд ли я сделал хоть что-то так, как меня учили. Внезапно я испытал сильнейший рывок, когда мой парашют раскрылся". Его "ножной мешок" оторвался и "канул в лету". Он услышал колокол, звонящий в Сент-Мер-Эглизе, увидел горящий в городе пожар. Строчки пулеметных очередей "начали приближаться к мне. Я принялся тянуть свободные концы. Господи, я направлялся прямо к вытянувшимся в линию деревьям. Мое снижение было слишком быстрым". Пролетая над деревьями, он поджал ноги, чтобы не удариться об них. "На мгновение меня охватил ужас. В семидесяти футах подо мной, двадцатью футами левее находилось немецкое 20-миллиметровое счетверенное зенитное орудие, ведущее огонь по пролетавшим над ним C-47". К счастью для Кристенсена, немцы вели огонь в другом направлении, повернувшись спиной к нему, а шум был таков, что они не расслышали удара при его приземлении, хотя он оказался менее чем в сорока ярдах от них. Кристенсен разрезал подвесную, достал свой шестизарядный револьвер и, скорчившись, присел возле корней яблони. Он сохранял неподвижность, шевеля лишь глазами. "Внезапно я засек движение на расстоянии десяти ярдов: силуэт человека в шлеме, приближающегося на четвереньках. Я достал свой кликер и сделал один щелчок: клик-клак. Ответа не последовало. Фигура вновь начала приближаться". Кристенсен направил свой револьвер в грудь приближающемуся человеку и вновь щелкнул "сверчком". Тот поднял руки. "Не стреляй, Христа ради". Это был рядовой Вудро Роббинс, второй номер пулеметного расчета Кристенсена. "Что с тобой, тупой придурок? Почему ты не пользуешься кликером?" свирепо прошептал Кристенсен. "У моего кликера отвалился язычок". Постепенно адреналин начал улетучиваться из мозга Кристенсена, и они вдвоем принялись отходить от немецкой позиции. Они столкнулись с "Быком" Рэндлменом, у ног которого валялся мертвый немец. Рэндлмен рассказал, что примкнул штык сразу же, как только освободился от парашюта. Внезапно появился немец, попытавшийся ударить его штыком. Рэндлмен отбил его оружие в сторону, а затем насадил немца на свой штык. "Этот краутник* выбрал не того парня, чтобы поиграться со штыком", заметил Кристенсен. В момент прыжка самолет лейтенанта Уэлша находился "самое большее, на 250 футах". Когда он покинул C-47, прямо под ним упал и разбился другой самолет. Он утверждал, что взрывной волной его подбросило вверх и в сторону, "и это спасло мне жизнь". Его купол наполнился как раз вовремя, чтобы остановить падение, в самый момент касания земли, сделав удар при приземлении болезненным, но не смертельным. Нечто подобное испытала большая часть личного состава "Изи". Мало кто из них провел в воздухе достаточно времени, чтобы хоть как-то сориентироваться, однако, исходя из направления полета самолетов, можно было судить о том, в какой стороне находится побережье. Они приземлились прямо в ад. Надежда на кучную выброску на площадку десантирования возле Сент-Мари-дю-Мон, и расчет на быстрый сбор роты, полностью провалились в результате предпринятого попавшими в полосу облачности пилотами маневра уклонения. В результате личный состав роты Е оказался разбросан по всему 20-километровому расстоянию между Каранатаном и Равеновиллем. Их передовые наводчики, Ричард Райт и Карл Фенстермейкер, попали в Канал после того, как их самолет был сбит (они были подобраны британским военным кораблем "Тартар", переданы морской поисково-спасательной службе ВВС и переправлены в Англию). Рядовой Том Берджес приземлился рядом с Сент-Мер-Эглиз. Подобно большинству парашютистов в ту ночь, он не знал, где находился. Самолеты над самой головой, за ними летели трассера, небо было заполнено спускающимися американцами, по полям метались и ползли нечеткие, слабо различимые фигуры, повсюду раздавалась пулеметная стрельба. Выбравшись с помощью карманного ножа из подвесной системы парашюта, он воспользовался кликером для опознания, встретив какого-то незнакомого лейтенанта. Оказавшись вдвоем, они стали держать путь в сторону пляжей, переваливаясь через постоянно попадающиеся живые изгороди. К ним присоединялись другие бойцы: кто-то из 82-й дивизии (которую также сильно разбросало при выброске), кто-то от разных полков 101-й. У них было несколько случайных, кратких перестрелок с немецкими патрулями. Лейтенант поставил Берджеса головным. На рассвете он дошел до края живой изгороди, вдоль которой пробирался. Там был немецкий солдат, стоявший укрывшись в промежутке между изгородями. Берджес не заметил его. Немец выстрелил, целясь вниз. Пуля попала в скулу Берджеса, прошла через правую щеку, сломав ее, оторвала челюстной сустав и вышла через заднюю часть шеи. Из его щеки, шеи и уха хлынула кровь. Он едва не захлебнулся. "Я хотел жить", вспоминал Берджес сорок пять лет спустя. "Нам вдалбливали, что в случае ранения самое главное – не дергаться, самое худшее, что вы можете сделать, это впасть в панику". Так что он приложил все усилия, чтобы сохранять спокойствие. Парни, бывшие с ним, залатали его, как только смогли, наложив повязки на раны, и помогли перебраться в соседний сарай, где он упал на сено и потерял сознание. Посреди ночи "в сарай пришел французский фермер, он сидел там, держа меня за руку. Он даже поцеловал мне руку". Он принес бутылку вина. Утром 7 июня фермер позвал двух медиков и дал им телегу с лошадью, на которой они отвезли Берджеса на пляж. Его эвакуировали в Англию, а потом в Штаты. Он прибыл в Бостон в канун нового, 1944 года. Ему пришлось просидеть на строгой жидкой диете до марта 1945, когда вновь смог откусить кусок твердой пищи – впервые с того самого последнего ужина в Апоттери, 5 июня 1944. Рядовой Гордон сильно ударился при приземлении. Он понятия не имел, где находится, но четко представлял себе, чем он предполагал заняться в первую очередь – собрать свой пулемет. Он влез внутрь живой изгороди и принялся за работу. "Закончив, я заметил приближающуюся фигуру и по походке определил, что это Джон Юбэнкс". Вскоре после этого к ним присоединился Форрест Гат. Из темноты показалась еще одна фигура. "Окликни его", сказал Гордон Юбэнксу. Прежде чем тот успел сделать это, человек отозвался сам, произнеся: "Вспышка". Юбэнкс позабыл отзыв ("Гром") и забыл, что в качестве альтернативы для опознания можно воспользоваться кликером, а вместо этого сказал: "Молния". Незнакомец метнул в троицу из роты Е гранату. Они бросились врассыпную, и та взорвалась, к счастью не причинив никому вреда. Тем временем солдат исчез. Возможно, так было даже лучше, поскольку он был явно слишком нервным, чтобы ему можно было доверять. Гордон, Юбэнкс и Гат начали движение вдоль изгороди, направляясь к пляжу. Они увидели американского парашютиста, который пригнувшись перебежал через поле и спрыгнул в водоотводную канаву (в ту ночь луна светила на три четверти и было малооблачно, так что видимость была неплохой). Гордон сказал остальным сидеть тихо, пока он проверит его. Он подполз к канаве, где "наткнулся на пару уставившихся на меня вытаращенных глаз и уткнувшийся прямо в лицо ствол пистолета". "Гордон, это ты?" Это был сержант Флойд Тэлберт. Теперь их стало четверо. Вместе они продолжили ползти и двигаться на четвереньках, направляясь к пляжу. Примерно за полчаса до рассвета Гат услышал что-то, что принял было за рев и завывание проходящей мимо колонны 2,5-тонных армейских грузовиков. Как это могло быть? Высадка с моря еще даже не начиналась, что уж говорить о каких-то там колоннах грузовиков! Ответом на его вопрос послужило несколько мощных взрывов, донесшихся из глубины территории: звук, который слышал Гат, издавали пролетающие над ними снаряды, выпущенные 16-дюймовыми орудиями находившихся в море линкоров. Четверка из роты E соединилась с группой из 502-го полка, только что захватившей немецкую позицию, находящуюся на большой ферме, с которого можно было контролировать перекресток, находящийся к северу от пляжа, в Равеновилле. Они провели день, защищая свою "крепость" от контратак. Утром "Дня Д плюс один" они отправились на юг в поисках своей роты. Джим Алли врезался в находящийся позади дома забор, один из тех каменных французских заборов с вмурованным по верху битым стеклом, и получил несколько кровоточащих порезов. Он отошел в угол сада и принялся выбираться из подвесной системы, когда кто-то схватил его за руку. Это была стоящая в кустах молодая женщина. "Я американец", прошептал Алли. "Уходите, уходите". Она скрылась в своем доме. Алли нашел свой "ножной мешок" и достал снаряжение (тринадцать мин к 60-миллиметровому миномету, четыре противопехотные мины, боеприпасы к своей М-1, ручные гранаты, паек, опорную плиту для миномета и т.п.), вскарабкался на стену, и тут же был обстрелян из пулемета. Очередь пришла примерно на фут ниже. Прежде чем он свалился обратно в сад, его с ног до головы осыпало штукатуркой. Он залег, размышляя, что делать дальше. Он съел шоколадный батончик "Херши" и решил выбираться через ворота. Прежде чем он успел двинуться, из дома вышла молодая женщина, взглянула на него и вышла через передние ворота. Алли решил: "Ну что же, тогда я останусь здесь". Вскоре она вернулась. Следом за ней в ворота вошел солдат. "Мое оружие было направлено на него, а его – на меня". Они узнали друг друга: он был из 505-го полка. "Черт возьми, где я?" спросил Алли. Ему ответили: "в Сент-Мер-Эглизе". Он присоединился к 505-му. Ближе к рассвету он столкнулся с Полом Роджерсом и Эрлом Макклангом из "Изи". Тот день и большую часть следующей недели они провели, сражаясь в рядах 505-го полка. По всему полуострову на протяжении ночи и последовавшего "Дня-Д" парашютисты занимались одним и тем же – вступали в перестрелки, объединяясь в случайные группы, обороняли позиции, изматывали немцев, пытались соединиться со своими подразделениями. Это было именно то, что им приказывали делать. Таким образом, уровень их подготовки и уверенные действия предотвратили то, что могло превратиться в катастрофу: превратили разброс при выброске из минуса в плюс. Немцы, получая сообщения о действиях десантников тут, там и вообще повсюду, существенно переоценили численность бойцов, с которыми им пришлось иметь дело, и поэтому реагировали беспорядочно и нерешительно. Уинтерс приземлился на окраине Сент-Мер-Эглиза. Он увидел большой пожар около церкви и услышал звон церковного колокола, призывающего горожан бороться с огнем. Он не смог найти свой "ножной мешок". Единственным оружием, которое у него осталось, был штык, засунутый концом ножен в ботинок. Его первой мыслью было укрыться от огня противника в церковном сквере. Едва он начал движение, рядом с ним приземлился солдат. Уинтерс помог ему освободиться от парашюта, взял у него гранату и сказал: "Давай вернемся и найдем мой "ножной мешок". Солдат заколебался. "За мной", приказал Уинтерс, и начал движение. По ним открыли огонь из пулемета. "К черту мешок", решил Уинтерс. Он направился на север, чтобы обойти Сент-Мер-Эглиз прежде чем повернуть на восток, к побережью. Через несколько минут он увидел несколько фигур и воспользовался кликером. В ответ он получил подтверждающий двойной щелчок от сержанта Липтона. Липтон приземлился на огороженную площадку позади Отель-де-Виль (здания муниципалитета) Сент-Мер-Эглиза, в одном квартале от церкви. Как и Уинтерс, потеряв свой "ножной мешок", он остался без оружия. В его ранце было две гранаты и комплект подрывника, плюс у него был боевой нож. Он перебрался через ворота и отправился вниз по улице, прочь от церкви и пожара. На окраине населенного пункта был низкий бетонный знак с названием деревни на нем. Липтону пришлось приблизить лицо к самой надписи, разбирая буквы одну за другой, пока он не понял, что на указателе написано: "Сент-Мер-Эглиз". Вокруг него приземлялись парашютисты. Не желая быть пристреленным каким-нибудь нервным американцем, он, увидев двоих, спускающихся бок о бок, подбежал прямо под них. Едва они оказались на земле и еще не успели задуматься о том, чтобы палить во что-нибудь, Липтон заговорил с ними. Они были из 82-й дивизии и находились в 10 километрах от места, в котором предполагали оказаться. К ним присоединился сержант Гварнери вместе с Доном Маларки, Джо Тоем и Попаем Уинном. Несколько минут спустя Липтон наткнулся на Уинтерса. "Вон там я видел дорожный указатель", сообщил Липтон. "Сент-Мер-Эглиз". "Хорошо", ответил Уинтерс. "Я знаю, где это, и могу вывести нас отсюда". Он возглавил группу, двинувшись в направлении Сент-Мари-дю-Мон. К ним присоединилась группа из 502-го полка. Около 03.00 они заметили немецкий патруль, двигающийся по дороге на четырех повозках. Они устроили засаду, и там Гварнери впервые смог отомстить за своего брата, расстреляв головные повозки. Двум другим удалось скрыться, однако роте Е удалось взять нескольких пленных. В этот момент по группе открыл огонь немецкий пулемет. Когда это случилось, пленные попытались наброситься на американцев и Гварнери перестрелял их из своего пистолета. "Я не испытывал никакого раскаяния", рассказывал он, описывая этот случай сорок семь лет спустя. "Никакой жалости. Это было так просто, как будто наступил на жука". После паузы он добавил: "Теперь мы стали совсем другими, нежели были тогда". Примерно в 06.00 они наткнулись на капитана Джерома Гроссома из роты D, с которым было сорок человек. Они объединили усилия, направляясь к Сент-Мари-дю-Мон, находящемуся примерно в 8 километрах на юго-восток. Через несколько минут они встретили штаб 2-го батальона, с которым было еще около сорока бойцов. Уинтерс нашел M-1, а потом револьвер, пояс, флягу и боеприпасы, "так что я чувствовал себя готовым сражаться – особенно после того, как разжился у одного из парней некоторым количеством еды". Липтон нашел себе карабин. Остальные также вооружились. * Краут, краутник – сленговое слово, обозначающее немца. Появилось в американском диалекте английского языка примерно в 1918 году. Немцев также называли "гуннами" (hun), но это слово было более популярно во время Первой мировой войны, или "джерри" (jerry). Kraut – сокращение от слова Sauerkraut, что по-немецки значит "квашеная капуста" (прим. перев.)

По мере того, как американцы продвигались к Сент-Мари-дю-Мон, то же самое делал оборонявшего этот район немецкого подразделения, полковник Фредерик фон дер Хойдте из 6-го парашютного полка. Он был опытным солдатом, служившим в немецкой армии с середины 20-х годов и возглавлявшим своих людей в ходе боевых действий в Польше, Франции, России, на Крите и в Северной Африке. Полковник фон дер Хойдте был самым старшим по званию из всех присутствующих немецких офицеров, поскольку командиры дивизии находились в лежащем на реке Сене городе Ренн, где проводились штабные учения. Один из его батальонов находился в окрестностях Сент-Мер-Эглиза, второй возле Сент-Мари-дю-Мон и третий в Карантане. Все его взводы были подняты по тревоге, некоторые пытались вступить в бой с американцами, однако беспорядок, вызванный сообщениями о десантах, высаживаемых тут, там и, по всей видимости, повсюду, делал невозможными организованные контратаки. Полковник фон дер Хойдте хотел лично ознакомиться с обстановкой. Он вскочил на мотоцикл и доехал от Карантана до Сент-Мари-дю-Мон, где взобрался на шпиль церкви, возвышающийся над землей на 50 или 60 метров. Оттуда ему открылся великолепный вид на "Юта-бич". От увиденного у него перехватило дыхание. "По всему пляжу", вспоминал он во время взятого в 1991 году интервью, "были эти маленькие лодки, их были сотни, и каждая исторгала из себя по тридцать-сорок вооруженных людей. Позади них находились боевые корабли, выбрасывающие языки пламени из своих огромных орудий, там было больше боевых кораблей, чем в любом виденном мною ранее флоте". Вокруг церкви, в небольшой деревне и вокруг нее, на зеленых полях, пересекаемых живыми изгородями, все было тихо. Продолжавшиеся всю ночь отдельные перестрелки стихли с наступлением рассвета. Фон дер Хойдте не мог разглядеть ни американских ни немецких подразделений. Спустившись со шпиля, полковник завел мотоцикл и поехал в находящееся в нескольких километрах к северу поместье Брекур-Манор, где располагалась батарея из четырех обвалованных и тщательно замаскированных 105-миллиметровых орудий. Там не оказалось ни одного артиллериста: очевидно, они разбежались ночью, когда началась выброска воздушного десанта. Фон дер Хойдте понесся обратно в Карантан, где приказал своему 1-му батальону занять и удерживать Сент-Мари-дю-Мон и Брекур-Манор, и отыскать хоть кого-нибудь из артиллеристов, чтобы привести батарею в действие. Она имела отличное расположение, позволяющее обрушивать снаряды на десантные суда на "Юте" и обстреливать находящиеся в Канале боевые корабли. К тому времени, около 07.00, рота Е состояла из двух легких пулеметов, одной базуки (без боеприпасов), одного 60-миллиметрового миномета, девяти стрелков и двоих офицеров. Едва 2-й батальон вышел к группе зданий в крошечной деревушке под названием Ле Гран Шмэн, всего километрах в трех или около того от Сент-Мари-дю-Мон, как попал под плотный огонь с фронта. Колонна остановилась, Уинтерс и его люди присели передохнуть. Десять или пятнадцать минут спустя показался идущий вдоль дороги заместитель командира батальона по личному составу лейтенант Джордж Лэвенсон, ранее служивший в роте Е. "Уинтерс", сказал он, "вас вызывают вперед". Капитан Хестер и лейтенант Никсон, оба бывшие близкими друзьями Уинтерса, сообщили ему, что поблизости находится немецкая артиллерийская батарея с четырьмя 105-миллиметровыми орудиями. Она расположена в нескольких сотнях метров, за несколькими живыми изгородями и полями, на противоположной стороне большой французской усадьбы под названием Брекур-Манор. Разведка не смогла обнаружить орудия, поскольку они были окопаны среди изгородей, объединены сетью траншей и скрыты деревьями и кустарником. Там находится взвод из пятидесяти пехотинцев, обороняющий позицию (часть 1-го батальона полковника фон дер Хойдте). Орудия только что начали вести огонь, обстреливая зону высадки на "Юте", находящуюся километрах в 4 или 5 к северо-востоку. Численность личного состава 2-го батальона в этом месте составляла менее 100 человек. Зона ответственности подполковника Стрейера простиралась на все четыре стороны от Ле Гран Шмэн. Он пытался довести свой батальон до его штатной численности в 600 человек и готовился отражать контратаки. Он мог позволить себе выделить для атаки на немецкую батарею лишь одну роту. Хестер приказал Уинтерсу заняться этим. Было 08.30. Вот-вот осуществится маленькая месть Гитлеру от капитана Собела, для армии США вот-вот настанет время сторицей окупить свое обучение и вложения в снаряжение, для всех американцев – время получить вознаграждение за воспитание таких прекрасных юношей. Рота, которую создали и подготовили к этому моменту Собел, армия и страна, готовилась вступить в бой. Уинтерс мгновенно и инстинктивно включился в работу. Он приказал личному составу роты Е снять все надетое на них снаряжение, оставив лишь оружие, патроны и гранаты. Он разъяснил, что для взятия батареи будет предпринята решительная атака с фронта под огневым прикрытием с нескольких позиций, расположенных как можно ближе к орудиям. Он распорядился, чтобы два пулемета вели огонь на подавление, когда он с остальными людьми будет выдвигаться на рубеж атаки. Поле, на котором были расположены орудия, было неправильной формы, окружающая его живая изгородь имела семь резких изломов. Это давало Уинтерсу возможность нанести по немцам удар с различных направлений. Уинтерс разместил свои пулеметы (с расчетами из рядовых Джона Плеша и Уолтера Хендрикса у одного, Кливленда Петти и Джо Либготта у другого) вдоль обращенной к цели ограды с приказом прикрывать огнем. Когда Уинтерс пополз к рубежу атаки, он заметил немецкий шлем – человек двигался вдоль траншеи, пригнувшись, так что над землей была видна была лишь его голова. Уинтерс прицелился из своей М-1 и сделал два выстрела, убив "джерри". Уинтерс приказал лейтенанту Комптону взять сержантов Гварнери и Маларки, переместиться левее, переползти через открытую местность, подобраться как можно ближе к первому орудию батареи и забросать траншею гранатами. Он отправил сержантов Липтона и Рэнни вправо вдоль изгороди к находящейся там рощице с приказом открыть фланговый огонь по позициям противника. Уинтерс собирался возглавить атаку со стороны ограды. С ним были рядовые Джеральд Лоррэйн (из штабной роты полка, он был водителем джипа полковника Синка) и Попай Уинн, и капрал Джо Той. Тут окупились все прежние тренировки. "Мы сражались как команда, без звезд, действующих в одиночку", говорил Липтон. "Мы были похожи на машину. У нас не было таких, кто вскочил бы и бросился на пулемет. Мы выбили бы его или заставили отступить с помощью маневра и работы в группе, или минометным огнем. Мы были сообразительны и не проявляли показушного героизма. Мы знали, что такой героизм – это путь к тому, чтобы погибнуть, не выполнив задачу, а выполнение задачи было гораздо важнее". Когда Рэнни и Липтон прошли вдоль ограды, то обнаружили, что не могут разглядеть немецкие позиции из-за низких кустов и травы. Липтон решил взобраться на дерево, но ни одно из них не было достаточно большим, чтобы он мог вести огонь из-за ствола. У того, которое он выбрал, была очень густая кронв – ему пришлось устроиться со стороны, обращенной к немцам, будучи совершенно открытым, если кто-нибудь из них взглянет в его сторону, ненадежно балансируя на нескольких ветках. Примерно в 75 метрах он увидел порядка пятнадцати солдат противника. Одни из них находились в траншеях, другие залегли на открытом месте, ведя огонь по роте Е, слишком занятые происходящим перед ними, чтобы заметить Липтона. Липтон был вооружен карабином, который он подобрал ночью. Он выстрелил в немца, залегшего в поле. Тот, как показалось, дернул головой. Липтон выстрелил вновь. Его цель не шевельнулась. Не будучи уверенным, что карабин правильно пристрелян, Липтон прицелился в грунт возле самой его головы и вновь нажал на спуск. Фонтанчик земли взметнулся прямо там, куда он целился: теперь Липтон знал, что прицел карабина был в порядке и он убил противника первым выстрелом. Он принялся целиться и стрелять с такой быстротой, какую только позволяла его шаткая позиция. Лейтенант Комптон был вооружен пистолетом-пулеметом Томпсона, который он раздобыл ночью (он взял его у лейтенанта из роты D, сломавшего ногу при десантировании). Используя все свои спортивные навыки, он успешно переполз через открытую местность и добрался до изгороди. Гварнери и Маларки держались рядом. Немцы находились под огнем пулемета слева, Липтона и Рэнни с тыла и группы Уинтерса с фронта. Они не заметили подхода Комптона. Добравшись до изгороди, Комптон перепрыгнул через и частично сквозь нее. Он достиг полной неожиданности, весь немецкий орудийный расчет и пехота были у него на мушке. Однако когда он нажал на спуск одолженного им "Томми", ничего не произошло. Его заклинило. В этот момент Уинтерс крикнул "За мной!", и штурмовая группа, продираясь сквозь изгородь, бросилась к Комптону. Одновременно с этим в траншею рядом с Комптоном запрыгнул Гварнери. Расчет первого орудия, оказавшись атакованным с трех сторон, бежал. Пехота отступила вместе с ними, бросившись вдоль траншеи, прочь от Комптона, Гварнери и Маларки. Бойцы роты "Изи" принялись забрасывать отступающего противника гранатами. Комптон был кэтчером бейсбольной команды Калифорнийского университета. Расстояние до убегающего противника было примерно таким же, как от "дома" до второй базы. Комптон бросил свою гранату по прямой – без какого-либо превышения. Она попала немцу прямо в голову и в тот же миг взорвалась. После этого он, Маларки и Гварнери принялись закидывать гранаты в траншею по всему протяжению. К этому моменту Уинтерс и его группа уже были с ними, стреляя из винтовок, бросая гранаты и крича. Их кровь кипела, адреналин, придавал им силу Супермена. Уинн был ранен в ягодицу и упал в траншею, раз за разом повторяя: Извините, лейтенант, я облажался, я облажался, извините". В траншею влетела немецкая "колотушка"* – все бросились на землю. "Джо, берегись!" крикнул Тою Уинтерс. Он залег лицом вниз и граната упала ему прямо между ног. Той сделал кувырок с места. Взорвавшаяся "колотушка" разбила его винтовку, оторвав приклад, однако сам он остался невредим. "Если бы не Уинтерс", говорил Той в 1990 году, "нынче я бы пел сопрано". Уинтерс швырнул несколько гранат вдоль траншеи, а затем бросился вслед убегающему орудийному расчету. С ним были рядовой Лоррэйн и сержант Гварнери. Трое вражеских пехотинцев бросились бежать через поле в сторону Брекур-Манор. "Валим их!" заорал Уинтерс. Лоррэйн попал в одного из своего "Томми", Уинтерс прицелился из своей М-1, нажал на спуск и попал в затылок второму. Гварнери промазал по третьему "джерри", но Уинтерс пустил ему пулю в спину. Вслед за ним Гварнери нашпиговал раненого немца свинцом из своего "Томми". Немец продолжал орать: "Помогите! Помогите!" Уинтерс приказал Маларки прострелить ему голову. Четвертый немец выскочил из траншеи примерно в ста ярдах от изгороди. Уинтерс увидел это, залег, тщательно прицелился и застрелил его. С того момента, когда он возглавил атаку, прошло пятнадцать или двадцать секунд. "Изи" захватила первое орудие. Первая мысль Уинтерса была о том, что впереди в траншее находится множество немцев, и вскоре они будут контратаковать. Он плюхнулся на живот, сполз в траншею, перебежал в соседнюю, посмотрел вдоль нее, "и, разумеется, там было двое, устанавливающих пулемет, собираясь открыть огонь. Я сделал первый выстрел и попал пулеметчику в бедро, а еще одним поразил второго парня в плечо". Уинтерс приказал Тою и Комптону вести огонь по следующему орудию, отправил троих присматривать за захваченным орудием и еще троих прикрывать с фронта. К этому времени Липтон слез с дерева и держал путь к Уинтерсу. По дороге он задержался, чтобы присыпать ягодицу Уинна стрептоцидом** и наложить повязку. Уинн продолжал извиняться за то, что так свалял дурака. Сзади к Липтону подполз уорент-офицер Эндрю Хилл, из штаба полка. "Где штаб полка?" прокричал он. "Позади, вон там", ответил Липтон, указав назад. Хилл приподнял голову, чтобы взглянуть. Пуля ударила ему в лоб и вышла позади уха, убив его на месте. После этого все передвижения осуществлялись только по траншеям, пригнувшись – пулеметный огонь немцев стал практически непрерывным, пули буквально стригли верх бруствера. Но тут Маларки увидал одного из убитых Уинтерсом немцев, лежащего посреди поля примерно в 30 ярдах, с прицепленным к поясу черным чехлом. Маларки решил, что, должно быть, это Люгер. Он страшно хотел себе такой, так что бросился в поле, но лишь за тем, чтобы обнаружить, что это был черный кожаный чехол от прицела к немецкому орудию. Уинтерс заорал ему: "Идиот, там полно "краутников", давай живо обратно!" По-видимому, немцы решили, что Маларки был медиком, во всяком случае, пулеметчики не стреляли по нему, пока он не побежал обратно к траншее. Пули так и свистели вокруг, когда он нырнул под 105-миллиметровку. Уинтерс был у орудия, которое хотел вывести из строя, но у него не было взрывчатки. Добравшийся до него Липтон сообщил, что она есть у него в ранце, оставшемся там, откуда они начинали атаку. Уинтерс приказал ему пойти и принести ее. Время заняться вторым орудием, решил Уинтерс. Он оставил троих удерживать первое, а сам повел пятерых оставшихся в атаку вдоль траншеи, бросая перед собой гранаты и стреляя из винтовок. Они дошли до двоих "джерри" у пулемета, раненых Уинтерсом, и взяли их в плен. Расчет второго орудия отступил, "Изи" захватила его, потеряв лишь одного человека. Овладев вторым орудием и испытывая нехватку боеприпасов, Уинтерс передал четверым пулеметчикам, чтобы те выдвигались вперед. Между тем шестеро немецких солдат решили, что с них довольно: они двинулись к ним по ходу сообщения, соединяющему траншею со вторым оружием, держа руки над головами и крича: "Не делать мертвый! Не делать мертвый!" К группе присоединился рядовой Джон Д. Хол из роты А. Уинтерс приказал атаковать третье орудие. Хол пошел первым и был убит, однако орудие было захвачено. Уинтерс оставил троих удерживать его. Имея одиннадцать человек, он теперь держал под контролем три 105-миллиметровки. На позиции второго орудия Уинтерс нашел сумку с документами и картами, на которых были обозначены все артиллерийские и пулеметные позиции на полуострове Котантен. Он отправил их в штаб батальона вместе с пленными и запросом о пополнении боекомплекта и подкреплениях, поскольку "для нашего же блага нам пришлось слишком растянуться". Используя гранаты, он приступил к уничтожению оборудования артиллерийских позиций: радиостанции, телефона и дальномеров. Прибыл капитан Хестер, принесший три тротиловые шашки и несколько фосфорных зажигательных гранат. Уинтерс закинул в ствол каждого из трех орудий по тротиловой шашке вкупе с немецкой гранатой-"колотушкой". От этой комбинации казенники орудий раскрылись как полуочищенные бананы. Липтон, вернувшийся со своим комплектом подрывника, был разочарован, обнаружив, что в нем нет необходимости. Подошло подкрепление, состоящее из пяти человек во главе с лейтенантом Рональдом Спирсом из роты D. Один из них, "Расти" Хуч из роты F, приподнявшись, чтобы метнуть гранату в сторону немецких позиций, тут же получил пулеметную очередь, изрешетившую его спину и плечи. Он погиб на месте. Спирс возглавил атаку на последнее орудие, захватив и уничтожив его, потеряв при этом двух человек убитыми. После этого Уинтерс приказал отходить: рота оказалась под плотным пулеметным огнем, ведущимся из-за изгородей возле Брекур-Манор, а поскольку орудия были уничтожены, не было никакого смысла удерживать занимаемые позиции. Первыми отошли пулеметные расчеты, за ними стрелки. Уинтерс был последним. Уходя, он бросил последний взгляд на траншею. "Там был тот раненый "джерри", которого мы оставили. Он пытался установить пулемет и вновь повернуть его в нашу сторону, так что я свалил его выстрелом в голову". Было 11.30. С момента, когда Уинтерс получил приказ заняться орудиями, прошло три часа. * Немецкая граната М-24 (Stielgrenade 24). Была разработана во время Первой мировой войны и принята на вооружение в 1916 году. За характерную форму с длинной ручкой в войсках получила прозвище "толкушка для картошки" (Kartoffelstamper), причем не только у немцев, но и у англичан и американцев, которые пользовались буквальны переводом этого прозвища (potato masher). В русской языковой традицией за гранатой закрепилось прозвище "колотушка". Масса гранаты составляла 500 гр., что было на 100 граммов легче советской "лимонки" Ф-1 и американской "ананаски" Mk 2. Такой вес в сочетании с удобной рукояткой и удачным расположением центра тяжести позволяли метать ее очень далеко и точно. В среднем дальность броска составляла 35-40 метров, а отдельные хорошо подготовленные и физически крепкий пехотинцы могли метать гранату и на 60-65 метров. Разлет осколков составлял 10-15 метров в наступательном варианте и до 30 метров – в оборонительном (с надетой осколочной рубашкой). Из недостатков гранаты можно указать слабость разрывного заряда. Количество ВВ было сравнимо с прочими аналогами, однако для снаряжения "колотушки" использовалось относительно слабое смесевое ВВ, состоящее из 84% аммиачной селитры, 12% тротила и 4% древесной муки. Вдобавок такой разрывной заряд был весьма чувствителен к отсыреванию. Еще одним слабым местом гранаты был терочный запал, боявшийся сырости даже больше, чем разрывной заряд. Кроме того, при недостаточно резком выдергивании запального шнура терочный состав мог не воспламениться и граната не взрывалась (прим. перев.) ** Стрептоцид (сульфаниламид) – антибактериальный препарат широкого спектра действия. Был впервые получен в 1908 году при попытке получить хороший краситель для тканей. Получил широкое распространение в армиях союзников, поставлялся по ленд-лизу в СССР. В ходе медицинской подготовки американских солдат учили, что перед наложением повязки любую рану необходимо присыпать стрептоцидом (прим. перев.)

Имея двенадцать человек, что по численности составляет отделение (позже усиленное Спирсом и остальными), рота E уничтожила немецкую батарею, нацеленную на дамбу № 2 и "Юта-бич". Батарея была связана телефонной линией с находящимся в блиндаже у начала дамбы №2 передовым наблюдателем. Он корректировал огонь, ведущийся по высаживающимся подразделениям 4-й пехотной. Значение того, чего смогла добиться рота "Изи" невозможно точно оценить, но этим она, вне всякого сомнения, спасла множество жизней и существенно упростила (а, возможно, даже сделала возможным на том этапе) продвижение танков с берегового плацдарма вглубь территории. Было бы грубым преувеличением сказать, что рота "Изи" спасла ситуацию на "Юте", разумнее будет заключить, что она внесла существенный вклад в успех вторжения. Потери Уинтерса составили четверо убитых и двое раненых. Он и его люди уничтожили пятнадцать немцев, ранили намного больше и взяли двенадцать пленных. Короче говоря, они истребили насчитывающий пятьдесят человек взвод элитных немецких парашютистов, оборонявший орудия, и рассеяли их расчеты. В анализе, написанном в 1985 году Липтон говорил: "Это уникальный пример того, как небольшое, хорошо руководимое штурмовое подразделение может подавить и обратить в бегство гораздо более крупные силы противника, находящиеся на подготовленных оборонительных позициях. Высокий боевой дух личного состава роты Е, быстрота и смелость атаки с фронта и огонь, открытый по их позициям с нескольких различных направлений, деморализовали немцев, убедив их в том, что они находятся под ударом намного больших сил". Были и другие факторы, включая превосходную подготовку, которую прошла рота, и то, что это было их первое боевое крещение. Люди шли на риск, которого будут избегать в будущем. Липтон говорил, что, если бы он был ветераном, то никогда бы не полез на то дерево и не стал бы так выставляться. "Но в тот день нас переполнял такой огонь". "В первый раз вы ничего не понимаете", говорил Гварнери. "Я, никогда, никогда не сделал бы вновь того, что проделал тем утром". Комптон не стал бы продираться сквозь изгородь, будь он чуть опытней. "Я был уверен, что меня не убьют", говорил Липтон. "Мне казалось, что если в меня полетит пуля, она срикошетит. Или я сдвинусь". (Пол Фасселл во "Времени войны" пишет, что солдат, идущий в первый бой, думает про себя: "Это не может произойти со мной. Я слишком умен, проворен, хорошо подготовлен, красив, любим, туго зашнурован, и т.п." На смену этому приходит чувство: "Это может случиться со мной, и я должен быть более осторожен. Я могу избежать опасности, уделяя большее внимание тому, как я выбираю укрытия, окапываюсь, не демаскирую ли позицию стрельбой, нахожусь ли постоянно начеку и т.д."*) В своем анализе Уинтерс воздавал должное армии за то, что она столь хорошо подготовила его к этому моменту ("моему апогею", как он назвал его). Он все сделал правильно: разведал позиции противника, спланировал огневое прикрытие, выделил своих лучших людей (Комптона, Гварнери и Маларки в одной группе и Липтона с Рэнни в другой) для выполнения самых сложных задач и лично возглавил начавшуюся в должный момент атаку. Уинтерс считал, что если бы там командовал Собел, он бросил бы всех тринадцать человек в лобовую атаку и погиб бы вместе с большинством своих людей. Как знать, был ли он неправ относительно этого? Но тогда как знать, если бы не Собел, была бы у личного состава "Изи" дисциплина, выносливость (они были на ногах с 01.30, проведя бессонную ночь, в ушибах и ссадинах от рывков при раскрытии и жесткого приземления) или навыки владения оружием, чтобы совершить этот выдающийся ратный подвиг? Синк представил Уинтерса к награждению Почетной медалью Конгресса. Лишь один человек из дивизии мог получить эту исключительную награду за кампанию в Нормандии – в 101-й им стал подполковнику Роберт Коул, возглавивший штыковую атаку. Уинтерс получил Крест за выдающиеся заслуги. Комптона, Гварнери, Лоррейна и Тоя наградили Серебряными Звездами. Липтон, Маларки, Рэнни, Либготт, Хендрикс, Плеша, Петти и Уинн получили Бронзовые Звезды. Примерно месяц спустя или около того, Уинтерса вызвали в штаб полка. В палатке находились Синк, Стрейер и офицеры штаба. Во главе стола сидел Сэмюель Л.А. Маршалл, главный военный историк армии США. Атмосфера за столом была "наэлектризованной", вспоминал Уинтерс. "Эти выпускники Вест Пойнта готовы были убить за возможность, представившуюся мне – быть усаженными на стул напротив Маршалла". "Окей, лейтенант", сказал Маршалл, "расскажите мне, что вы делали там в "День-Д". Вы взяли ту батарею 105-миллиметровок, не так ли?" "Да, сэр, это так". "Расскажите мне, как вы сделали это". "Ну, сэр, я приказал вести огонь на подавление, под его прикрытием мы выдвинулись и захватили первое орудие. Затем вновь подавили их огнем и выдвинулись ко второму орудию, а затем к третьему и четвертому". "Хорошо. Что-нибудь еще?" "Нет, сэр. В общих чертах это все". Будучи младшим офицером, представшим перед всеми этими большими шишками, Уинтерс решил, что ему не стоит слишком уж раздувать все это. Так что он преподнес происходившие события, как будто это была обычная учебная задача. Когда Маршалл написал свою книгу, "Ночной прыжок", к досаде Уинтерса он не упомянул роту "Изи" за исключением слов о том, что: "рассредоточенный (2-й) батальон захватил немецкую батарею, ведущую огонь на большое расстояние..." При этом он дал полное описание захвата 1-м батальоном 506-го полка батареи в Холди, возле дамбы № 1. Маршалл написал, что в батальоне было 195 человек, выстроившихся цепью, чтобы взять батарею. Уинтерс прокомментировали: "Если бы в роте Е было столько народу, я, наверное, взял бы Берлин!"** Около 12.15 к ним присоединился сержант Лео Бойл. Он попал в зону высадки 82-й дивизии, заблудился, разобрался, где находится, двинулся в сторону Сент-Мари-дю-Мон и нашел свою роту. "Первым, кого я встретил, был Уинтерс. Он выглядел усталым. Я доложил ему о прибытии. Он что-то проворчал, и это все, что я получил в ответ. Я думал, что он будет несколько более рад увидеть меня, но он находился в условиях огромного стресса". Люди приветствовали друг друга, рассказывая о своих достижениях и пытаясь объединить разрозненные события в единое целое. Они были победителями: счастливые, гордые, довольные собой. Кто-то нашел в подвале немного сидра. Его пустили по кругу. Когда кувшин добрался до Уинтерса, он решил, что "чертовски хочет пить и нуждается в поднятии настроения". Он потряс своих подчиненных, сделав большой глоток. Это был первый алкоголь, который он когда-либо пробовал. "В тот момент я подумал, что он может замедлить мои мысли и реакции, но этого не случилось". О своем прибытии доложил лейтенант Уэлш. Он успел поучаствовать в ряде перестрелок вместе с кем-то из 82-й дивизии. Он засунул себе в ранец свой запасной парашют и так и таскал его в течение всей кампании в Нормандии. "Я хотел отправить его домой Китти, чтобы она сшила свадебное платье для нашего бракосочетания после войны. (Звучит оптимистично, не правда ли?)" Немецкий пулеметный огонь, ведущийся из изгородей через дорогу от Брекур-Манор, усиливался. Уинтерс приказал своим пулеметчикам вести ответный беспокоящий огонь. Маларки нашел минометный ствол, но не смог отыскать ни опорной плиты, ни сошки. Уперев ствол в землю, он выпустил по поместью дюжину мин. К нему присоединился Гварнери, работая из второго миномета. Позже они обнаружили, что все их мины попали в цель. "Такого рода мастерству невозможно научить", отмечал Уинтерс. "Это – от бога". К моменту, когда у Маларки закончились мины, ствол его миномета практически полностью ушел в землю. Старый француз-фермер принес лопату, чтобы помочь ему выкопать его. Ближе к полудню к Ле Гран Шмэн начала подходить пехота из 4-й дивизии: Уэлш вспоминал, "какие были лица у первых пехотинцев, прибывших с плацдарма, когда они выблевывали кишки от вида исковерканных и изрешеченных тел убитых парашютистов и немцев". Из роты Е к этому времени вместе собралось примерно пятьдесят человек. О судьбе лейтенанта Михэна ничего не было известно, однако Уинтерс уже фактически стал командиром роты. К ним подтянулся лейтенант Никсон в сопровождении четырех танков "Шерман". Он сказал Уинтерсу, чтобы тот показал танкистам позиции противника. Рота Е должна будет действовать в качестве пехотного прикрытия танков во время атаки. Уинтерс вскарабкался на крышу моторного отсека головного танка и сказал командиру: "Я хочу, чтобы вы расстреляли эти живые изгороди: там, там, вон там, и напротив поместья. Вычистите все, что там осталось". Танки с ревом двинулись вперед. Для танкистов, впервые оказавшихся в бою, это был первый шанс открыть огонь по противнику. У них был полный боекомплект: к пулеметам .50 и .30 калибров и к 75-миллиметровым орудиям. "Они просто разнесли эти изгороди в пух и прах", вспоминал Уэлш. "Мы думали, что они так никогда и не перестанут стрелять". К середине дня Брекур-Манор был взят. Из дома вышло семейство де Валлавиелей: полковник де Валлавиель, ветеран Первой мировой войны в сопровождении супруги и двух сыновей-подростков, Луи и Мишеля. Мишель подошел к выходу во внутренний двор с поднятыми над головой руками, с ним было несколько немецких солдат, оставшихся в поместье, чтобы сдаться. Американский парашютист выстрелил Мишелю в спину, то ли приняв его за немца, то ли решив, что это коллаборационист. Он выжил, хотя на его излечение в госпитале (он был первым французом, эвакуированным с "Юты" в Англию) ушло шесть месяцев. Несмотря на этот несчастный случай, братья близко сдружились со многими из роты Е. Мишель стал мэром Сент-Мари-дю-Мон, основателем и строителем музея на "Юта-бич". К концу дня немцы отошли из Сент-Мари-дю-Мон и в него вошли "Изи" и остальная часть 2-го батальона. Затем они прошли пару километров на юго-юго-запад до состоящей из шести домов деревни Куловилль, где находился КП 2-го батальона Стрейера. Уинтерс разместил измотанный личный состав, выставив посты. Люди принялись ужинать сухим пайком. Уинтерс в одиночку отправился осмотреть местность вокруг деревни. Он услышал, как какое-то подразделение движется по мощеной булыжником дороге. Звук подбитых гвоздями ботинок подсказывал ему, что это были "краутники". Он бросился в канаву: мимо промаршировало целое отделение немцев. Он мог чувствовать их характерный запах. Это была комбинация пропитанной потом кожи и табака. Слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно, подумал Уинтерс. Лейтенант Уэлш вспоминал, как он шел между спящими людьми, размышляя о том, что "весь прошедший день они повсюду видели и ощущали смерть, но даже не подумали примерить это понятие на себя. Они прибыли сюда не затем, чтобы бояться. И не затем, чтобы умереть. Они прибыли, чтобы победить". Перед сном Липтон вспомнил дискуссию, которую вел с сержантом Мюрреем перед выброской, обсуждая, каким будет бой, и что они будут делать в различных ситуациях. Он засыпал, чувствуя "радость и удовлетворение от того, что день прошел так хорошо". Готовясь отправиться на боковую, Уинтерс слышал, как "немцы палят из автоматов, судя по отсутствию урона, наверное, в воздух, и орут, как кучка пьяных подростков на вечеринке", которая, по-видимому, у них и происходила. Перед тем как лечь спать, писал позднее Уинтерс в своем дневнике, "я не забыл преклонить колени и возблагодарить господа за то, что он помог мне пережить этот день, и попросить его помочь мне в день "Д плюс один". И еще он дал себе зарок: если он переживет войну, то найдет ферму где-нибудь в глуши и проведет остаток жизни на ней, в мире и спокойствии. * Paul Fussell, Wartime (New York: Oxford University Press, 1989), 282 ** S.L.A. Marshall, "Night Drop: The American Airborne Invasion of Normandy" (Boston: Little, Brown, 1962), 281-86С. Маршалл подвергся существенной критике за ошибки в его работе, особенно со стороны бывших там парашютистов. Я весьма сочувствую ему: точно описать сражение, о котором имеются противоречивые свидетельства от участников и очевидцев – непростая задача. Военные историки прилагают к этому все возможные усилия.
6. "ВПЕРЕД!" Карантан 7 июня – 12 июля 1944 На рассвете 7 июня капитан Хестер пришел повидать Уинтерса и передать сообщение. "Уинтерс", сказал он, "после всего, что выпало вчера на вашу долю, мне чертовски не хотелось бы взваливать это на вас, но в штабе хотят, чтобы рота Е возглавила колонну, выдвигающуюся к Вьервиллю". Батальон выполнил задачи, поставленные на "День-Д", 4-я дивизия благополучно высадилась, дамбы были захвачены. Его дальнейшей задачей было продвижение в сторону Карантана, лежащего на другой стороны реки Дув, на соединение с американскими войсками, двигающимися на запад от "Омаха-бич". Маршрут проходил от Куловилля через Вьервилль, Сен-Ком-дю-Мон, а затем через реку в Карантан. 2-му батальону удалось очистить Вьервилль, а затем продвинуться до Анговилль-О-Плен, "Изи" теперь находилась в резерве. Остаток дня прошел в отражении контратак подразделений 6-го парашютного полка полковника фон дер Хойдте. На следующий день 1-й батальон 506-го полка взял Сен-Ком-дю-Мон, находящийся примерно в трех километрах к северу от Карантана, на последней возвышенности перед долиной реки Дув и лежащим за ней Карантаном. Полковник Синк разместил свой КП в Анговилль-О-Плен, а рота "Изи" занималась обороной штаба полка. Эту задачу она выполняла в течение следующих трех суток. "Изи" использовала это время, чтобы перевести дух и нарастить силы. Люди прибывали непрерывным потоком, собираясь со всех концов Котантенского полуострова. Им все еще было тяжело заснуть из-за огня снайперов, внезапных контратак, артиллерийского и минометного огня. Проблемой было захоронение трупов людей и животных, поскольку тела начинали раздуваться и испускать зловоние. Появилась и еще одна проблема, которая будет преследовать десантников до следующего года. В каждой освобожденной деревне во Франции, а позже в Бельгии, Голландии, Германии, и Австрии, было полно вина, коньяка, бренди и иных прекрасных напитков в количествах и качестве, ранее неведомых обычному солдату. В Сен-Ком-дю-Монт рядовой Шифти Пауэрс с приятелем нашли винный магазин. Они взломали его и принялись пробовать содержимое бутылок, "чтобы найти что-нибудь, что нам понравится". Они взяли по бутылке каждый и вышли обратно, чтобы спокойно выпить. "Как раз в это время объявился снайпер, пытающийся пристрелить нас, он пытался достать кого-нибудь из нас на рикошете, а мы слушали, как пули свистят и щелкают вокруг, и находили в этом своеобразное удовольствие". Лейтенант Уэлш нашел бочонок коньяка, "и я думаю, что он попытался выпить его весь в одиночку", вспоминал Уинтерс. "Был момент, когда я разговаривал с Гарри, а позднее понял, что он не слышал ни слова из того, что я сказал, и вовсе не потому что у него был плохо со слухом. В течение нескольких дней мы уладили эту проблему". Однако, она так и не уладилась. Вокруг было уж очень много выпивки, а молодые воины испытывали слишком большое напряжение, чтобы все решилось так просто. 10 июня рядовой Олтон Мор попросил Маларки присоединиться к нему в вылазке в Сент-Мер-Эглиз, чтобы обшарить ранцы, которые он видел там, сваленными в кучу. Мор был крепким парнем, по типажу напоминающим Джона Уэйна, сыном хозяина салуна в Каспере, Вайоминг. Он женился на своей школьной подружке, и их первенец родился, когда он был в Англии. Маларки согласился отправиться с ним, но когда они пришли на место, он почувствовал себя в некотором замешательстве, поняв, что все эти ранцы были собраны с мертвых бойцов. Тем не менее, он присоединился к Мору, вытряхивая содержимое ранцев и собирая шоколадные батончики, туалетные принадлежности, пайки и деньги. Внезапно Олтон упал на колени и почти неслышным шепотом произнес: "Пошли-ка к чертовой матери отсюда". Заглянув через плечо, Маларки увидел, что Мор смотрит на лежащие перед ним вязаные детские ботиночки. Бросив все собранное, они вернулись в Сен-Ком-дю-Мон, решив в будущем быть более почтительными к своим павшим товарищам. С мертвыми немцами все было совсем по-другому. Всякий раз, едва наступало затишье, начиналась охота за сувенирами. Среди наиболее предпочтительных были Люгеры, а также часы кинжалы, флаги, всякие предметы со свастикой. Когда на четвертый день после "Дня-Д" Род Строль, наконец, нашел роту, к нему подбежал увидавший его Либготт. "Эй, Строль, Строль, погляди-ка, что у меня". Он достал кольцо, срезанное с пальца немца, которого он заколол штыком. К этому времени 29-я дивизия, подходящая с запада от "Омаха-бич", взяла Исиньи, находящийся в 12 километрах от Карантана. Через Карантан с населением около 4000 человек проходило шоссе, идущее из Шербура в Кан и Сен-Ло, а также железная дорога Париж-Шербур. Немецкий 6-й парашютный полк, не сумевший удержать высоты на севере, теперь оборонял Карантан. У полковника фон дер Хойдте был приказ фельдмаршала Эрвина Роммеля: "Защищать Карантан до последнего человека".* 10 июня части 29-й дивизии соединились со 101-й к северо-востоку от Карантана. Это обезопасило береговой плацдарм, однако его невозможно было расширять вглубь страны, пока немцы не будут выбиты из Карантана. Продвижение было мучительно медленным ввиду трех основных причин: отсутствия достаточного количества бронетехники и артиллерии, умелых и решительных действий обороняющихся и живых изгородей. Достигающие шести, а то и более футов в высоту, с узкими, больше похожими на траншеи проходами между ними, столь прочные, что могли остановить танк, эти изгороди превращались в мощные вражеские позиции. И их было чертовски много. Можно было, приложив массу усилий, взять одну изгородь, и тут же обнаружить следующую, в пятидесяти метрах за ней, а то и ближе. Это было едва ли не самое худшее место для наступления пехоты, какое только можно себе представить. Столь же плохое, как город, который нужно брать дом за домом и комнату за комнатой, как система траншей времен Первой мировой войны. Но это необходимо быть сделать. VII корпус генерала Коллинза должен был развивать наступление на север, в направлении Шербура (самый крупный порт в Нормандии и основная стратегическая цель операции) и на запад, к побережью (чтобы перерезать линии снабжения находящихся на полуострове Котантен немцев). Однако успехи были весьма ограничены, и нельзя было ожидать сколь-нибудь серьезного прогресса, пока не будет преодолено узкое место в Карантане. Эта задача выпала 101-й дивизии. Генерал Тейлор решил атаковать одновременно с трех направлений. 327-й планерный полк пойдет с севера, 501-й с северо-востока, в то время как 506-й предпримет ночной марш, обойдя почти окруженный Карантан с юго-запада. Начало скоординированной атаки было запланировано на рассвете, в 05.00 12 июня. Капитан Собел позаботился о том, чтобы рота "Изи" провела в общей сложности несколько месяцев, тренируясь по ночам. Форсированные марши по пересеченной местности, через лес, ночное ориентирование по компасу, решение всех мыслимых задач по передвижению и управлению подразделением в ночное время. Личный состав совершенно свободно действовал ночью, более того, некоторые из них настаивали, что в темноте видят даже лучше, чем при дневном свете. По словам Уинтерса (на тот момент еще официально не являвшимся командиром роты – Михэн все еще числился пропавшим без вести, а не погибшим), если уж кто не мог действовать ночью, так это офицеры штаба полка. Они "лажали" на учебных задачах и не проводили в поле ночь за ночью, как это делали бойцы и младшие офицеры линейных подразделений. Это обнаружилось ночью "Дня-Д". Уинтерс рассказывал: "Они были теми, у кого были постоянные проблемы с ориентированием и поиском объектов. Они с большим трудом преодолевали живые изгороди. В то же время младшие офицеры и солдаты, не испытывая особых проблем, находили свой путь и обнаруживали объекты совершенно самостоятельно, безо всяких карт". Этот порок вновь проявился во время ночного марша 11-12 июня. Рота F шла в голове, рота Е следом. Они выдвинулись в сторону Карантана по мосту через болото, а затем свернули через поля на запад, к железной дороге. Это был трудный путь, проходящий через болотистую местность и живые изгороди. Роты постоянно теряли контакт между собой. Рота F натыкалась на сложный участок, преодолевала его, а потом брала быстрый темп и отрывалась, не учитывая, что следующим за ней подразделениям придется преодолевать то же самое "бутылочное горло". Штаб полка принялся отдавать приказы об изменении разграничительных линий между 1-м и 2-м батальонами. Ротам надлежало остановиться, окопаться, установить пулеметы и ожидать приказов о возобновлении движения. Маршрут, которым следовал 2-й батальон, был местом тяжелых боев. Местность была усыпана неясно различимыми в темноте телами американцев и немцев, оружием и снаряжением. Выйдя к реке Дув и направляясь к железнодорожным путям, "Изи" потеряла контакт с ротой F. "Я знал, что на незнакомой местности мы не сможем самостоятельно найти дорогу к нашему объекту", вспоминал Липтон, "а также что мы растянулись, оказавшись совершенно беззащитными". Уинтерс попытался связаться по радио с батальоном. Радисты вели переговоры, приглушив голос. Откуда-то слева открыл огонь немецкий MG 42 (лучший пулемет в мире), выпустивший несколько коротких очередей. Липтон переместился к своему пулеметчику и прошептал ему, чтобы тот установил свой пулемет, направив его в сторону огневой точки противника. Когда Липтон тихо двинулся прочь, чтобы указать позиции остальной части своего взвода, по его словам: "Я едва не выпрыгнул прочь из кожи, когда услышал, как этот парень зарядил свое оружие. Звук дважды передернутого затвора заряжаемого легкого пулемета тихой ночью можно услышать за полмили. Все наши попытки подобраться к немцам тихо и использовать элемент неожиданности пошли прахом". Но дальнейшей реакции со стороны противника не последовало, и Липтон вздохнул с облегчением. Контакт был восстановлен. "Изи" продолжила движение. На дороге, по которой они шли, лежал мертвый немец, его правая рука торчала вверх. Все переступали через труп, пока до него не добрался рядовой Уэйн "Скинни" Сиск. Он потянулся и пожал торчащую руку, одновременно наступив на его вздувшийся живот. "Буэ-э" "Извини, приятель", прошептал Сиск и пошел дальше. Тропа резко поворачивала направо. Карсон вспоминал, что: "Там был немец с винтовкой, нацеленной прямо на нас. Он, должно быть, перепугал добрую половину роты. Я замер: "Какого черта он не стреляет и не покончит со всем этим?" Но он был мертв и окоченел в таком виде, похожий на статую". "Изи" добралась до железной дороги и вновь заняла оборону. Прошла весть, что следует ждать атаки немецких танков. Липтон посадил Типпера с его базукой на берегу, на позиции, не имеющей путей отхода, поставив его в ситуацию "сделай или сдохни". "Типпер", прошептал Липтон, "мы полагаемся на тебя. Не промахнись". "Ну уж нет". Вскоре у Типпера появилась проблема. Его помощник, рядовой Джо Рамирес, выглядел ужасно нервным. "У нас все будет в порядке, Джо", сказал ему Типпер. "Просто проверь, чтобы у нас было наготове два выстрела к базуке, и мы не теряли на их подготовку ни секунды лишнего времени". Рамирес отошел назад и вернулся, неся два выстрела, но споткнулся и рухнул наземь. К ужасу Типпера он сказал, что вытащил шпильки (без предохранительной чеки находящаяся в боевом положении ракета к базуке могла взорваться при падении с высоты в два-три фута). "Вставь шпильки обратно", прошептал Типпер. "Я скажу, когда их надо будет вынуть". "Я не знаю, где они", ответил Рамирес, держа выстрелы в вытянутых руках, подальше от себя. "Я их выкинул". "Господи всемогущий! Так найди же их!". У Рамиреса ничего не вышло. Типпер встал на карачки, чтобы помочь в поисках. Наконец они нашли шпильки. Руки Рамиреса тряслись, когда Типпер аккуратно вставлял их обратно. "Когда мы разрядили их", рассказывал Типпер, "Джо успокоился и перестал трястись. И тут заколотило меня". Никакой атаки так и не последовало. Так случилось потому, что полковник фон дер Хойдте, испытывая нехватку боеприпасов после шести суток тяжелых боев и отсутствия снабжения, отвел большую часть своих сил из Карантана. Он оставил там одну роту, которая должна будет максимально долго удерживать город, пока он пополняет боекомплект и готовится контратаковать с юго-запада. У находящейся в Карантане роты из пятидесяти человек была пулеметная позиция, позволяющая вести огонь вдоль идущей на юго-запад дороги и 80-миллиметровые минометы, нацеленные на жизненно важный Т-образный перекресток на окраине города. "Изи" вновь начала движение, направляясь на северо-восток. К 05.30 2-й батальон 506-го полка находился на исходных позициях для атаки на Карантан. Целью был Т-образный перекресток, обороняемый ротой 6-го парашютного полка. Последняя сотня метров дороги, ведущей к этому перекрестку, была прямой и шла слегка под уклон. С обеих сторон были неглубокие канавы. Рота F будет на левом фланге, рота E пойдет прямо по дороге, а рота D останется в резерве. Согласно приказу они должны будут войти в Карантан и соединиться с 327-м полком, подходящим с севера. Вокруг было тихо, не было ни малейшего движения. Лейтенант Лэвенсон, ранее служивший в роте Е и ставший теперь батальонным офицером по личному составу, отошел в поле погадить. Его белая задница была хорошо видна в предрассветных сумерках. Немецкий снайпер сделал единственный выстрел, поразивший Лэвенсона прямо в ягодицу. (Его эвакуировали в Англию, а позже отправили обратно в Штаты, но везший его самолет потерпел катастрофу посреди Атлантики.) К этому времени Уинтерс пришел в бешенство. Полку потребовалась целая ночь, чтобы вывести людей на позиции. Стоять, продолжить движение, стоять, продолжить движение, и так столько раз, что личный состав выдохся. "Такого не должно было быть", говорил Уинтерс: "В этом не было ничего такого уж сложного. А мы убили целую ночь, чтобы просто выйти на позиции". На разведку не осталось времени – "Изи" понятия не имела, что находится перед ней. Не было ни какой-либо артподготовки, ни авиаудара. * Rapport and Northwood, Rendezvous with Destiny, 166.

Поступил приказ: атака начнется 06.00. Уинтерс расположил свой бывший 1-й взвод, которым теперь командовал лейтенант Уэлш, на левой стороне дороги, непосредственно перед тем местом, где она делала изгиб и далее шла прямо. 2-й взвод находился справа, а 3-й в резерве. Люди залегли в канавах вдоль дороги, ожидая приказа. Немцы не обнаруживали своих позиций. Все было тихо. В 06.00 Уинтерс приказал: "Вперед!". Уэлш вскочил и бросился бежать по дороге в направлении Т-образного перекрестка, до которого оставалось около 50 метров, его взвод последовал за ним. Немецкий пулемет открыл огонь прямо вдоль дороги. Он находился на прекрасной позиции и это был отличный момент, чтобы уничтожить всю роту. Под огнем взвод разделился. Боец, шедший седьмым после Уэлша, остался в канаве. А вместе с ним и остальная часть взвода, почти тридцать человек. Они лежали ничком в канавах по обе стороны дороги, пытаясь как можно сильнее вжаться в землю. Уинтерс выскочил на середину дороги и возбужденно заорал: "Вперед! Вперед!" Это ни к чему не привело, люди остались на месте, уткнувшись лицами в землю. Уинтерс слышал, как подполковник Стрейер, лейтенанты Хестер и Никсон, и другие офицеры штаба батальона кричат ему сзади: "Заставь их двигаться, Уинтерс, заставь их двигаться!" Уинтерс сбросил снаряжение, схватил свою М-1 и перебежал на левую сторону, "крича как безумный: "Вперед!" Он принялся пинать людей в задницы. Перебежав на другую сторону, он повторил приказ, продолжая отвешивать пинки. "Я был одержим", вспоминал Уинтерс. "Таким меня еще никто не видел". Он перебежал на другую сторону, пулеметные пули свистели вокруг. В его голове крутилось: "Боже, ты благословил мою жизнь. Я прямо как заколдованный". Он был охвачен отчаянием. Его лучший друг, Гарри Уэлш, был впереди, пытаясь справиться с этим пулеметом. Если я ничего не сделаю, подумал Уинтерс, он погибнет. В этом нет никаких сомнений. Но люди не двигались, а лишь испуганно смотрели на него. Уинтерс вспоминал: "Никогда не забуду удивления и страха на лицах тех, кто смотрел на меня". Казалось, немецкий пулемет был нацелен прямо на него, представлявшего собой явную цель. "Пули свистели повсюду и рикошетили от дороги вокруг меня". "Все замерли", вспоминал Строль. "Никто не мог пошевелиться. А Уинтерс встал посреди дороги и заорал: "Давайте! Вперед! Ну же!" Это сделало свое дело. До сих пор никто в роте не видел, чтобы Уинтерс кричал. "Это было настолько нехарактерно для него", рассказывал Строль, "что мы бросились вперед, все как один". Как сказал Уинтерс: "Тут дала себя знать дисциплина. Люди получили команду, и пошли вперед". Пробегая мимо Уинтерса, сержант Тэлберт спросил: "В каком направлении двигаться на перекрестке?" "Поворачивайте направо", приказал Уинтерс. (В 1981 Тэлберт написал Уинтерсу: "Никогда не забуду, как вы стояли посреди той дороги. Вы наполнили меня воодушевлением. Все наши парни чувствовали то же самое".) Тем временем Уэлш подавил пулемет. "Мы были совершенно одни", вспоминал он, "и я не мог понять, где, черт возьми, все остальные". Отвлекшись на бегающего взад-вперед Уинтерса, пулеметчик потерял из виду Уэлша и его шестерых человек. Уэлш швырнул несколько гранат, сопроводив из очередями из своего карабина. Его люди сделали то же самое. Пулемет замолчал.* Остальная часть роты "Изи" бегом выдвинулась на перекресток и захватила его. Уинтерс отправил 1-й взвод налево, а 2-й направо, зачищать здания: человек,шедший первым, бросал гранаты в окна, в то время как второй стоял наготове у двери. Сразу после взрыва он пинком распахивал дверь, выискивая и добивая уцелевших. Типпер и Либготт чистили дом. Едва Типпер вошел в дверь, "меня ударил локомотив, швырнув вглубь дома. Я ничего не слышал, не чувствовал боли, лишь как-то нетвердо держался на ногах, опираясь на мою М-1". Немецкий арьергард ввел в действие заранее пристрелянные минометы. Либготт схватил Типпера и помог ему сесть, после чего позвал медика и попытался уверить Типпера, что с ним все будет в порядке. Подошел Уэлш и вколол Типперу морфий. Тот уверял его, что может двигаться. Его слова были полной бессмыслицей: он был серьезно ранен в голову, а обе ноги были перебиты. Уэлш и Либготт наполовину вытянули его на улицу, где "помню, как я лежал у стенки, а по всей улице гремели взрывы и осколки впивались в стену над моей головой". Уэлш отправил Типпера в медпункт, развернутый в сарае, примерно в двух десятках метров позади них. Минометный обстрел продолжался, равно как и огонь снайперов. Липтон довел свой 3-й взвод до перекрестка и рванул направо. На улице прогремело несколько взрывов. Он прижался к стене и крикнул своим людям следовать за ним. Минометная мина разорвалась метрах в двух перед ним, осколки попали ему в левую щеку, правое запястье и правую ногу возле промежности. Его винтовка загремела по мостовой. Он упал наземь, коснулся левой рукой щеки и нащупал большую дыру, однако наибольшее беспокойство вызывала правая рука, поскольку кровь из нее лилась толчками. Сержант Тэлберт подскочил к нему и наложил на руку жгут. Лишь тогда Липтон ощутил боль в промежности. Он сунул левую руку вниз, и она покрылась кровью. "Тэлберт, возможно, у меня очень плохое ранение", сказал он. Тэлберт взял нож, разрезал штанину вдоль, взглянул и ответил: "У тебя все в порядке". "Какое это было облегчение", вспоминал Липтон. Два осколка вошли в верхнюю часть его бедра, "не задев ничего важного". Тэлберт взвалил Липтона на плечо и отнес его в медпункт. Медики вкололи Липтону морфий и перевязали его. Маларки вспоминал, что "во время этого жуткого шквала огня я услышал, как кто-то читает "Богородице дево, радуйся". Я поднял глаза и увидел святого отца Джона Мэлони, идущего посреди улицы с четками в руках, чтобы дать последнее успокоение и отпустить грехи умирающим, лежащим на перекрестке". (Мэлони был награжден крестом за выдающиеся заслуги.) В Уинтерса попала срикошетировавшая пуля, которая пробила ботинок и вошла ему в ногу. Он оставался в строю еще некоторое время, чтобы проверить наличие боеприпасов и обсудить с Уэлшем (который попытался было вынуть пулю с помощью ножа, но потом бросил это занятие) обустройство оборонительных позиций на случай контратаки. К 07.00 подразделение закрепилось на своем участке. Тем временем рота F соединилась с 327-м полком. Карантан был захвачен. Подполковник Стрейер вступил в город, где встретился с командиром 3-го батальона 327-го. Они зашли в винный магазин и откупорили бутылку, чтобы выпить за победу. Уинтерс отправился в батальонный медпункт. Там уже было десять человек из его роты, которым оказывали первую помощь. Доктор поковырялся в ноге Уинтерса пинцетом, вытащил пулю, очистил рану, присыпал ее стрептоцидом и забинтовал. Уинтерс обошел раненых. Одним из них был рядовой Альберт Блай. "Как дела, Блай? Что с тобой?" "Я не вижу, сэр. Я ничего не вижу". "Успокойся, расслабься. Ты получил обратный билет, скоро мы отправим тебя отсюда. Ты отправишься обратно в Англию. Все будет хорошо. Расслабься", сказал ему Уинтерс и двинулся дальше. Блай принялся подыматься. "Успокойся", сказал ему Уинтерс. "Не шевелись". "Я вижу, я вижу, сэр! Я вас вижу!" Блай встал и отправился обратно в роту. "Никогда не видел ничего подобного", рассказывал Уинтерс. "Он был настолько напуган, что для него померк белый свет. Жуть. Этот малый совершенно ничего не видел. Все, в чем он нуждался, это чтобы кто-нибудь немного поговорил с ним и успокоил его". Немцы, несомненно, должны будут контратаковать. И они, совершенно точно, пойдут с юго-запада, вдоль дороги, по которой "Изи" вошла в город. Направление подхода диктовали условия местности: с того направления в сторону Карантана языком тянулась возвышенность. К северу, за железной дорогой, все было затоплено, такая же ситуация была и к югу от дороги. Генерал Тейлор решил продвинуться на несколько километров к западу и занять оборонительные позиции на возвышенности. Уинтерс получил приказ. "Изи" должна будет находиться на правом фланге, рядом с железнодорожными путями. Он проверил наличие боеприпасов. Лео Бойл с кем-то еще из 1-го взвода нашли и "освободили"** фермерскую двухколесную тележку, загрузили ее боеприпасами и прикатили в находящийся на краю города сарай, служивший медпунктом. Едва Бойл собрался катить ее дальше вперед, как услышал крик: "Танк противника!" "Я осторожно выглянул из дверного проема и в нескольких ярдах за изгородью увидел неясные очертания танковой башни. Прежде чем я успел отреагировать, пуля из танкового пулемета пробила мне левую ногу выше колена и швырнула наземь". Бойла погрузили на грузовик, возвращающийся на "Юта-бич", чтобы эвакуировать в Англию. По дороге "мы встретили капитана Собела, который на джипе вез припасы на передовую". Выстрел из базуки заставил танк отступить. Уинтерс собрал роту, и они двинулись вдоль путей на юго-запад. Рота прошла 3 километра, не встретив сопротивления. Уинтерс приказал занять оборону за одной из живых изгородей. Немцы были прямо перед ними, за следующей изгородью, и вели беспокоящий огонь. Стоило кому-нибудь пошевелиться, как огонь становился прицельным. Когда начало смеркаться, рота пополнила запасы пищи и боеприпасов, и принялась устраиваться на ночь. Уинтерс получил из батальона приказ атаковать в 05.30, с первыми лучами солнца. Примерно в 00.30 13 июня немцы выслали патруль в промежуток между изгородями. Не бесшумно движущуюся разведгруппу, а пару отделений, по-видимому, пьяных, палящих из автоматов и орущих ругательства. "Это чертовски напугало нас", вспоминал Уинтерс, "в этом не было никакого смысла". Он опасался ночной атаки, но очень скоро немцы просто взяли и отошли. Гордон со своим пулеметом, Сиск и Гат были на аванпосту, на правом фланге, возле самых железнодорожных путей. Гордон был "встревожен и довольно-таки напуган", поскольку у них было плохое укрытие, и он ощущал себя "практически голым". Сержант Тэлберт проверяя личный состав, решил, что они расположены слишком открыто, и отвел их обратно, на основные позиции. Сержант Тэлберт всю ночь перемещался взад-вперед по позициям, меняя людей тут и там, чтобы они могли перехватить хоть несколько минут сна. Он приказал стрелкам примкнуть штыки. Ночь была прохладной, поэтому Тэлберт взял немецкую плащ-палатку и надел ее. Около 03.00 он пихнул стволом своего револьвера рядового Джорджа Смита, чтобы поднять того на службу. Смит находился в почти коматозном состоянии. Когда он, наконец, проснулся, то в бледном лунном свете увидел нависшую над ним фигуру в немецком пончо, подталкивающую его пистолетом. Смит подскочил, схватил свою винтовку с примкнутым штыком и бросился на Тэлберта. Тот попытался остановить его, крича: "Смит, не надо, это я, Таб!" Но Смит продолжал делать выпады, пока наконец ему не удалось воткнуть штык в грудь Тэлберта. К счастью, он миновал легкие и сердце, но Тэлберт выбыл из строя. Его оттащили назад и отправили в находящийся в трех километрах медпункт. К 05.30 рота Уинтерса была готова атаковать. В тот самый момент, когда он отдал приказ выдвигаться, полковник фон дер Хойдте поднял свой 6-й парашютный полк в контратаку. Обе стороны разразились артиллерийским, минометным, пулеметным и ружейным огнем, паля из всего, что у них было. Воцарился полнейший беспорядок. Огонь противника, уставшие до смерти люди, давно израсходовавшие весь свой адреналин, Тейлор, призывающий поторопиться, крики людей. В одном месте произошла перестрелка между "Изи" и еще одной ротой из 101-й. На левом фланге несколько прибывших на подмогу "Шерманов" открыли огонь по своим подразделениям. Хаос Оказавшись под плотным огнем, рота F, находящаяся на левом фланге "Изи", остановилась и отступила. (Ее командир был немедленно отстранен полковником Стрейером.) Из-за этого правый фланг роты D оказался оголен и она также отступила. Оставшаяся в одиночестве "Изи" была изолирована, ее правый фланг упирался в железную дорогу, а левый повис в воздухе. "Изи" положилась на свое оружие. Гордон пристроил свой пулемет на створке ведущих в поле ворот (он потерял треногу в "День-Д"), и зажал гашетку. В десяти метрах перед ним взорвалась минометная мина. Гордон упал с осколками в плече и ноге. Эта же мина ранила Рода Строля. Тем не менее, они остались в строю, продолжая вести огонь. Уинтерс, Комптон, Уэлш и остальные офицеры носились взад-вперед вдоль линии обороны, подбадривая людей, уясняя положение дел и удостоверяясь, что делается все возможное, чтобы остановить немцев. На левом фланге "Изи" сквозь изгородь начал проламываться немецкий танк – как раз там, где должна была находиться рота F. Уэлш приказал рядовому Джону Макграту взять базуку и идти с ним. Они выскочили на открытое место, присели, зарядили базуку, и Уэлш приказал Макграту стрелять. Ракета попала в башню, но отрикошетила. Танк развернул свою 88-миллиметровую пушку в сторону Уэлша и Макграта, и выстрелил. Снаряд просвистел у них над головами, пройдя на несколько футов выше. Стрелок танка не мог достаточно склонить орудие, потому что механик-водитель наехал на изгородь, чтобы проломить ее. Уэлш принялся перезаряжать базуку. Макграт повторял раз за разом: "Лейтенант, вы же меня угробите, вы же меня угробите". Однако он остался на месте и аккуратно прицелился в танк, находящийся в верхней точке подъема. В момент выстрела огромная машина с торчащим ввысь орудием как раз собиралась перевалиться вперед, проломившись сквозь изгородь. Он попал как раз туда куда хотел: в слабо бронированное брюхо танка, и тот взорвался, выбросив огромное облако пламени, и загорелся. Это был переломный момент боя. Механики-водители немецких танков, выстроившихся позади того, что подбил Макграт, дали задний ход и начали отступать. Тем временем командование батальона остановило отступление рот D и F, объединило их и продвинуло примерно на 150 метров вперед, отчасти ликвидировав разрыв на левом фланге. Тем не менее, немцы продвигались. Они попробовали обойти с фланга по дальней (северной) стороне железнодорожных путей. Немного постреляв из миномета, Уинтерсу удалось остановить эту попытку. "Изи" держалась. Рота потеряла десятерых 12 июня при взятии Карантана, и еще девятерых 13 июня, обороняя его. Гордон оставил позицию в поисках Уинтерса. Осколок пробил его голень, войдя с одной стороны и выйдя с другой, кровь текла и из осколочного ранения на его плече. Но его беспокоило не это, а фурункул, образовавшийся на ноге чуть выше ботинка. Боль была нестерпимой. Он сказал Уинтерсу, что ему надо вскрыть фурункул. Уинтерс сказал, чтобы тот ковылял в медпункт. Медик бросил взгляд на этого человека, истекающего кровью из ноги и плеча, выглядящего, как любой другой, не спавший трое суток и только что вышедший из ожесточенного боя, и спросил: "Очень больно?" "Ну, да", ответил Гордон, "но дело не в этом. Моя проблема – этот фурункул. Вскройте его". Медик вскрыл фурункул, а затем осмотрел остальные раны. Он сказал, что с плечом все будет в порядке, "но ранение в ногу тяжелое". Входное и выходное отверстия закрылись и нога Гордона начала синеть. "У тебя могут быть действительно большие проблемы с этим", сказал медик. "Тебя надо эвакуировать". "Ни за что", запротестовал Гордон. "Я не доложил лейтенанту Уинтерсу". "Я передам ему, не беспокойся об этом". После этого Гордон, наконец, согласился на эвакуацию. В 16.30 на подмогу к "Изи" прибыли шестьдесят танков 2-й бронетанковой дивизии и свежая пехота из 29-й дивизии. Уинтерс вспоминал: "Как прекрасно было видеть эти танки, обрушившие на немцев огонь своих пулеметов .50 калибра, и прямо от наших позиций пошедшие бороздить занятые немцами изгороди, и этих свежих пехотинцев, идущих вперед вместе с танками". "О, какой погром они учинили!" говорил Уэлш, восторженно потирая руки, вспоминая этот момент сорок семь лет спустя. * В 1990 Уинтерс написал: "Позже, когда мы с майором Хестером вспоминали этот случай, он сделал замечание, заставившее меня гордиться действиями роты Е в тот день. Будучи оперативным офицером, Хестер имел возможность наблюдать за действиями другой роты, оказавшейся в подобной ситуации, застигнутой пулеметным огнем. Она не смогла двинуться с места и понесла большие потери. С другой стороны, рота Е пошла вперед и пулемет не смог причинить ей вреда". ** Сленговый термин, распространенный среди военнослужащих союзников, означающий заимствование для своих нужд инвентаря, предметов обихода, продуктов и т.п. у местных жителей (прим. перев.)

В 23.00 "Изи" и остальную часть 506-го полка вывели в Карантан, в резерв дивизии. Офицеры определили личный состав на постой в уцелевших зданиях. Уинтерс нашел опустевшую гостиницу и разместился в ней. Прежде чем отойти ко сну, офицеры проверили личный состав. Вернувшись после обхода в отель, Уэлш сел на ступеньки и заснул прямо там. Уинтерс спал на простынях. Это был сон, который он никогда не забудет. На следующий день, 14 июня, открылись парикмахерские, и люди выстроились в очереди на стрижку (они брали еду, выпивку и т.п. в брошенных магазинах и домах, однако платили за услуги). Уинтерс отправился в медпункт, чтобы уделить внимание ране на ноге, следующие пять дней он расслаблялся. Именно в этот период он оставил в дневнике записи о происшедшем с ним в "День-Д", приведенные в предыдущей главе. Ротой командовал Уэлш. Полковник Синк зашел, чтобы поблагодарить Уинтерса за проделанную "Изи" 13 июня работу, когда она держала правый фланг и предотвратила прорыв немцев, который, вполне вероятно, мог оказаться решающим в битве за Карантан. Синк также сказал, что представил Уинтерса к Почетной медали Конгресса за действия в Брекур-Манор в "День-Д". Уинтерс подумал, что это очень здорово, но больше беспокоился, как там относительно наград для его людей. Что касается боев в Карантане, полковник Синк сказал репортеру Уолтеру Маккаллуму из Вашингтон Стар: "Под личным руководством лейтенанта Уинтерса была удержана ключевая позиция, а противник был отброшен назад минометным и пулеметным огнем. Там он проявил себя превосходным солдатом. Его личная храбрость и боевые навыки помогли занять решающую позицию, когда дело было действительно жарким".*  Рота заняла оборонительные позиции к югу от Карантана. На второй день этого сидения в неподвижности кто-то прошел вдоль изгороди, спрашивая Дона Маларки и Скипа Мака. Это был Фриц Нилэнд. Он нашел Мака и о чем-то переговорил с ним, а потом встретился с Маларки, но у него оставалось время лишь попрощаться: он летел домой. Через несколько минут после отъезда Нилэнда, Мак подошел к Маларки. "Его озорная ирландская улыбка сменилась хмурым взглядом". Он поинтересовался, рассказал ли Нилэнд Маларки, почему он отправился домой? "Нет". Тогда Мак рассказал. Днем раньше Нилэнд отправился в расположение 82-й дивизии, чтобы повидать своего брата Боба. Того, который рассказывал Маларки в Лондоне, что, если он захочет стать героем, немцы быстро позаботятся об этом, что привело Маларки к заключению, что Боб Нилэнд потерял самообладание. Там Фриц Нилэнд узнал, что его брат погиб в "День-Д". Взвод Боба был окружен, и он взялся за пулемет, подавляя немцев огнем, пока взвод не прорвался через окружение. Он израсходовал несколько коробок патронов, прежде чем был убит. Затем Фриц Нилэнд проехал до позиций 4-й пехотной дивизии, чтобы увидеть второго брата, который был командиром взвода. Он также был убит в "День-Д" на "Юта-бич". К тому времени, когда Фриц вернулся в роту "Изи", его уже разыскивал отец Фрэнсис Сэмпсон с сообщением о том, что его третий брат, служивший пилотом в Бирме, погиб на той же неделе. Фриц остался единственным сыном в семье, и армейское руководство хотело как можно скорее убрать его из зоны боевых действий. Мать Фрица получила все три телеграммы из военного ведомства в один день. Отец Сэмпсон сопроводил Фрица на "Юту", где его ждал самолет до Лондона – первый этап на пути обратно в Штаты. Рота окапывалась. Ни одна из сторон не предпринимала атак к югу от Карантана, однако с того момента, как обе стороны начали получать подкрепления в артиллерии и ином тяжелом вооружении – американцы с пляжа, а немцы из глубины территории – интенсивность огня была потрясающей. Сидя в своих окопах, личный состав "Изи" не высовывался наружу, будучи готовым отразить любую атаку пехоты, однако стараясь не попадаться на глаза в дневное время. Лейтенант Никсон, офицер разведки батальона, хотел узнать численность немецкой пехоты, находящейся перед позициями "Изи". Уинтерс прошелся по позициям в поисках добровольцев, готовых ровно в полдень отправиться на вылазку. Никто не отозвался. Тогда он сказал Гварнери, что назначает его старшим патруля. Никсон проинструктировал Гварнери, дав ему карту, на которой были отмечены все живые изгороди и находящаяся почти в километре группа зданий фермы, где, похоже, размещался немецкий командный пункт. Гварнери отправился вместе с рядовыми Блаем, Джозефом Лесневски из Эри, Пенсильвания, и еще двумя. Укрываясь за живыми изгородями, они двинулись вперед. Блай шел в голове. Он дошел до последней изгороди, ведущей к ферме, и тут немецкий снайпер пустил ему пулю в шею. "Валим ко всем чертям отсюда!" заорал Гварнери. Когда патруль начал отходить, немцы открыли по нему огонь из автоматов. Когда они вернулись к позициям "Изи", пулеметы роты открыли ответный огонь. Позже Маларки возглавил еще один патруль в новой попытке получить информацию о противнике. На этом выходе рядовой Шихи, шедший в голове, подобрался к изгороди. Маларки присоединился к нему, однако на подходе он наступил на ветку, сломав ее. В то же мгновение над изгородью появилась немецкая каска. Шихи разрядил свой "Томми" прямо в лицо немцу. Увидев, что немцев много, Маларки приказал патрулю отходить бегом. Робу Бэйну, несшему рацию, было тяжело угнаться за ними. После того, как они благополучно вернулись назад, Бэйн так прокомментировал это: "Несомненно, патрули штука необходимая, но как по мне, это хороший способ оказаться с отстреленной задницей". Следующий день прошел относительно тихо. На поле позади позиций роты пасся тучный нормандский скот. Окоп рядового Вудро Роббинса, пулеметчика из 1-го отделения, находился примерно в 15 футах от ячейки Кристенсена. "Эй, Крис", позвал он, "давай-ка добудем немного мяса с этого поля!" Кристенсену не хотелось вылезать из окопа, однако, когда Роббинс подполз к корове и пристрелил ее, к нему присоединился Билл Хауэлл. Они разделали животину и вернулись с задней четвертью туши. Роббинс нарезал стейков на все отделение. Они пожарили мясо на разведенных в окопах кострах. Той же ночью Роббинс и Хауэлл подвесили остатки туши на дереве позади позиций. Они завернули ее в плащ-палатки – отделению понравилась идея в течение нескольких дней питаться говядиной вместо сухих пайков. На что они не рассчитывали, так это на то, что от непрерывного огня артиллерии повсюду будут летать осколки. Мясо оказалось нашпиговано ими. Во время следующих трапез личный состав отделений постоянно ранил десна кусками металла. 23 июня. Снайпер выстрелил в Кристенсена с расстояния 600 метров. Крис бросился за изгородь и крикнул Роббинсу, чтобы тот обработал место, откуда прилетела пуля. Роббинс выпустил пятьдесят патронов по дальним деревьям. "Я слышал нервное ворчание людей на позициях", вспоминал Кристенсен. "Напряжение нарастало всегда, когда посреди полной тишины пулемет давал такую длинную очередь". Издалека послышались звуки минометного огня: вумп, вумп, вумп, вумп. "Этот рвущий нервы звук означал, что в нашем направлении летит четыре минометных мины. Жуткая тревога ожидания. Непередаваемая. Подавляющая. Затем "бабах" – первая из них разорвалась не более чем в семи футах перед стволами Роббинса и Хауэлла". Хауэлл выскочил из своей ячейки и бросился к окопу Кристенсена, когда вторая мина взорвалась почти в том же месте, что и первая, "настолько близко, что можно было почувствовать запах сгоревшей взрывчатки". Хауэлл спрыгнул в окоп Кристенсена. "Я оказался согнут пополам и не мог пошевелиться", рассказывал Крис, "из-за согнутого, стесненного положения мне было трудно дышать, однако я истерически расхохотался, увидав глаза Хауэлла, огромные, как чайные чашки. При каждом разрыве он бормотал что-то вроде: "Христа ради, ой, боже мой!" Из-за давления, оказываемого на меня этим довольно-таки крупным парнем, я внезапно оказался в состоянии паники: я начал задыхаться". К счастью, обстрел прекратился. После двух недель, проведенных на оборонительных позициях, личный состав "Изи" вонял. Они не имели возможности принять ванну или душ, или побриться. У многих началась дизентерия. Все они пропитались потом. Их волосы спутались от грязи и пыли, усугубленных повышенным потоотделением, вызванным постоянно носимыми шлемами и имеющей противохимическую пропитку формой, которую они не снимали с 6 июня. Они были похожи на Вилли и Джо с карикатур Билла Молдина**. 29 июня на смену 101-й подошли подразделения 83-й пехотной дивизии. "Они выглядели такими чистенькими", вспоминал Кристенсен, "с полным комплектом людей в каждом подразделении. Даже краска на их шлемах выглядела, как будто их только что распаковали. Вид расхристанной, разномастной толпы, которую мы собой являли, был для них настоящим шоком". Для "Изи" отвод с линии фронта хотя бы на несколько дней был подлинным избавлением. Мысли о том, чтобы проспать целую ночь, не будучи потревоженным стрельбой или отправленным в патруль, съесть что-нибудь горячее, спать на сухом, и, превыше всего, принять душ, были неописуемы. "Изи" десантировалась в Нормандию 6 июня, имея 139 офицеров и солдат. 29 июня "Изи" была отведена с передовой, имея в строю 74 солдата и офицера. (В этой кампании среди всех полков 506-й понес самые тяжелые потери, в общей сложности 983 человека, то есть примерно 50 процентов). В "Изи" погибли лейтенанты Томас Михэн и Роберт Мэтьюс; сержанты Уильям Эванс, Элмер Мюррей, Мюррей Роберт, Ричард Оуэн и Карл Риггс; капралы Джерри Венцель, Ральф Вимер, и Хермин Коллинз; рядовые Серхио Мойя, Джон Миллер, Джеральд Снайдер, Уильям Макгонигэл, Эрнест Оутс, Элмер Телстэд, Джордж Эллиот и Томас Уоррен. Для 101-й боевые действия в Карантане стали последними в нормандской кампании. Дивизия постепенно выводилась в полевой лагерь, расположенный к северу от "Юта-бич" с радио, телефонами, информационными стендами, нарядами, чисткой оружия, построениями на плацу и графиком учебных занятий. Это компенсировалось наличием душевых с горячей водой и почти неограниченных возможностей что-нибудь стырить. В роте "Изи" мастером-вором стал рядовой Алтон Мор. Он нашел способ пробраться на главный склад, находящийся рядом с "Ютой". Из своего первого набега он вернулся, таща две картонные коробки консервов: одну с фруктовым ассорти, другую с ананасами. "Это было самое вкусное, что мы ели в своей жизни", вспоминал Гарри Уэлш, "и никогда в жизни мне не было так хреново. Мы не привыкли к такой еде". После этого Мор своими ежедневными экспедициями продолжал разнообразить их рацион. К ним зашел генерал Тейлор, чтобы поблагодарить личный состав роты за то, как они держались, будучи на правом фланге в Карантане. Парни полюбопытствовали, что там по поводу данных перед "Днем-Д" обещаний: "Дайте мне три дня и ночи упорного боя, а потом свободны". На церемонии награждения появился генерал Омар Брэдли. Стоя на поставленной посреди поля небольшой трибуне, он назвал одиннадцать человек, награжденных Крестами за выдающиеся заслуги, включая генерала Тейлора, отца Мэлони, и лейтенанта Уинтерса, зачитав их наградные листы. "Это был момент гордости", рассказывал Уинтерс. Он вспоминал, что после церемонии Брэдли приказал отставить строй и собраться вокруг него. "Тут есть какие-нибудь репортеры или корреспонденты?" спросил он. "Если есть, я не хочу, чтобы вы записывали это". "Вот что я хочу сказать", продолжил он, "дела идут очень хорошо, и в данный момент, насколько я могу видеть, существует вероятность, что мы сможем оказаться в Берлине к Рождеству". Уинтерс подумал: о боже, это может случиться до Рождества. Позволь мне оказаться дома на Рождество. 1 июля Уинтерс получил весть о его производстве в капитаны. 10 июля рота выдвинулась на "Юта-бич" для погрузки и отправки в Англию. "От вида этого пляжа", вспоминал Уинтерс, "с простирающейся во всех направлениях насколько хватало глаз армадой судов с реющими над ними американскими флагами, у меня на несколько секунд подкосились ноги и на глаза навернулись слезы". Рядовой Мор совершил последний набег на один из огромных складов. Он пролез на площадку с техникой и спер мотоцикл с коляской. Он спрятал его за дюной, а потом спросил капитана Уинтерса, можно ли будет погрузить его на десантный корабль и отправить в Англию. "Как хочешь", ответил Уинтерс. На следующий день, когда рота поднималась по аппарели огромного танкодесантного корабля, Мор повел мотоцикл по внутренней стороне дюны. Он договорился с Маларки, что тот даст ему сигнал о том, что все на борту и настало время выдвигаться. Маларки предупредил моряков. В должный момент, стоя на аппарели, он подал сигнал, и Мор с ревом перевалил через дюну и вкатился внутрь корабля. На борту корабля капитан спросил Уэлша: "Лейтенант, что предпочитают ваши люди: цыпленка или стейк? Мороженое? Яйца?" Следуя в конвое, корабль прибыл в Саутгемптон ночью 12 июля. На следующее утро личный состав отправился на поезде (кроме поехавших на мотоцикле Мора и Маларки) в Олдборн. "Было так здорово вернуться обратно", вспоминал Уинтерс. "Все были так рады видеть нас. Мы были почти как дома". * Вашингтон Стар, 25 июня 1944. ** Билл Молдин (настоящее имя Уильям Генри "Билл" Молдин) – художник-карикатурист армейской газеты "Звезды и Полосы" (Stars and Stripes), прославившийся среди американских военнослужащих всех рангов серией комиксов, неизменными персонажами которых была парочка незадачливых солдат: Вилли и Джо (прим. перев)
7. "ЗАЛЕЧИВАЕМЫЕ РАНЫ И ОТМЕНЕННЫЕ ЗАДАНИЯ" Олдборн 13 июля – 16 сентября 1944. "Это был единственный раз из всех, что я видел, когда армия делала что-либо правильно", говорил Гордон Карсон. "Они посадили нас на корабли, доставившие нас в Саутгемптон, привезли в Олдборн, дали нам по два полных комплекта новенькой формы, выдали все причитающееся жалование – по 150 долларов, а то и больше, и предоставили семидневное увольнение. И в семь или восемь утра мы были на пути в Лондон". От недели, проведенной в Лондоне, у парней из "Изи" мало что осталось в памяти. Американские парашютисты были первыми солдатами, вернувшимися в Англию из Нормандии. Газеты были переполнены описаниями их деяний. Все в городе хотели поставить им еду или выпивку – по крайней мере, в первый день или около того. Однако наши молодые герои переусердствовали. Они слишком много пили, перебили слишком много стекол, переломали слишком много стульев и затеяли слишком много драк с не парашютистами. Это была одна из самых диких недель в истории Лондона. Одна газета сравнила нанесенный ущерб с "Блицем"*. Ходила шутка, что расквартированные в Лондоне военные полицейские достойны награждения Президентской благодарностью подразделению** за "действия, превышающие представления о служебном долге" в течение той недели, что 101-я провела в городе. В Лондон поехали не все. Гарри Уэлш отправился в Ирландию, повидать родственников. Уинтерс остался в Олдборне, чтобы предаться отдыху, размышлениям, и написать письма родителям погибших и раненых. Гордон и Липтон, оправившись от ран, поехали в Шотландию, посмотреть тамошние достопримечательности. В госпитале эвакуированному из Нормандии Гордону сделали пересадку кожи, а потом загипсовали ногу от бедра до кончиков пальцев. В своей палате он был единственным раненым в бою; все остальные были больны, либо пострадали в результате несчастных случаев, произошедших в Англии. Таким образом, он "оказался объектом величайшего уважения; они трепетали передо мной". В палату трижды приходили офицеры, чтобы прикрепить "Пурпурное Сердце" на его подушку. "Я скромно опускал глаза и бормотал слова благодарности группке собравшихся поглазеть на героя". После чего он прятал медаль и ждал следующего раза. После восьми недель, проведенных в госпитале он вернулся в роту Е. (Политикой воздушно-десантных частей было возвращать выздоровевших в свои роты; в пехоте же, когда раненый становился годен к несению службы, его направляли туда, где возникала необходимость. Первое, по мнению всех парашютистов, являлось одной из самых мудрых вещей предпринятых в десанте, в то время как второе, по всеобщему мнению, было одной из самых дурацких вещей, сделанных армией.) Сержант Тэлберт вернулся в "Изи" одновременно с Гордоном. Поскольку его рана была нанесена штыком рядового Смита, а не немца, его лишили права на получение "Пурпурного Сердца". Гордон сказал, чтобы тот не волновался – он сможет поправить это, расставшись с одной из своих лишних ленточек. 3-й взвод собрался и провел для Тэлберта соответствующую церемонию. Гордон и Роджерс написали стихотворение, призванное увековечить Тэлберта, Смита, "и вставший промеж них штык". Называлось оно "Ночь Штыка"; к счастью для потомков, эта поэма не дошла до наших дней (или, по крайней мере, авторы не решились предоставить ее мне для включения в эту книгу). Возмущенный Тэлберт заявил: "Я мог бы шесть раз пристрелить этого мелкого ублюдка, пока он тянулся ко мне штыком, но решил, что в данный момент у нас нет лишних людей". Некоторых раненых беспокоила перспектива на всю жизнь остаться инвалидами. Маларки понял это, когда сидел с Доном Муном в столовой, а мимо них проходил Липтон. "Привет, калека!" поприветствовал его Маларки. Липтон развернулся, схватил обоих за глотки, сдернул со стульев и заявил, что наваляет им: хоть поодиночке, хоть обоим сразу. Они побледнели и ответили, что лишь пошутили, не имея в виду ничего такого. Позже Липтон вернулся и, краснея, извинился за то, что вышел из себя – он боялся, что поврежденная рука останется такой навсегда, и это не позволит ему играть в футбол в колледже. В основе "выпуска пара" в Лондоне и жалких попыток Гордона шутить лежало то, с чем пришлось столкнуться этим людям и предчувствие того, с чем им еще предстоит столкнуться. В первую ночь после возвращения из Нормандии сержант Мартин обошел казармы 1-го взвода – половина людей, живших там с сентября 1943 до мая 1944, пропала. Он сказал Гварнери: "Господи Иисусе, Билл, от нашей казармы осталось лишь половина, а мы еще даже толком не начали воевать. Шансов выбраться из всего этого у нас как у китайцев***". "Если мы потеряли полказармы в этой единственной чертовой мелкой заварушке в Нормандии", ответил Гварнери, "домой мы не вернемся, даже не надейся". Они отправились на побывку в Шотландию, где сделали себе татуировки, решив что, черт возьми, "потеряв столько народу в одной-единственной операции, и имея всю войну впереди, почему бы и нет?" Рядовой Дэвид Кенион Вебстер в день "Д" прыгал в составе штабной роты 2-го батальона, несколько дней спустя был ранен, эвакуирован в Англию, и прибыл в Олдборн до возвращения остальных. Он укрылся в тени барака Красного Креста, когда "поредевшая, изможденная колонна выживших прибыла в расположение", надеясь, что никто не взглянет ему в лицо и не спросит: "Где, черт возьми, ты был, Вебстер, когда краутники контратаковали ту сторону Карентана, рота F сдала позиции, и фланг роты Е оказался открыт?" Невзирая на замешательство, Вебстер был очень рад, что его друзья возвращаются. "Ты знаешь всех в батальоне", писал он. "Если не по имени, то в лицо, и чувствуешь себя членом большой семьи. С этими людьми ты близок так, как ни с кем из гражданских". Он подал рапорт о переводе обратно, в роту Е, поскольку в штабной роте большую часть времени был подносчиком боеприпасов и за все время в Нормандии лишь единожды стрелял из своего пулемета. "Я жаждал действия. Я хотел закончить войну, я хотел сражаться как стрелок в линейной роте". Его назначили в 1-й взвод. Свою жизненную позицию Вебстер изложил в письме родителям: "Я живу на время, взятое взаймы. Не думаю, что переживу следующий прыжок. Если я не вернусь, попытайтесь не воспринимать это слишком тяжело. Мне жаль, что я не смог убедить вас относиться к смерти с той обыденностью, с какой мы делаем это здесь. В пылу битвы вы ожидаете потерь, вы предполагаете, что кто-то будет убит, и вас не удивляет, когда друг получает пулеметную очередь в лицо. Вы должны продвигаться дальше. Это не похоже на гражданскую жизнь, где внезапная смерть так неожиданна". Когда его мать написала, выражая чрезвычайную озабоченность таким подходом (и свое беспокойство о его младшем брате, только что вступившем в ряды десантников), ответ Вебстера был резок: "Ты предпочитаешь, чтобы чей-то другой сын умирал в грязи? Ты хочешь, чтобы мы выиграли войну, но, похоже, не хочешь, чтобы твои сыновья участвовали в настоящем кровопролитии. Это странная и противоречивая позиция". "Кто-то должен идти и убивать врагов. Кто-то должен оказаться в пехоте и парашютно-десантных подразделениях. Если бы вся страна приняла твою позицию, никто бы не сражался, все сидели бы в штабе. И что бы это была за страна?" Липтон чувствовал, что, "когда люди оказываются в бою, ими овладевает неизбежность. Они находятся там и ничего не могут сделать, чтобы изменить это, так что они принимают это. Они быстро черствеют, становясь безразличными к виду смерти, трупов, разрушений, убийства и опасности. Вражеские трупы и раненые не оказывают на них никакого влияния. Свои раненые и тела убитых товарищей производят лишь краткое впечатление, в котором проскальзывает мимолетное чувство торжества или удовлетворения, что это случилось не с ними. ("Слава богу, это был он, а не я – ощущение, характерное для многих побывавших в бою солдат при виде павших товарищей; позже это может перерасти в чувство вины). Еще есть работа, которую нужно доделать, война, которую надо выиграть, и они думают лишь об этом". Вернувшись с фронта, оказавшись в лагере на отдыхе, продолжал Липтон, "они начинают думать. Они вспоминают, как были ранены или убиты их друзья. Они вспоминают моменты, когда находились в нескольких дюймах или секундах от своей собственной смерти. Они находятся вдали от поля боя, смерть и разрушение больше не являются неизбежными – война может закончиться, а задания могут быть отменены. При размышлении об этом людей начинает беспокоить возвращение туда. Однако, как только они возвращаются в бой, эти сомнения и той нервозность исчезают. Возвращаются черствость, хладнокровие и спокойствие. Вновь появляется работа, которую необходимо сделать, возникает былая уверенность, возвращается боевое возбуждение, стремление превозмочь и победить охватывает вновь". Если это кажется идеализированным, ничего не поделаешь. Это – то, как сражались в этой войне Липтон и многие другие в "Изи", в десанте и во всей американской армии – да и, в общем-то, в немецкой и Красной армиях тоже. Но умозаключения Липтона ни в коем случае не относятся ко всем солдатам. Во Второй Мировой войне сражались миллионы людей. Никто не может говорить от имени всех них. Однако понимание Липтоном сути эмоционального состояния солдата является руководством к пониманию того, как переносят войну. Вернувшись из Нормандии, многие в "Изи" были опьянены борьбой с немцами и полностью уверены, что союзники выиграют войну. "Я надеюсь вскоре вернуться", писал Вебстер своим родителям, "поскольку я задолжал немцам немного пуль и столько гранат, сколько смогу бросить". Немцы резали глотки запутавшимся в стропах парашютистам, кололи их штыками, раздевали, стреляли в них, уничтожили пункт медицинской помощи. Из-за этих злодеяний, "мы не собираемся проявлять к ним милосердие". И в результате, "увидев тот береговой плацдарм, захватывающую дух панораму военной мощи, я знаю, что мы не можем проиграть. Что касается парашютистов, они жаждут крови. Я надеюсь вернуться в бой и убивать". Были произведены повышения. Уэлша и Комптона произвели из вторых в первые лейтенанты. Полку требовались младшие офицеры для возмещения потерь: Уинтерс рекомендовал к боевому производству сержанта Джеймса Дила, который в Нормандии исполнял обязанности Первого сержанта роты. Полковник Синк одобрил это, так что Дил стал 2-м лейтенантом и был переведен в другую роту 506-го. Уинтерс двинул вверх Липтона, поставив его на должность Первого сержанта. Лео Бойл стал штаб-сержантом в штабе роты. Билл Гварнери также стал штаб-сержантом. Дон Маларки, Уоррен Мак, Пол Роджерс и Майк Рэнни скакнули из рядовых в сержанты (Рэнни был сержантом, но был разжалован в рядовые первого класса во время мятежа против Собела). Пэт Кристенсен, Уолтер Гордон, Джон Плеша и Лэвон Риз были произведены из рядовых в капралы. Вебстер был честолюбивым романистом, страстным почитателем лучших образцов английской литературы, человеком из Гарварда, боевым ветераном, восхвалявшим и проклинавшим армию на основании собственных наблюдений и глубокого понимания. Его длинные письма домой содержат характеристики некоторых людей из роты "Изи" после ее боевого крещения. Рядовой Рой Кобб, который был ранен в самолете Гарри Уэлша над Нормандией и поэтому не прыгал, "был старым солдатом, имеющим около девяти лет службы за плечами. Его многогранная и красочная военная карьера к этому времени включала: 1. Высадку в Африке в рядах 1-й Бронетанковой дивизии; 2. Тягостный период, когда он заболел гепатитом и был эвакуирован в Америку на эсминце после того, как их транспорт был торпедирован; 3. Несколько месяцев обучения в парашютной школе; 4. Столь вовремя полученное ранение в ногу осколком зенитного снаряда над Нормандией. Высокий, худощавый, томимый жаждой, и неизменно добродушный". Первое отделение 1-го взвода "возглавил малыш Джонни Мартин, превосходный солдат, первоклассный сачок и очень сообразительный, способный справиться с любой проблемой, возникни она в бою или гарнизонной жизни. У них всегда были снаряжение, еда и хорошие условия проживания". Командиром второго отделения был "Бык" Рэндлмен, который постоянно ныл, но при этом "мог вдруг превратиться в строгого строевика, как я однажды прочувствовал на себе, когда он отправил меня к Первому сержанту за то, что я посмеялся над ним, когда он приказал мне снять шерстяную шапку в столовой. "Бык" слыл примерным сержантом среди офицеров, осуждавших легкомысленную позицию сержанта Мартина". Командиром отделения Вебстера был сержант Роберт Рэдер. "Мне кажется, Рэдер не сачковал ни разу в жизни, он был идеальным гарнизонным солдатом: тем, кто знает все строевые команды и гордится четким исполнением приемов с оружием, нетерпим к людям, записанным в книгу заболевших, и ускользает от "ночных проблем"****. Помощники командиров отделений, капралы Уильям Дукемен, Пэт Кристенсен и Дон Хублер, "обычно предоставляли заниматься делом "бак-сержантам"*****. Дукемен обладал совершенно фантастической способностью избегать "ночных проблем" и отправляться в Лондон каждые выходные". Кристенсен был помощником Рэндлмена, что Вебстер считал "простецким делом", поскольку Рэндлмен, как и Рэдер, был исключительно добросовестным. Кристенсен был "среднего роста и атлетического телосложения, с вьющимися золотыми волосами – единственным "очаровательным мальчиком" в роте Е. Хублер был его противоположностью во всех отношениях. Из всех встреченных мною людей он был единственным, кому на самом деле нравилось сражаться: он получал удовольствие от войны. Беспечный "золотозубый****** парень", вызывался добровольцем на любые вылазки в бою и все легкие работы в гарнизоне. Он был одним из лучших и самых любимых солдат в роте". По мнению Вебстера (а он, будучи в штабной секции роты, знал многих) члены 1-го взвода роты Е "были моложе и интеллигентнее, чем личный состав остальных рот. Впервые за все проведенное в армии время, к своему восхищению, он встретил людей, говорящих о поступлении в колледж после войны, таких как капрал Дукемен и сержанты Мак, Карсон и Маларки. Все они были теми, кого Вебстер называл "нижними чинами новой армии". Им в среднем было по двадцати одному году. Они не знали уставы наизусть от корки до корки, их не интересовала "Книга, управляющая жизнями всего личного состава регулярной армии". Они вращались в обществе себе подобных, они не служили в Панаме на Гавайях или Филиппинах. "Они были солдатами с гражданки. Они были теми, кто спас Америку". Также Вебстер был впечатлен некоторыми офицерами. Он описывал Уинтерса как "крупного, очень атлетичного человека, верящего в гимнастику в гарнизоне и агрессивность в бою". Уэлш теперь был заместителем Уинтерса, Вебстер описал его как "маленького, темноволосого, ленивого и сообразительного, единственного офицера во 2-м батальоне, который мог интересно и информативно провести лекцию о текущих событиях". По его мнению, всеобщим фаворитом был командир 2-го взвода, лейтенант Комптон, дружелюбный и приветливый человек. Он убедил группу, собирающуюся в колледж, что единственное место, куда стоит пойти учиться, это UCLA*******. Первый взвод возглавлял лейтенант Томас Пикок, прибывший вместе с пополнением. Вебстер писал, что "он всегда подчинялся приказам, без вопросов, возражений и раздумий". По мнению Вебстера, Пикока "высоко оценивали вышестоящие офицеры, и от всей души недолюбливал личный состав. Он тоже был уставником". Когда взвод вернулся в Олдборн с десятичасового марша по пересеченной местности, Пикок заставил личный состав играть в бейсбол, потому что это значилось у него по распорядку. "Пикок верил в параграфы, он был на своем месте в Нормандии в качестве батальонного офицера-снабженца, но когда он оказался командиром взвода, его личный состав не мог даже смотреть на него". Помощником Пикока был лейтенант Боб Брюэр. Очень молодой, превосходный спортсмен, Вебстер охарактеризовал его как "ребенка-переростка". Летом 1944 года рота "Изи" была превосходно расквартирована. Для офицеров был выделен прекрасный кирпичный дом возле деревенской лужайки, позади него находились конюшни, которые были вычищены и использовались личным составом. Каждая из конюшен состояла из нескольких разделенных перегородками стойл, превращенных в кубрики, в каждом из которых поселилось по четыре человека, наслаждаясь комфортом, темнотой и приватностью. Там они могли спрятаться – так делали многие, когда вновь стали проводиться ночные учения. Так что Уинтерсу пришлось взять в привычку проверять кубрики, чтобы убедиться, что никто не спрятался, забравшись под койку, или стоя за висящей на крючках одеждой. Помимо мест для укрытия и маскировки в каждом кубрике была печка, большая, толстая, звуконепроницаемая дверь и высокий потолок. Размеры кубриков позволяли развесить форму и баулы, и еще оставалось место, чтобы сыграть в покер или кости. * "Блиц" (также "Лондонский блиц", "Большой блиц") – бомбардировки Лондона немецкой авиацией в ходе Битвы за Британию. Продолжались в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года. В ходе этих бомбардировок наносились удары и по другим крупным городам, военным и промышленным объектам. Однако началом операции именно массированные бомбардировки Лондона, продолжавшиеся в течение 57 ночей подряд. К маю 1941 года жертвами бомбардировок стали более 40000 мирных жителей. Почти половину из них составляли лондонцы. Бомбардировки Лондона сопровождались сильными разрушениями и пожарами. С лица земли были стерты целые кварталы, уничтожены исторические памятники. Больше всего пострадал восток британской столицы Ист-Энд, где были расположены заводы и доки. В Берлине рассчитывали, что нанося удар по небогатому пролетарскому кварталу, удастся внести раскол в английское общество (прим. перев.) ** Президентская благодарность подразделению (Presidential Unit Citation – PUC) – награда, присваиваемая Президентом США подразделению за исключительный героизм, проявленный в ходе боевых действий в период, начиная с 7 декабря 1941 года (дата нападения на Перл-Харбор и вступления США во Вторую Мировую войну) (прим. перев.) *** "Шанс китайца" (Chinaman's chance) – американское идиоматическое выражение, означающее минимальные, призрачные шансы на успех. Берет свое начало с середины XIX века, когда большое количество китайских рабочих было вывезено в США на строительство Первой Трансконтинентальной железной дороги. Их использовали на самых опасных работах. В частности, при проведении взрывных работ, они занимались закладкой зарядов, что было крайне опасным делом, поскольку в качестве ВВ использовался нитроглицерин (флегматизированный нитроглицерин, более известный как динамит, тогда еще не был изобретен). При этом китайцам платили вполовину меньше, чем мексиканцам, с них брали более высокие налоги, а шансы на получение американского гражданства для них также были весьма призрачны (прим. перев.) **** "Night problem" – американское сленговое выражение, обозначающее тактические занятия, проводимые в ночное время ***** Buck Sergeant, сержант категории Е-5 (Sergeant, SGT), самое младшее из сержантских званий в Армии США (прим. перев.) ****** "Gold-toothed" – американское идиоматическое выражение, обозначающее человека, ведущего легкий, "шиковый" образ жизни, зачастую не чурающегося криминала. Традиция берет свое начало с середины XIX века от черных рабов, получивших свободу и считавших, что теперь они должны показать всем окружающим свой новый статус и "благосостояние", заключавшееся в том, какое количество золотых зубов они в состоянии купить. В дальнейшем, в основном в Новом Орлеане, эта мода распространилась среди игроков, бутлегеров, музыкантов и прочих, желающих показать, что они больше "не желают трудиться на белых". К 20-30 годам ХХ века это стало отличительной чертой представителей криминального мира: сутенеров, гангстеров, а в 60-70-е – и наркоторговцев (прим. перев.) ******* UCLA (University of California, Los Angeles) – Калифорнийский университет Лос-Анджелеса (прим. перев.)

В качестве развлечения бойцы слушали радио AFN*. Оно вещало с 07.00 до 23.00, передавая мешанину из шоу Боба Хоупа, ежечасовых выпусков новостей Би-Би-Си и свинговой музыки. Люди предпочитали его передачам Би-Би-Си, даже при том, что им приходилось мириться с призывами штаба союзнических войск в Европе поддерживать чистоту, правильно отдавать честь и постоянно повторяющимися пропагандистскими проповедями воздерживаться от драк: "Помните, парни, если вы ищете драки, дождитесь встречи с немцами!" Когда им не нравились мелодия, передаваемые AFN, они могли переключиться на немецкое радио и слушать Аксис Салли** и лорда Хау-хау***. Эти пропагандисты ставили записи популярных мелодий, перемежая их сообщениями, которые были настолько топорны, что неизменно вызывали смех. Помимо радио дважды в неделю показывали кино, обычно ковбойские триллеры, редко когда свежие. Иногда в расположение со своим шоу прибывала USO****, но обычно все большие звезды застревали в Лондоне. Глен Миллер был исключением. Для Маларки "великая сенсация того лета" случилась 25 июля, когда он оказался одним из шести человек из роты, получивших билеты на концерт, который Миллер и его оркестр Военно-воздушных сил давали в Ньюбери. Сорок семь лет спустя Маларки смог вспомнить программу: Миллер начал с "Серенады лунного света" (по мнению Маларки, это была самая заставляющая задуматься песня из всех, когда-либо написанных), за ней последовала "В настроении". По выходным, если они не выходили в район сосредоточения или не поднимались по тревоге, люди отправлялись в увольнения. Маларки и Мор вскакивали на мотоцикл и отправлялись на южное побережье – в Брайтон, Борнмут или Саутгемптон загорать и купаться. После возвращения из одной такой поездки они получили сообщение от капитана Собела. Он хотел, чтобы Маларки и Мор знали – он в курсе, что у них есть мотоцикл, и что он краденый, но он не собирается что-либо предпринимать по этому поводу, за исключением того, что собирается конфисковать его, когда рота вновь отправится в бой. Маларки решил, что такое относительно разумное отношение Собела было результатом его нежелания конфликтовать с капитаном Уинтерсом. Что было отнюдь не так приятно, как условия расквартирования, радиопередачи или выходные, так это возобновление тренировок. "У меня сложилось впечатление, что нас решили наказать за то, что мы побывали в Нормандии", писал Вебстер. То была унылая череда строевых смотров, проверок, полевых выходов, "ночных проблем" и выездов на стрельбище. Уинтерс тайком привез в Олдборн из Нормандии некоторое количество боеприпасов. Он использовал их, чтобы дать пополнению почувствовать реальные ощущения при атаке под прикрытием огня. Вне всякого сомнения, тут был определенный риск, как для личного состава, участвовавшего в занятиях, так и для самого Уинтерса, поскольку все это не было санкционировано, и если бы кто-либо был ранен, то вина была бы возложена на него. Но он чувствовал, что риск того стоил, поскольку на опыте, полученном 6 июня в Брекур Манор, знал, что ключ к успеху в атаке заключается в хорошо организованном огневом прикрытии и последующем продвижении непосредственно под ним. При правильном исполнении задача могла быть выполнена с наименьшими потерями. Учебные занятия были необходимы, чтобы вновь прибывшее пополнение (к этому моменту почти половину роты составляли новички, только что прибывшие из Штатов после окончания парашютной школы) поняло, что такое стрельба боевыми патронами, и смогло влиться в ряды роты. Но, вольно или невольно, их ненавидели. И все же, в сравнении с тем, что они пережили, находясь в Олдборне в 1943 году, лето 1944 года было радостным. "Мы больше не были предметом придирок и мстительности со стороны Герберта Собела и сержанта Эванса", пояснял Маларки. "При Дике Уинтерсе справедливость и сочувствие заменили неразумность его предшественника. Командный дух в роте стал очень высок". Моральный дух вырос также потому, что, невзирая на жесткую программу подготовки, "Изи" провела лето в Олдборне, а не Нормандии. "Я благодарю Бога и генерала Эйзенхауэра за то, что мы вернулись в Англию", писал Вебстер своим родителям, "каждый раз, когда задумываюсь о парнях на Тихом океане, живущих в джунглях и на бесплодных коралловых рифах, и пехотинцах во Франции, топающих вперед без музыки или каких-либо развлечений, пока их не ранят или убьют". Все находящиеся в Олдборне совершенно точно знали, что их партнеры по "Дню-Д", 4-я пехотная дивизия, все еще находится на линии фронта, неся потери, живя в окопах, питаясь сухим пайком, не имея возможности помыться. Повсеместно ходили всевозможные слухи. 10 августа дивизию с инспекцией посетил сам Эйзенхауэр. Это привело всех в уверенность, что следующий боевой прыжок последует незамедлительно, получившую подкрепление 12 августа, когда всем было выдано новое снаряжение. Некоторые были уверены, что их ждет отправка на юг Тихого океана, другие думали, что в Индию, иные – в Берлин. Конечно, все эти слухи были нелепыми, но их подпитывал тот факт, что тем летом в дивизии были разработаны планы шестнадцати операций, которые отменялись одна за другой. Проблема состояла в том, что до самого конца июля линия фронта в Нормандии была почти статична, а потом 1-я армия Брэдли прорвалась в Сен-Ло, 3-я армия Паттона вырвалась в Нормандию, и американские сухопутные войска заняли предполагаемые районы десантирования, прежде чем парашютисты смогли завершить планирование и совершить прыжок. 17 августа "Изи" была поднята по тревоге и получила распоряжение на выброску в районе Шартра, чтобы, оседлав дороги, чтобы заблокировать подход подкреплений и подвоз снабжения немецких войск в Нормандии, и отрезать им пути отхода. Рота вместе с остальной частью батальона выдвинулась на автобусах в район сосредоточения, на аэродром Мембери, находящийся в окрестностях Олдборна. Их накормили стейками и яйцами, жареными цыплятами, белым хлебом, молоком, мороженым. Они проверили оружие и снаряжение, получили инструктаж и принялись обсуждать поставленные задачи. Новички были взволнованы, напряжены, изнывали от нетерпения и возбуждения. Ветераны волновались. "Я даже не хочу думать о том, чтобы сделать это вновь", написал Вебстер в своем дневнике. Его больше всего беспокоила мысль о том, что он может быть убит под куполом, во время снижения беспомощно болтаясь в воздухе, или окажется застигнут висящим на дереве или телеграфном столбе и будет заколот штыком или застрелен, прежде чем сможет освободиться. Он обзавелся пистолетом .45 калибра, но он не шел ни в какое сравнение с находящимся на удалении пулеметом. Он чувствовал, что, если сможет пережить прыжок, то сможет принять все остальное каким бы оно ни было. Общаясь с находящимися вокруг него на аэродроме подавленными ветеранами, он заметил, что "парни не были столь восторженными и стремящимися в дело, какими они были перед Нормандией. Больше никто не стремился в сражение". Имелась некоторая надежда на то, что когда Паттон мчится по Франции, союзники наступают в Италии, Красная армия неуклонно продвигается на Восточном Фронте, а верховное командование Вермахта находится в суматохе после состоявшейся 20 июля попытки покушения на Гитлера, Германия могла рухнуть в любой момент. Большинство личного состава приветствовало бы такое развитие событий, но не Вебстер, который написал своим родителям: "Я не могу понять, почему Вы надеетесь на быстрый конец войны. Если мы не привнесем ужасы битвы в саму Германию, если мы не будем сражаться в их деревнях, взрывая их дома, взламывая их винные погреба, уничтожая их скотину ради пропитания, если мы не завалим их улицы жуткими разлагающимися телами немцев, как это было сделано во Франции, немцы будут готовиться к войне, не вкусив ее ужасов. Прежде чем все это безобразие закончится надлежащим образом, следует учинить разгром не территории самой Германии. Быстрая победа, внезапный крах, случись они сейчас, оставят сельскую местность относительно нетронутой и тамошние жители будут жаждать мести. Я, как и всякий другой, хочу, чтобы война закончилась как можно скорее, но я не хочу, чтобы зерна следующей войны остались нетронутыми". "Днем-Д" для Шартра было 19 августа. Предполагалось, что это будет дневная выброска. В то утро все люди вокруг Мембери встали с рассветом. Многие из них провели прошедшую ночь практически без сна, мечась в поту на своих койках и воображая все, что только можно себе представить. Они одевались молча, держась мрачно и отстраненно. Никто не делал индейских стрижек. Не было криков: "Берегись, Гитлер! Мы идем!" Скорее это был вариант: "Мама, если ты когда-либо молились за меня, сделай это сейчас". По радио передали радостную новость! Танки 3-й армии Паттона только что заняли зону высадки в Шартре! Прыжок был отменен! Люди вопили. Они прыгали от радости. Они смеялись. Они благословляли Джорджа Паттона и его танкистов. Они веселились и танцевали. В тот же день они вернулись в Олдборн. В воскресное утро 28 августа в 506-м полку провели поминальную службу по товарищам, погибшим в Нормандии. Когда было объявлено, что личный состав должен будет пожертвовать своим воскресным утром, поднялись невероятные шум и стенания. Как выразился один из бойцов, он готов поминать павших в субботу утром или хоть весь день в понедельник, но будь он проклят, если будет тратить на это свое свободное время. Но это были всего лишь разговоры, солдат реализовал свое неотъемлемое право поворчать. Он надел парадную форму и присоединился к остальным. Роту "Изи" доставили на автобусах в штаб полка, расположенный в поместье лорда Уиллса в Литтлкот, недалеко от Чилтон Фолиэт, где она присоединилась к остальным ротам, построенным на покрытом мягкой зеленой травой поле. Оркестр играл похоронный марш в таком медленном темпе, что все немедленно сбились с ноги, но когда полк построился, две тысячи молодых американских воинов, сплошным коричневым ковром заполнившие лужайку, величественный замок перед ними – это был впечатляющий вид. Капеллан Макги произнес речь, сказав, что павшие были настоящими героями, что Америка действительно стоит того, чтобы умереть за нее, что их смерть не была напрасной и так далее. Собравшиеся были более впечатлены полковой молитвой, написанной лейтенантом Джеймсом Мортоном, и прочитанной капелланом: "Господь всемогущий, мы преклоняем колени перед Тобой и просим быть орудием ярости Твоей в поражении сил зла, несущих смерть, страдания и унижение людям на земле. Будь с нами, Господи, когда мы прыгнем из наших самолетов в темную бездну и спустимся на парашютах в пучину вражьего огня. Дай нам железную волю и абсолютную храбрость, когда мы сбросим парашюты, чтобы обратить наше оружие для битвы. Легионы зла многочисленны, Отец наш, благослови наше оружие, дабы встретить и отразить их именем Твоим и во имени свободы и достоинства человека. Пусть же наши враги, жившие от меча и насилия, в свою очередь погибнут от меча. Помоги нам служить Тебе благородно и быть скромными в победах наших". Следующим был генерал Тейлор, но его речь была заглушена строем C-47, пролетавших над головами. Потом был зачитан список погибших и пропавших без вести. Казалось, он будет звучать бесконечно – их было 414, и каждое имя вызывало судорожный вздох среди выживших членов отделения, взвода и роты, к которым принадлежал солдат. Каждый раз, слыша знакомое имя, Вебстер думал "о его семье, оставшейся дома, которая уже никогда не будет полной". Чтение оборвалось на рядовом, чья фамилия начиналась на "зет". Полк покинул лужайку под мелодию "Вперед, христовы воины"*****. 101-я воздушно-десантная дивизия вошла в состав 1-й союзнической воздушно-десантной армии, включавшей в себя американские 17-ю, 82-ю и 101-ю дивизии (вместе, американские дивизии составляли XVIII воздушно-десантный корпус), польскую 1-ю парашютную бригаду и британские 1-е и 6-ю воздушно-десантные дивизии, а также 52-ю авиатранспортабельную пехотную (лоулендерскую) дивизию, состоящую из уроженцев Среднешотландской низменности. Командующим XVIII корпусом был генерал Мэтью Риджуэей. Воздушно-десантной армией командовал генерал Льюис Бреретон. Генерал Тейлор остался командиром 101-й дивизии, а генерал Джеймс Гэвин командовал 82-й. Все эти генералы и их старшие подчиненные жаждали применить вверенную им армию в деле, но всякий раз, когда они готовили план, ставили задачу подчиненным, выводили их в районы сосредоточения и готовились начать погрузку, сухопутные войска занимали район выброски, и операция отменялась. Это случилось вновь в конце августа. В полночь тридцатого числа Тейлор приказал ротам построиться. Личному составу приказали собрать снаряжение и в 08.00 выдвинуться в Мембери. На аэродроме, помимо всей прочей деятельности, был произведен обмен валюты: английские фунты поменяли на бельгийские франки. Так что цель стала известна личному составу еще до постановки задачи (офицеры финансовой службы обозвали тех, у кого не оказалось фунтовых банкнот, "упрямцами"). Зона выброски должна была находиться в Бельгии, неподалеку от Турне, граничащего с французским городом Лиллем. Задача состояла в том, чтобы открыть дорогу для британской 2-й армии в ее продвижении через канал Эско и далее в Бельгию. Затем последовало двое суток непрерывной постановки задач, лихорадочной подготовки и великолепной еды. Однако 1 сентября гвардейская бронетанковая дивизия 2-й британской армии захватила Турне и операция была отменена. Последовало такое же облегчение, как тогда, когда был отменен прыжок на Шартр. Однако для личного состава намерение верховного командования использовать парашютистов в деле было настолько очевидно, что во время обратной поездки на автобусах в Олдборн, они пришли к всеобщему выводу, что однажды они все-таки не вернутся с аэродрома. Армии союзников продолжали прокатываться по Франции и Бельгии. Верховное командование воздушно-десантной армии проявляло все более отчаянное желание вступить в бой. У них были самые лучшие войска на европейском ТВД, лучшие командиры, высочайший моральный дух, исключительная мобильность, отличное снаряжение оборудование. Офицеры и личный состав были проверенными ветеранами, желающими получить еще один шанс показать, на что способны парашютисты в условиях современных боевых действий. В конце концов, воздушно-десантная армия была самым крупным неиспользованным ресурсом Эйзенхауэра. Он хотел сохранить динамику продолжающегося наступления, улучить момент, чтобы нанести решающий удар, прежде чем немцы смогут оправиться от своего шестинедельного отступления во Франции. Когда Монтгомери предложил использовать воздушно-десантную армию в сложной, дерзкой и опасной, но потенциально решающей операции по форсированию низовий Рейна, Эйзенхауэр, быстро согласился, к огромной радости командования воздушно-десантной армии. Операция получила кодовое наименование "Маркет Гарден" (огород). Цель ее состояла в том, чтобы провести британскую 2-ю армию с идущей в авангарде гвардейской бронетанковой дивизией через Голландию и Рейн по маршруту Эйндховен – Сон – Вехель – Граве – Неймеген – Арнем. Британские танки должны будут двигаться на север по единственной дороге, по "ковру", проложенному американскими и британскими парашютистами, которые должны будут захватить и удерживать множество мостов, находящихся между точкой старта и Арнемом. Британская 1-я воздушно-десантная дивизия, усиленная поляками, должна будет находиться на дальнем конце предполагаемого направления наступления, в Арнеме. 82-я дивизия должна будет захватить и удерживать Неймеген. Задачей 101-й будет высадка к северу от Эйндховена, с целью захвата города и одновременного продвижения через Сон к Вехелю и Граве, чтобы расчистить южный конец направления наступления. Задачей 2-го батальона 506-го парашютного полка было захватить неповрежденным мост через канал Вильгельмины в Соне, а затем присоединиться к 3-му батальону для штурма Эйндховена, после чего им предстояло удерживать город и находящиеся в нем мосты до подхода гвардейской бронетанковой дивизии. Это был сложный, но блестящий план. Успех будет зависеть от почти посекундной точности исполнения, внезапности, тяжелых боев и удачи. Если все сработает, наградой будет выход британских бронетанковых подразделений на Северогерманскую низменность по ту сторону Рейна и прямая дорога на Берлин. Если операция провалится, ценой будет израсходование ресурсов воздушно-десантной армии, отказ от открытия порта Антверпена (для проведения операции "Маркет-Гарден" Эйзенхауэр был вынужден согласиться отложить выделение войск, необходимых для разблокирования этого порта), последующий кризис снабжения на всем европейском ТВД и затягивание боевых действий на зимний период 1944-45. Помимо откладывания открытия Антверпена Эйзенхауэру пришлось остановить Паттона к востоку от Парижа, чтобы у британской 2-й армии было достаточно топлива для проведения "Маркет-Гарден". Короче говоря, операция была игрой в кости, в которой союзники поставили на кон все свои фишки. 14 сентября "Изи" погрузилась в автобусы и выдвинулась в район сосредоточения в Мембери. Пятнадцатого роте была поставлена задача. Она была убедительной. Людям сказали, что это будет величайшая в истории воздушно-десантная операция, проводимая тремя дивизиями. Десантирование будет проводиться в дневное время. В отличие от Нормандии, это станет для немцев неожиданностью. Зенитный огонь должен быть слабым, оказываемое на земле сопротивление на начальном этапе незначительным. Ожидая начала в районе сосредоточения, личный состав принялся за азартные игры. Один из новичков, рядовой Сесил Пэйс, был фанатичным игроком. К огорчению ветеранов он выиграл тысячу долларов в кости. Полковник Синк выступил перед полком с духоподъемной речью. "Вы встретитесь с британскими танками", говорил он, "некоторые из них будут "Шерманами", остальные – "Кромвелями". Не спутайте "Кромвели" с немецкими танками". "Эти гвардейские дивизии – они хорошо экипированы. Лучше всех в британской армии. Вы не сможете вступить в их ряды, если у вас нет приставки "сэр" перед именем и родословной в ярд длиной. Но не насмехайтесь над ними. Они – хорошие бойцы". "И еще вот что", продолжил он, потирая лицо. "Я не хочу видеть никого из вас носящимся по Голландии в вязаных шерстяных шапках. В Нормандии генерал Тейлор застал парня из 506-го в такой шапке, и задал мне из-за этого чертову трепку. Так что смотрите, я не хочу получить это вновь, да и вы, я думаю, тоже, так что если хотите носить такие шапки, держите их под шлемами. И не дайте генералу Тейлору поймать вас со снятым шлемом. "Я знаю, парни, что вы можете сделать все как надо, так что не собираюсь говорить про бой. Вы были достаточно хорошим подразделением, чтобы получить Президентскую благодарность за Нормандию. Теперь вам, старикам, надо позаботиться о новичках, и у нас все будет в порядке". Вебстер писал, что ему всегда доставляло удовольствие слушать Синка, потому что у него был разумный, реалистичный, юмористический подход к бою. Генерал Тейлор был его противоположностью – по мнению Вебстера, у Тейлора было "отталкивающе-оптимистичный подход заводилы-болельщика. Полковник Синк знал, что люди отнюдь не стремятся броситься в бой. А генерал Тейлор до конца войны упорствовал в заблуждении, что его парни жаждут убивать немцев. Мы предпочитали полковника Синка". 16 сентября рядовой Строль, находившийся в госпитале с 13 июня, получил у враче однодневную увольнительную. Он доехал автостопом до Олдборна, где столкнулся с капитаном Собелом, переправлявшим имущество в Мембери. Собел сообщил Стролю, что рота собирается в бой. Строль ответил, что хочет участвовать и попросим подбросить его до аэродрома. Собел предупредил его: "Это будет считаться самовольной отлучкой". Строль ответил, что не видит большой проблемы в том, что он пойдет в бой со своей ротой, так что Собел сказал чтобы он залезал. "Я сделал большую глупость", говорил Строль четыре десятилетия спустя. "Я был слаб как котенок". Но он не хотел, чтобы его товарищи шли в бой без него. Он экипировался и взобрался в C-47. Попай Уинн, которого подстрелили в ягодицу во время уничтожения артиллерийской батареи в Брекур Манор 6 июня, был прооперирован и выздоравливал в больнице в Уэльсе, когда ему сказали, что, если он будет отсутствовать в своей роте более девяноста дней, после выздоровления его назначат в другое подразделение. Уинна это никак не устраивало. Он убедил сержанта, ответственного за выписку пациентов, отправить его в Олдборн, оформив справку об освобождении от тяжелых нагрузок. Он прибыл 1 сентября, выбросил бумаги и вернулся в 3-й взвод. Он не до конца выздоровел. Весь полет в Голландию он простоял, поскольку ему было слишком больно сидеть. Но он был там, где хотел быть, отправившись в бой со своими друзьями из роты "Изи". * AFN (Armed Forces Network) – радиовещательная сеть армии США, работавшая из Лондона, используя арендованные у Би-Би-Си студийные и вещательные мощности. Вещание началось с 4 июля 1943 года и первоначально включало около пяти часов идущих в записи шоу, предоставленных Би-Би-Си новостных сводок и спортивных новостей. Интересно, что первоначально Би-Би-Си, опасаясь борьбы за гражданскую аудиторию, пыталось наложить ограничения на вещание AFN как в части размещения и мощности передатчиков, так и требованиями включать в сетку вещания определенное количество программ британского производства. Однако, когда вскоре после "Дня-Д" AFN перенесла свою деятельность на континентальную Европу, все ограничения были сняты к радости гражданских слушателей на территории Великобритании, которым программы AFN очень нравились (прим. перев.) ** Аксис Салли – американка Милдред Гилларс, ведущая пропагандистских программ на Рейхсрадио. Была арестована американской контрразведкой 15 марта 1946 года. В ходе судебного процесса, начавшегося в январе 1949 года, была обвинена в государственной измене и агитационной деятельности против США. 10 марта 1949 года Гилларс была приговорена к 10 годам лишения свободы. Получив в 1959 году условно–досрочное освобождение, не воспользовалась им, и вышла из тюрьмы лишь в 1961 году. Оставшись в США, изучала иностранные языки, окончила университет, умерла в 1988 году в Огайо, где и была похоронена в могиле, содержащей лишь номер места захоронения (прим. перев.) *** Lord Haw-haw – Уильям Брук Джойс, нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио, прозванный в Британии лорд Хау-хау (Гав-гав). Родился в семье смешанного происхождения (отец католик-ирландец, мать англичанка-протестантка). В1932 году вступил в Британский союз фашистов (British Union of Fascists) под предводительством О. Мосли. Занимался вопросами пропаганды. В конце августа 1939 года, будучи предупреждённым о возможном аресте, вместе с женой бежал в Германию. В 1940 году принял германское гражданство (до этого был гражданином США), стал ведущим англоязычной передачи на немецком радио "Говорит Германия" (Germany Calling). Передачи Джойса за его саркастические шутки пользовались определенной популярностью среди британцев, хотя их содержание не вызывало доверия. В 1945 г. схвачен британскими войсками. Казнен (повешен) британскими властями за измену (прим. перев.) **** Объединённые организации обслуживания вооружённых сил (United Service Organizations, USO) – независимое объединение добровольных религиозных, благотворительных и других обществ по содействию вооружённым силам США. Принимает участие в организации досуга военнослужащих, прежде всего путём создания клубов. Финансируется за счёт частных пожертвований, имея 160 отделений в США и за рубежом. Её деятельность официально признана полезной Министерством обороны, устав одобрен Конгрессом США (прим. перев.) ***** Вперед, христовы воины (Onward Christian Soldiers) – английский церковный гимн XIX века, часто исполняемый на похоронах (прим. перев.)
8. "АДСКИЙ ХАЙВЕЙ" Голландия 17 сентября – 1 октября 1944. Это был прекрасный день в конце лета, небо над северо-западной Европой было ярко-синим небом, царило полное безветрие. Десант союзников стал полной неожиданностью для немцев: ни один самолет Люфтваффе не атаковал воздушную армаду. Над Голландией их встретил слабый зенитный огонь, усилившийся за пять минут до точки выброски, но пилоты продолжали держать строй и не пытались уклоняться, как это случилось в Нормандии. "Изи" была выброшена именно там, где предполагалось. Это же произошло практически со всеми ротами дивизии. Приземление было мягким, на недавно вспаханные поля, по воспоминаниям личного состава "Изи", самое мягкое из всех когда-либо испытанных. Вебстер писал родителям: "Это была одна из самых ровных площадок приземления, какую я когда-либо видел. Вообще, Голландия – одна большая, восхитительная зона выброски". Официальная история 101-й гласит, что это было "самое успешное десантирование из совершенных дивизией как в период обучения, так и в боевых условиях".*  Единственной проблемой, которую смог припомнить Уинтерс, заключалась в необходимости как можно быстрее покинуть площадку приземления, чтобы не попасть под валящееся сверху снаряжение и садящиеся планеры. "Снаряжение сыпалось дождем", говорил он: "Шлемы, оружие, всякие тюки и подсумки". Маларки вспоминал, как бежал по полю на пункт сбора (отмеченный дымовыми гранатами). Он услышал грохот над головой: два планера столкнулись и стремительно понеслись к земле. На земле они не встретили никакого противодействия со стороны немцев. Рота быстро собралась и выдвинулась к цели. Ею был находящийся в городе Сон мост через канал Вильгельмины. Маршрут проходил по протянувшейся с севера на юг дороге, идущей из Эйндховена через Вехель и Неймеген в Арнем. Дорога была частично асфальтированной, частично покрыта брусчаткой, достаточно широкая, чтобы на ней могли легко разъехаться две легковушки, но грузовикам пришлось бы протискиваться мимо друг друга. Как большинство дорог в Голландии, она примерно на метр возвышалась над окрестными полями. Это значило, что любой, двигающийся по ней, будет выделяться на фоне горизонта. Дорога имела ключевое значение для операции "Маркет-Гарден". Задача американских воздушно-десантных войск заключалась во взятии под контроль дороги и множества находящихся на ней мостов, чтобы открыть британскому XXX корпусу, возглавляемому гвардейской бронетанковой дивизией путь для прохода на Арнем и, таким образом, через нижнее течение Рейна. "Изи" приземлилась примерно в 30 километрах за линией фронта, приблизительно в 15 километрах к северу от Эйндховена. Ближайшей задачей 506-го полка был Сон, последующей – Эйндховен, это означало, что изначально им необходимо продвигаться на юг. Полк начал выдвигаться. 1-й батальон двигался через поля, лежащие к западу от дороги, 2-й батальон шел по дороге, а 3-й был в резерве. Порядок выдвижения 2-го батальона был следующим: в голове шла рота D, затем рота Е, штаб батальона и позади всех рота F. Колонна вошла в Сон. По обеим сторонам дороги вытянулись толпы местных жителей, как будто это был парад. В отличие от Нормандии, где французские крестьяне чаще всего не показывались на глаза, голландцы с ликованием приветствовали освободителей. Приходской священник Сона, Хуссен раздавал сигары. Оранжевые флаги, запрещенные немецкими оккупантами, свешивались изо всех окон. Люди угощали проходящих парашютистов яблоками и другими фруктами. Владельцы баров опустошали бочки и раздавали кружки с пивом. Офицерам было нелегко заставит людей продолжать движение. Выйдя из Сона, менее чем в километре от моста, колонна была обстреляна немецким 88-миллиметровым орудием и пулеметом, ведущими огонь вдоль дороги. Потерь не было. Рота D укрылась справа от дороги, рота Е – слева. Они начали продвигаться вперед, ведя огонь из винтовок и минометов, заставив противника замолчать. Однако немцы сделали свое дело, задержав продвижение на время, достаточное для подготовки моста к взрыву. Когда головной группе американцев оставалось 25 метров до моста, тот взорвался у них перед глазами. На них обрушился град из кусков дерева и камней. Уинтерс и идущий рядом Никсон бросились на землю, вокруг них дождем сыпались куски бревен и здоровенные камни. Уинтерс пробормотал про себя: "Что за ужасный способ погибнуть в бою!" Полковник Синк приказал 2-му батальону открыть огонь на подавление, в то время как 1-й батальон отыщет способ переправиться через канал. Капрал Гордон Карсон из "Изи" заметил на противоположном берегу пару полузатопленных весельных лодок и решил действовать незамедлительно. Он разделся догола, совершил превосходный прыжок ласточкой в воду, переплыл на тот берег и пригнал лодку, которая, прежде чем затонуть, смогла довезти усевшееся в нее первое отделение почти до середины канала. Остальные члены 1-го батальона поступили практичнее: сняли ворота с соседнего сарая и с помощью сержанта Липтона, и нескольких парней из роты Е положили их на остатки мостовых свай. Немецкий арьергард, выполнив свою задачу, отошел. Приданные полку инженеры постарались улучшить получившийся пешеходный мост через канал, но он был настолько ненадежным, что мог выдержать лишь нескольких человек за раз. Чтобы переправиться, батальону потребовалось несколько часов. Начало темнеть. Синк получил сообщение, что гвардейская бронетанковая дивизия остановлена 88-миллиметровыми орудиями в нескольких километрах к югу от Эйндховена, и он не знал, какими силами немцы обороняют город. Он приказал на ночь приостановить продвижение. Командиры взводов выставили охранение. Свободные от службы устроились на ночлег в стогах сена, под дровяными навесами и во всех прочих местах, какие смогли отыскать. Рядовые Хублер и Вебстер из 2-го отделения (сержанта Рэдера) 1-го взвода обнаружили сельский дом. Голландский фермер поприветствовал их. Он провел их через сарай, уже занятый штабной ротой полка (чьим девизом было "Вы стреляете, мы обираем"), которую возмутило их появление. На кухне, где голландец дал им полдюжины "мейсонских банок"** с консервированным мясом, персиками и вишнями. Хублер дал ему несколько сигарет, а Вебстер вручил плитку шоколада из сухого пайка. Он жадно втянул дым – это была первая настоящая сигарета, которой он мог насладиться за пять лет. Шоколадку же он припас для своего малолетнего сына, который ни разу в жизни не пробовал шоколада. Вебстер тут же решил, что голландцы нравятся ему гораздо больше, чем англичане или французы. Наутро марш возобновился. 2-й батальон следовал за 1-м по дороге, ведущей на юг. На окраине Эйндховена, города со стотысячным населением, стремительно выросшего на благодатной черноземной почве, полковник Синк развернул свой полк, отправив 2-й батальон налево. В результате "Изи" оказалась крайней на левом фланге. Уинтерс отдал приказ по радио: "Лейтенант Брюэр, высылайте разведку и стартуйте". Брюэр построил 1-й взвод тупым клином и выслал вперед дозорных, приказав двигаться быстро и не скучиваться. Взвод двинулся через густые сады и свежевспаханные поля в направлении построек на окраине города. Они сделали лишь одну ошибку. Брюэр шел впереди, с планшеткой на боку и висящим на шее биноклем, безошибочно выдающими в нем офицера. Хуже того, он был хорошо за шесть футов ростом. Гордон подумал, что он выглядит как фельдмаршал на параде. Он был отличной мишенью. Уинтерс заорал в рацию: "Вернись! Назад! Назад!" но Брюэр его не слышал. Он продолжал двигаться вперед. Вся рота, весь батальон могли видеть, что, вне всякого сомнения, должно будет произойти. Раздался выстрел. Снайпер стрелял из одного из зданий. Брюэр рухнул, "как дерево, срубленное опытным лесорубом". Пуля попала в горло, чуть ниже челюсти. Гордон с парой бойцов бросился к нему, несмотря на приказ продолжать движение, оставляя заботу о раненых медикам. Они взглянули на лежащего перед ними Брюэра, из раны которого потоком лилась кровь. "А, черт, оставьте его", сказал кто-то. "Он умирает, вот-вот умрет". Они пошли дальше, оставив Брюэра лежать на месте. Он все слышал и запомнил все это, и, выздоровев, и вернувшись в роту, дал понять своим людям, что ничего не забыл. После этого они встречали лишь слабое, разрозненное сопротивление, в основном со стороны отдельных стрелков. 506-й вошел в Эйндховен без осложнений. Голландцы вышли на улицы, чтобы приветствовать их. Многие из них говорили по-английски. "Мы так рады видеть вас!" выкрикивали они. "Как здорово, что вы пришли! Мы ждали так долго!" Они выносили стулья, горячий чай, свежее молоко, яблоки, груши, персики. На всех домах появились так долго скрываемые оранжевые флаги, а на рукавах рубашек – оранжевые повязки. Овации были почти оглушающими: людям приходилось перекрикиваться, чтобы быть услышанными. "Это было самое искреннее проявление благодарности, какое кто-либо из нас мог видеть", писал Вебстер, "и нам это очень нравилось". На то, чтобы протолкаться через толпу и занять мосты через реку Доммель потребовалась большая часть дня. Однако это не имело значения – британские танкисты появились только под конец дня. Они быстро встали лагерем, развернули хозяйство и принялись готовить чай. Уинтерс выставил охранение. Все свободные от службы присоединились к празднеству. Они позировали для фото, раздавали автографы (кое-кто подписывался "Монти", другие – "Эйзенхауэр"), выпивали по рюмке-другой коньяка, ели замечательные блюда из свежих овощей, жареной телятины с яблочным пюре и молоком. Местные продолжали бросаться на них, как будто они были кинозвездами. Уинтерс, вспоминая, качал головой: "Это было просто невероятно". Рота провела ночь в наспех отрытых стрелковых ячейках в Тонгелре, пригороде на востоке Эйндховена. Утром 19 сентября Уинтерс получил приказ выдвинуться на восток, в Хелмонд, чтобы расширить Эйндховенский участок коридора и вступить в контакт с противником. "Изи" сопровождал эскадрон танков "Кромвель" из состава гусарского полка. Кое-кто из личного состава поехал на броне "Кромвелей". Танки, писал Вебстер, "когда мы тронулись, танки в своей обычной манере принялись кашлять, трещать, дребезжать и скрипеть". Уинтерс форсированным маршем дошел до находящегося примерно в 5 километрах Нуенена, не встретив никакого сопротивления, лишь вновь приветствуемый голландцами, предлагающими еду и напитки. Вебстер отметил, что это деревня, в которой родился Винсент Ван Гог. "Кто это, черт возьми?" Спросил Рэдер. После Нуенена пикник закончился. Немцы оправились от удивления взялись контратаковать. "Танки краутников! Танки краутников!" услышал Вебстер крик рядового Джека Мэтьюса. "Господи Иисусе!" подумал Вебстер, когда вместе с остальными спрыгивал с "Кромвелей", чтобы нырнуть в канаву. Менее чем в четырех сотнях метров впереди первая машина из колонны немецких танков "скользила сквозь кусты как злобная бестия". 107-я панцербригада, размещавшаяся в Хелмонде, атаковала в западном направлении, в сторону Нуенена силами до пятидесяти танков – "больше, чем мы хоть когда-либо видели", вспоминал Уинтерс. Сержант Мартин заметил немецкий танк, почти полностью скрытый в живой изгороди на расстоянии около сотни метров. К этому месту приближался британский танк. Мартин подбежал к нему, вскарабкался на броню и сообщил командиру, что чуть дальше и правее находится немецкий танк. Английский танк продолжал двигаться. Мартин предостерег командира, что, если он продолжит движение, немецкий танк вскоре увидит его. "Я не вижу его, старина", ответил командир, "а если я его не вижу, то не могу как следует выстрелить в него". "Ты увидишь его чертовски скоро", крикнул Мартин, спрыгивая вниз и отбегая в сторону. Немецкий танк выстрелил. Снаряд пробил броню британского танка, и из него вырвалось пламя. Экипаж принялся выскакивать из люков. Последним выбрался наводчик: у него не было ног. Танк, превратившийся в пылающий ад, продолжал ехать сам по себе, вынуждая Быка Рэндлмена двигаться в направлении противника, чтобы не попасть под него. Вперед вышел еще один английский танк. Он также был подбит. Всего немцы выбили четыре английских танка. Два оставшихся развернулись и двинулись обратно в Нуенен. Рота "Изи" отступила вместе с ними. Сержант Роджерс был ранен. У него было сильное кровотечение. "Они слегка продырявили тебя, не так ли, Пол?" сказал Липтон. "Роджерс разразился чередой ругательств, длившейся целую минуту", вспоминал Липтон, "что было очень необычно для него". Лейтенанта Бака Комптона ранило в ягодицы. Медик Юджин Роу принялся оказывать ему помощь. Маларки, рядовой Эд Хеффрон и еще пара бойцов бросились на помощь. Когда Хеффрон добрался до него, Комптон поднял голову и простонал: "Она всегда говорила, что моя большая задница будет мешать". Он оглянулся на пятерых бойцов, собравшихся возле него. "Валите", приказал Комптон. "Пусть обо мне позаботятся немцы". Он был настолько здоровенным, а огонь таким плотным, что солдаты испытали мимолетное желание сделать это. Однако Маларки, Гварнери и Джо Той притащили снятую с одной из фермерских построек дверь и положили Комптона на нее лицом вниз. Потом они протащили его по придорожной канаве до одного из отступающих английских танков и погрузили его на кормовую плиту. Пуля, поразившая Комптона, вошла в его правую ягодицу и вышла через левую. Липтон, глядя на это, не мог удержаться от смеха. "Ты единственный парень на моей памяти, в которого попала одна пуля и проделала четыре дырки", сказал он Комптону. "Если бы я мог слезть с этого танка, я бы убил тебя", прорычал в ответ Комптон. Еще несколько человек составили компанию Комптону на броне отходящих танков. Строль и Гордон находились на фланге. Стролю с минометом и Гордону с его пулеметом нужно было пересечь открытое место, чтобы присоединиться к остальным. Вес их оружия замедлял передвижение. Пули взбивали землю у них под ногами. От дороги их отделял трехфутовый деревянный забор. "Мы перепрыгнули через него как две лошади на скачках", говорил Строль. Оказавшись в безопасности на другой стороне, они задержались, чтобы отдышаться. "Я никогда не смогу сделать это снова", сказал Строль. "Я и сперва-то не думал, что у нас это получится ", ответил Гордон. Они вновь бросились к танкам, догнали их, и Гордон вскарабкался на корму одного из них. Строль же окончательно выбился из сил. Он протянул руку, Гордон ухватил ее в тот самый момент, когда Строль вырубился. Гордон втащил его наверх и позаботился, чтобы тот не свалился. Рэндлмен, шедший в голове, был ранен в плечо и оказался отрезанным от своего отделения. Он бросился в сарай. Следом за ним вбежал немецкий солдат. Рэндлмен убил его ударом штыка и забросал тело сеном. Затем он спрятался сам, зарывшись в сено. Вернувшись в городок, он разбежались по домам, используя их как укрытия для перемещения и создания видимости ответного огня. "Изи" удалось задержать немцев, но она не могла заставить их отступить. Сержант Чак Грант был ранен, как и многие другие. Рядовой Роберт Ван Клинкен был убит очередью из пулемета при попытке выдвинуться вперед с базукой. Девятнадцатилетнего рядового Джеймса Миллера, прибывшего в составе пополнения, убило гранатой, разорвавшей ему поясницу. Рядового Рэя Кобба трясло как в лихорадке. Вебстер слышал, как сержант Мартин успокаивал его "как мать ребенка, которому приснился страшный сон – все хорошо, Кобб, не волнуйся, мы туда больше не пойдем, расслабься, Кобб, успокойся". Мартин подошел к "Кромвелю", укрывающемуся за домом. Он указал на церковный шпиль и попросил командира сбить его, потому что немцы пользовались им в качестве наблюдательного пункта. "Мне очень жаль, старина, но мы не можем сделать этого", ответил командир. "У нас приказ не слишком повреждать собственность. Это дружественная страна, понимаешь ли?" Немцы продолжали натиск. Их задачей было дойти до дороги, ведущей из Эйндховена в Неймеген – "адскому хайвэю", как ее прозвали в 101-й – и перерезать ее. Но они не могли пробиться через Нуенен. Уинтерс решил отступить под покровом темноты, но прежде чем оставить позиции он хотел взять пленного для допроса. Он спросил, есть ли добровольцы на вылазку. Никто не отозвался. "Сержант Той", вызвал он. "Да, сэр, я здесь". "Мне необходимо еще двое добровольцев". Той выбрал капрала Джеймса Кэмпбелла и одного из рядовых, и отправился выполнять задачу. Держа путь в сторону находящегося неподалеку леска, они постоянно натыкались на трупы англичан и американцев. По ним открыл огонь немецкий солдат. Той приказал своим людям оставаться на месте, а сам дополз до деревьев, обошел немца, подкрался к нему сзади и аккуратно ткнул штыком в спину. Тот предпочел не создавать Тою проблем. Толкая немца перед собой, Той выбрался из леса и доставил пленного по назначению. Компания отступила в Тонгелре. Уинтерс заметил, что голландцы, приветствовавшие их с утра, закрывали ставни и снимали оранжевые флаги. Они выглядели унылыми и подавленными, ожидая, что немцы вновь займут Эйндховен. "Мы тоже чувствовали себя ужасно", отмечал Уинтерс. "Мы еле дотащились обратно". Разместив и накормив личный состав, Уинтерс отправился в штаб батальона. Там он обнаружил подполковника Стрейера и его офицеров, находящихся в приподнятом настроении, со смехом уплетавших сытный ужин. Увидев Уинтерса, Стрейер обернулся и, широко улыбаясь, спросил: "Как все прошло сегодня, Уинтерс?" Уинтерс сквозь зубы ответил: "За сегодня я потерял пятнадцать человек и получил чертовски сильную трепку". Все разговоры в комнате мгновенно оборвались. * Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 269. ** "Мейсонская банка" (Mason jar) – стеклянная банка для консервирования с широким высоким горлышком и состоящей из двух частей закручивающейся жестяной крышкой. Была изобретена в 1858 году жителем Филадельфии Джоном Лэндисом Мейсоном. Она произвела настоящую революцию в домашнем хозяйстве, позволив консервировать овощи, фрукты и т.п. в домашних условиях, не прибегая к заморозке или засолке (прим. перев.)

В тот день "Изи" получила единственную передышку. Рота расположилась на ночлег в Тонгелре, и поэтому была скорее свидетелем, нежели жертвой совершенного семьюдесятью самолетами Люфтваффе налета на тыловые колонны англичан в Эйндховене. Поскольку союзники не имели в городе зенитных орудий, немцам удалось сбросить ярко-желтые ориентирно-сигнальные маркеры, а затем совершать заход за заходом, сбрасывая бомбы. Городу был нанесен серьезный урон. Погибло 227 жителей, более 800 были ранены. На следующее утро Стрейер выдвинул в Нуенен две другие роты. Там они обнаружили готового держать оборону сержанта Рэндлмена. Немецкие танки отошли на северо-запад, к Сону. Рота Е заняла оборонительные позиции на ближних подступах к Эйндховену и находилась на них двое суток. Утром 11 сентября Уинтерс получил приказ грузить личный состав на грузовики. 506-й перебрасывали в Уден, на "адский хайвэй", чтобы защитить город от танковой атаки, которую, согласно предупреждению голландских подпольщиков, немцы должны были предпринять со стороны Хелмонда. Штабная рота полка с подполковником Чарльзом Чейзом (заместителем командира 506-го полка) в сопровождении "Изи" и трех английских танков составляла передовую группу. Грузовиков хватало лишь для сотни с небольшим человек из штабной роты и одного взвода из состава "Изи". В составе конвоя отправились Уинтерс, лейтенант Уэлш и капитан Никсон. Грузовики проследовали через Вехель и, не встретив сопротивления, добрались до Удена. Уинтерс и Никсон поднялись колокольню, чтобы оглядеться. Когда они добрались до площадки с колоколами, первым, что они увидели, были немецкие танки, перерезавшие шоссе между Вехелем и Уденом. Потом Уинтерс заметил приближающийся к Удену. Он сбежал вниз по лестнице, собрал взвод и сказал: "Парни, радоваться особо нечему. Обстановка обычная: мы окружены". Он выдвинулся навстречу немецкому патрулю, и атаковал его, вынудив отступить. Полковник Чейз приказал Уинтерсу занять оборону. "Изи" с помощью штабной роты заняла опорные пункты на всех ведущих в Уден дорогах. Уинтерс приказал сержанту Липтону брать всех, кто попадется, вне зависимости от подразделения, и отправлять на позиции. Липтон увидел, что мимо идут двое британских солдат. Он ухватил одного из них за плечо и приказал: "Вы оба, идете со мной". Тот спокойно оглядел Липтона с головы до ног и ответил: "Сержант, это таким образом принято обращаться к офицерам в американской армии?" Липтон пригляделся повнимательнее, и обнаружил на полевой форме англичанина знаки различия майора. "Нет, сэр", ответил он, запинаясь. "Прошу прощения". Майор, уходя, ответил легкой улыбкой. Немцы не двигались. Если бы они поняли, что в Удене находится менее 130 человек и лишь три танка, они, несомненно, захватили бы город. Однако решительная контратака Уинтерсом головного дозора убедила их, что Уден удерживают крупные силы. Безотносительно причины они перенесли основные усилия с Удена на Вехель. Уинтерс и Никсон вновь поднялись на колокольню. Им был хорошо виден Вехель, находящийся в 6 километрах к югу. "Это было захватывающе", вспоминал Уинтерс, "сидеть в тылу у немцев, наблюдая приближающиеся к Вехелю танки, штурмующую его авиацию, ужасающую огневую мощь". Личный состав "Изи", оставшийся в Вехеле, вспоминают это как подлинный ад, самый мощный артобстрел, который им довелось пережить. Это было отчаянное сражение, крупнейшее, в котором довелось участвовать 506-му полку. Кроме того, оно было жизненно важным. "Перекрытие противником дороги не означало простое пересечение им полоски асфальта", гласит история дивизии. "Эта дорога была запружена всевозможными британскими транспортными средствами. Те их них, что окажутся застигнутыми в этом месте, будут сожжены и уничтожены. Это значит, что дорога на всем протяжении окажется забитой транспортом, которому будет некуда двигаться. Для людей в Неймегене и Арнеме это будет подобно перерезанию артерии. Жизненно необходимые вещи – еда, боеприпасы, медикаменты, перестанут поступать на север"*. Вебстер находился в Вехеле. Когда немецкая артиллерия начала обстрел, он нашел убежище в подвале с полудюжиной людей из "Изи" и несколькими гражданскими голландцами. "Мы оказались в очень угнетающей атмосфере", писал он, "слушая, как гражданские стонут, вопят и возносят молитвы". Рядовой Дон Хублер вместе с 3-м отделении 1-го взвода укрылся в проеме ворот. Он решил слегка подшутить над рядовым Фаррисом Райсом, отлично сымитировав свист подлетающего снаряда. Райс распластался лицом вниз. Это рассмешило Хублера до колик: «Ха! Ха! Ха! Ха! Парень, в этот раз я точно подколол тебя!" "Проклятье, Хублер, чтоб тебе поплохело!" Бз-з-ззз-ю-ююю БАМ! Прилетел настоящий снаряд. Хублер прекратил смеяться. На завывающем мотором джипе прибыл полковник Синк и, выпрыгнув из него, принялся выкрикивать приказы направо и налево. Он поручил личному составу "Изи", а также рот D и F занять оборону и приказал стрелять во все, что движется. Вебстер вместе с остальными выбрался из подвала и отправился в сад. Вместе с рядовым Доном Вайзманом они принялись яростно окапываться. Вырытая ими ячейка была 2 фута шириной, 6 футов длиной и 4 фута глубиной. Они хотели рыть глубже, но на дне начала скапливаться просачивающаяся вода. Беспомощно сидеть под артобстрелом – настоящий ад, худшее, что может случиться в бою. Снаряды прилетали тройками. "Мы с Вайзманом сидели по углам ячейки и ругались на чем свет стоит. Каждый раз, услышав подлетающий снаряд, мы закрывали глаза и скрючивались, пряча головы между ногами. Когда снаряд взрывался, мы глядели друг на друга и обменивались улыбками. "Я чувствовал себя ужасно и готов был отдать ногу, лишь бы убраться из того места. Нас обдало запахом сгоревшей взрывчатки, когда облако тошнотворного дыма окутало нашу ячейку. Грязный кусок стали размером с квадратный дюйм приземлился на колени Вайзмана. Он улыбнулся. "Еще три. Потом еще три, еще. Неудивительно, что тот бой вызвал у людей нервное истощение". Позже Вебстер писал своим родителям: "Артиллерия отнимает радость жизни". Наступило некоторое затишье, во время которого снабженцам удалось раздать британские сухие пайки. Вебстер крикнул Хублеру, чтобы тот перекинул ему банку. Хублер устроил пикник, сидя с четырьмя товарищами на краю ячейки, смеясь и отпуская шутки. "Подойди и возьми", отозвался он. "88-миллиметровки взяли перерыв". И туту прилетел снаряд. Хублер спрыгнул в свой окоп, а товарищи попадали на него сверху. Личный состав провел ночь, сидя в ячейках. Шел моросящий дождь, воздух был промозглым. Они сидели, уткнувшись ногами в колени, набросив плащи на плечи, и пытались хоть как-то подремать. В это время в Удене Уинтерс и Никсон потеряли свои места в первом ряду. Немецкий снайпер заметил их и огнем согнал с места. Он попал в колокол. Внезапно раздавшийся звон заставили офицеров буквально слететь вниз. "Вряд ли наши ноги коснулись ступеней больше трех-четырех раз", заявил Уинтерс. Он расположил свой командный пункт в магазине, находящемся на перекрестке в южной части города. Проживавшие там владельцы, семейство Ван Оера, радушно приветствовали его, а затем спустились в подвал. Уинтерс приказал своим людям сдвинуть мебель и ковры к одной стене, занести внутрь пулеметы, боеприпасы, взрывчатку, бутылки с зажигательной смесью и приготовиться отразить любую атаку. Он планировал, если немцы будут наступать с танками, сбрасывать на них из окон второго этажа подрывные заряды и "коктейли Молотова" – противотанковая оборона в русском стиле. Обустроив эту позицию, Уинтерс отправился на другой конец города, в его северо-западный угол. На левой стороне входящей в город дороги находилась усадьба, на другой стороне – таверна. Уинтерс приказал Уэлшу обустроить опорный пункт между этими двумя зданиями, при поддержке одного из британских танков. Он высказал пожелание, чтобы Уэлш расположил свой командный пункт в поместье. Уинтерс проверил остальные опорные пункты, а затем в 22.00 вернулся на северо-западную окраину, чтобы окончить осмотр. Британский танк находился там, где и предполагалось, но ни в нем, ни возле него никого не было. Кроме того, на позициях не было никого из личного состава роты Е. Чрезвычайно встревоженный, Уинтерс добежал до усадьбы и постучал в дверь. Ему открыла девушка. Она не говорила по-английски, а он не знал голландского языка, однако ему как-то удалось объяснить ей, что он "хотел видеть солдат". Она провела его через прихожую и открыла дверь в большую, богато обставленную гостиную. "То, что предстало перед моими глазами, лишило меня дара речи", вспоминал Уинтерс. "Прямо на полу, перед ярко пылающим камином сидела прелестная голландская девушка, делящая с английским лейтенантом ужин, состоящий из ветчины и яиц". Она улыбнулась Уинтерсу. Лейтенант повернул голову и спросил: "Мой танк все еще там?" Уинтерс взорвался. Лейтенант мгновенно исчез. Уинтерс вернулся на улицу, чтобы найти Уэлша и его людей. "Где, черт возьми, может быть Гарри?" Он взглянул на таверну на противоположной стороне улицы и его вопрос решился сам собой. Он зашел внутрь и обнаружил Уэлша и его личный состав дрыхнущими в баре. "Мы с Гарри обсудили сложившуюся ситуацию", впоследствии вежливо описывал это Уинтерс. "Убедившись, что наш опорный пункт будет действовать удовлетворяющим меня образом, и что этой ночью я смогу спать спокойно, не опасаясь прорыва, я убыл". Немцы продолжали атаки на Вехель в течение ночи и на следующее утро. В конце концов британские самолеты и танки заставили их отступить. 506-й продолжил движение и достиг Удена днем 24 сентября. Личный состав роты "Изи", застигнутый в Вехеле, предполагал, что те, кто оказался отрезанными в Удене, были уничтожены. Находившиеся же в Удене, в свою очередь решили, что оставшаяся Вехеле часть роты погибла. Когда обе части объединились, они к обоюдному восторгу узнали, что рота благополучно пережила этот бой. Рота готовилась провести ночь в Удене. Находившийся там с самого начала личный состав был удивлен, увидев, как их товарищи, пережившие артобстрел в Вехеле, выкопали ячейки четырехфутовой глубины: они зарылись в землю всего на 6 дюймов или около того, да так все и оставили. Офицеры разместились на постой в домах. Командир 1-го взвода лейтенант Пикок подошел к окопу Вебстера и приказал ему следовать за собой. Вебстер выбрался из ячейки, и они пошли к месту, где разместился Пикок, над винной лавкой на городской площади. "Возьми эту метлу и подмети комнату", приказал Пикок. "Да, сэр", ответил Вебстер, подумав про себя: "Ну что это за человек?" Он решил: "Лучше подохнуть от голода на гражданке как последнему бродяге, чем быть рядовым в армии". Немцы потеряли Уден и Вехель, но вряд ли собирались сдаваться. Вечером 24 сентября они атаковали "адский хайвэй" с запада, к югу от Вехеля, и сумели вклиниться через него. Дорога вновь оказалась перерезана. Ее необходимо было разблокировать. Несмотря на то, что к этому моменту в стратегическом плане операция "Маркет-Гарден" была проиграна (20 сентября немцы отбили мост в Арнеме у батальона полковника Джона Фроста из британской 1-й воздушно-десантной дивизии, сама дивизия была вынуждена перейти к обороне, а 22 сентября гвардейская бронетанковая дивизия была остановлена примерно в 5 километрах к югу от Арнема), было необходимо удерживать дорогу открытой. Находящиеся к северу от Вехеля подразделения включали в себя 101-ю дивизию в Удене и 82-ю в Неймегене, британскую 1-ю воздушно-десантную дивизию на северном берегу Нижнего Рейна под Арнемом, гвардейскую бронетанковую и 43-ю Уэссекскую дивизии, польский парашютный полк, и британские 4-й Дорсетский и 2-й полк Королевской конной гвардии – все между Неймегеном и Арнемом. Если 101-я не сможет восстановить контроль над дорогой и держать ее открытой, то, что уже стало крупным поражением, обернется полнейшей катастрофой. Генерал Тейлор приказал полковнику Синку ликвидировать вклинение немцев к югу от Вехеля. 25 сентября в 00.30 Синк приказал своим батальонам приготовиться к выступлению. В 04.45 под проливным дождем 506-й начал выдвигаться из Удена на юг, к Вехелю. Порядок движения был следующим: 1-й батальон справа, 3-й батальон слева, 2-й батальон в резерве. Около 07.00 утомленные люди прошли через Вехель. В 08.30 1-й и 3-й батальоны начали атаку немецких позиций. Первоначально наступление развивалось успешно, но вскоре артиллерийско-минометный огонь немцев усилился. Свою долю снарядов и пулеметного огня добавили расположенные в откопанных вдоль дороги укрытиях немецкие танки – новейшие "Королевские тигры", вооруженные 88-миллиметровыми орудиями. Их поддерживал 6-й парашютный полк полковника фон дер Хойдте, заклятый враг "Изи" со времен Сент-Мари-дю-Мон и Карантана. Сосредоточение войск на узком фронте было убийственным. К полудню батальоны были вынуждены остановиться и окопаться. Синк приказал подполковнику Стрейеру взять 2-й батальон и совершить "пробежку по краю"**, обойдя немцев по левому флангу. Их должны будут поддерживать "Шерманы" англичан. Вдоль левой (восточной) стороны дороги рос молодой сосновый лес, который обеспечит скрытность маневра. Рота Е шла в голове батальона. Первое наступление роты Е в Голландии было направлено на юг, к Сону, а потом Эйндховену. Второе – на восток, на Нуенен. Третье – на север, в Уден. Теперь она наступала на запад, обойдя, таким образом, все стороны света. Так сражаются войска в окружении. И именно таким образом учили сражаться десантников. Никсон присоединился к Уинтерсу, чтобы разведать местность. Они обнаружили идущую по краю леса тропу, достаточно твердую и надежную, чтобы по ней могли пройти танки. Все это было неплохо, но лес заканчивался в 350 метрах от шоссе, переходя в открытое пространство, не способное дать атакующим никакого укрытия. Уинтерс выстроил роту: впереди головной дозор, за ними идут остальные, двумя колоннами, рассредоточившись, не скучиваясь. Они преодолели половину поля, когда немцы открыли огонь из пулемета. Все попадали на землю. Гварнери и Маларки привели в действие свой 60-миллиметровый миномет. Гварнери выкрикивал направление и дальность, а Маларки стрелял. На тот момент он был единственным человеком в поле, не лежавшим, распластавшись на брюхе. Его первая же мина выбила немецкое пулеметное гнездо. Уинтерс отдал приказ вступить в дело пулеметчикам. Расчеты нашли небольшую ложбинку, в которой установили свое оружие открыли огонь на подавление. Уинтерс заметил на противоположной стороне дороги вкопанный по башню "Королевский тигр", и приказал пулеметчикам держать его под огнем. Повернувшись направо, Уинтерс обнаружил, что Никсон, широко улыбаясь, разглядывает свой шлем. Немецкая пулеметная пуля из первой очереди вошла в его переднюю часть и вышла сбоку под таким углом, что лишь оставила ожог у него на лбу. Она даже не порвала кожу. Огонь немцев был слишком плотным, Уинтерс решил оттянуть роту обратно к лесу. Суть дела состояла в том, что пулеметчики должны будут продолжать вести огонь, пока стрелки отходят назад по полю. Стрелки же, дойдя до леса, откроют огонь, чтобы дать отойти пулеметчикам. Когда Липтон оказался рядом с Уинтерсом на краю леса, тот сказал ему: "Им (пулеметчикам) понадобится больше боеприпасов. Подкиньте им что-нибудь". Липтон бросился к "Шерману" (все танки находились за деревьями, вне поля зрения немцев – к величайшему недовольству парней из "Изи"). На "Шерманах" стояли пулеметы .30-го калибра, того же, что и пулеметы роты "Изи". Липтон забрал у британцев четыре коробки с лентами. Две он дал сержанту Тэлберту, а еще две взял сам. Они добежали до стоящих посреди поля ведущих непрерывный огонь пулеметов, бросили коробки, развернулись и бросились бежать к краю поля со всей скоростью, на которую были способны. "Немцы были плохими стрелками", вспоминал Липтон. "Нам обоим удалось сделать это". В тот самый момент, когда немцы начали обстреливать позиции пулеметчиков из минометов, стрелки "Изи" принялись за дело, и пулеметчики смогли отойти. Уинтерс отбежал к танкам. Он вскарабкался на головную машину, "чтобы переговорить с командиром с глазу на глаз". Он обратил его внимание на то, что по ту сторону дороги в окопе стоит "Королевский тигр". "Если вы выдвинетесь на край леса и укроетесь за валом, то останетесь укрыты по самую башню и сможете стрелять по нему". Когда Уинтерс спустился вниз, этот танк и еще один, находившийся левее, завелись и поползли прямо сквозь лесопосадку, ломая молодые сосенки. Когда первый танк добрался до дальнего края леса, то начал разворачиваться влево, чтобы занять позицию для стрельбы по "Тигру". Бам! "Тигр" уложил в него 88-миллиметровый снаряд. Он попал в ствол орудия и срикошетил от корпуса. По-видимому, немецкий командир стрелял вслепую, ориентируясь по верхушкам падающих деревьев. Английский танк дал задний ход, но прежде чем он смог отступить, второй снаряд "Тигра" попал ему прямо в середину башни. Он пробил броню. Командиру наполовину оторвало руки. Он попытался выбраться из люка, опираясь обрубками, но в этот момент начал рваться боекомплект. Взрыв убил его и выбросил тело наружу. Остальные члены его экипажа погибли внутри. Танк горел весь день, до самого вечера, внутри периодически рвались боеприпасы. "Тигр" повернул свою 88-миллиметровку в сторону второго танка, и первым же выстрелом подбил его. Остаток дня и всю следующую ночь "Изи" провела под постоянным промозглым дождем, обстреливая шоссе из миномета. Штабная рота добавила огня, подтянув 81-миллиметровые минометы. Артиллерия из Вехеля также присоединилась, но с осторожностью, поскольку с юга на позиции немцев наступали подразделения 502-го парашютного полка. Для роты это была долгая, скверная и опасная ночь, но у заместителя командира батальона по разведке, капитана Никсона, выдался прекрасный вечер. Он где-то отыскал бутылку шнапса и выпил ее в одиночку. Он знал, что у него есть прекрасное оправдание: та чуть не стоившая ему жизни ситуация днем, когда пуля прошла сквозь его шлем. Напившись в хлам, он провел ночь, смеясь и распевая песни, пока, наконец, не отрубился. Ранним утром 26 сентября немцы оставили позиции. На рассвете 506-й, не встретив сопротивления, занял дорогу. В очередной раз американским десантникам удалось захватить территорию после жестокой перестрелки с немецкими парашютистами. В тот же день под дождем полк двинулся маршем обратно в Уден. Рота "Изи", смертельно усталая, прибыла в него после наступления темноты. На следующий день личный состав получил почту – впервые с тех пор, как десять дней назад покинул Англию. Это усилило общее впечатление, что, по крайней мере для американцев, кампания в Голландии закончилась. Это предположение, как оказалось, было неверным, однако правдой было то, что наступательная фаза операции закончилась. И провалилась. Для "Изи", так же как для 101-й и 82-й дивизий, британских бронетанковых и пехотных подразделений, участвовавших в "Маркет-Гардене", это был удручающий опыт. Для британской 1-й воздушно-десантной дивизии это стало катастрофой. 17-го сентября она высадилась на северном берегу Нижнего Рейна, имея 10005 человек. 26 сентября удалось эвакуировать лишь 2163. Без малого восемь тысяч человек были убиты, ранены или попали в плен. Мало того, не было получено никакой стратегической или тактической выгоды, способной компенсировать такие потери. В распоряжении союзников оказался выступ, ведущий в никуда, который необходимо было оборонять. Это был узкий направленный на немецкие позиции "палец", с трех сторон окруженный превосходящими силами противника, в части снабжения зависящей от уязвимого "адского хайвэя". Десятью днями ранее в лагере союзников царила эйфория. Было такое чувство, что еще одна операция, и война будет закончена. Немцы отступали с самого прорыва в Нормандии, с начала августа до самой середины сентября. Предполагалось, что их боевые подразделения потеряли сплоченность, они лишились бронетехники, у них закончились боеприпасы, их моральный дух пал. Как выяснилось, все эти предположения были одной из самых больших ошибок разведки за всю войну. На самом деле, к середине сентября немцы далеко продвинулись в осуществлении того, что получило название "западного чуда". Они отвели свои подразделения в тыл, переоснастили и перевооружили их, доукомплектовали и оборудовали согласованные оборонительные рубежи. Наученный этим опытом, в марте 1945 Эйзенхауэр писал своей жене: "Я не собираюсь считать немцев, пока они не окажутся у нас в клетке, или не будут похоронены!"*** "Маркет-Гарден" был чрезвычайно рискованной операцией, которая потерпела неудачу. Она была предпринята за счет двух других предполагаемых наступательных операций, которые пришлось отложить, потому что Эйзенхауэр перераспределил все ресурсы в пользу "Маркет-Гардена". Первой была атака канадцами подступов к Антверпену, самому большому порту Европы, чрезвычайно важному для поддержки наступления союзников через Рейн. В конечном счете, порт Антверпена не был взят и не начал работу до конца 1944. Это означало, что на протяжении всей осени экспедиционным силам союзников**** пришлось сражаться, испытывая недостаток снабжения. Вторым отмененным наступлением было, что собиралась предпринять 3-я армия Паттона к югу от Арденн. Паттон полагал, что, если бы он получил то обеспечение, что было выделено Монти для "Маркет-Гардена", то смог бы еще осенью форсировать Рейн, за которым лежала открытая дорога на Берлин. Это кажется сомнительным, но мы никогда этого не узнаем, потому что не пытались. До конца своей жизни, Эйзенхауэр настаивал, что "Маркет-Гарден" представлял собой риск, на который следовало пойти. В интервью, которые я брал у него между 1964 и 1969, мы бессчетное количество раз обсуждали эту операцию. Он всегда возвращался к следующему: первое правило в преследовании разбитого противника состоит в том, чтобы идти за ним, сохранять контакт, не прекращать натиск, используя любую возможность. Северный путь в Германию был кратчайшим, проходящим по местности, наиболее удобной для наступательных операций (как только будет пересечен Рейн). Эйзенхауэр чувствовал это, и, учитывая то, насколько близок был к успеху "Маркет-Гарден", для него было бы преступлением не попытаться. Пока я не начал исследование истории роты "Изи", я был согласен с его заключениями. Теперь я засомневался. "Изи" была столь же хороша, как и любая другая рота в силах союзников. Она одерживала впечатляющие победы в Нормандии. Ее моральный дух был высок, состояние снаряжения на момент прыжка в Голландию – очень хорошим. В ней было хорошее соотношение ветеранов и новичков: опытных людей и "свежей крови". Ее офицеры были храбры, квалифицированы и решительны. Она имела выдающихся сержантов. Несмотря на это, за первые десять дней, проведенных в Голландии, как сказал Стрейеру Уинтерс вечером после атаки на Нуенен, она получила чертовски сильную трепку. Ей не удалось захватить мост в Соне, она не смогла пробиться через Нуенен, двигаясь на Хелмонд, и впервые была вынуждена отступить. Она потерпела неудачу в продвижении на Уден и в начале атаки на вклинение немцев к югу от Вехеля. У этих неудач было множество причин. Первой и главнейшей было то, что в каждом случае противостоящие роте немцы имели преимущество в живой силе и технике. Воздушно-десантные подразделения не имели артиллерии и достаточной численности личного состава, чтобы успешно атаковать немецкие бронетанковые части. Во-вторых, там были первоклассные немецкие подразделения, включая их элитный парашютный полк. Они не смогли победить людей из "Изи", однако, они сражались так же хорошо, как и американцы. В-третьих, плохое взаимодействие между британскими танкистами и американской пехотой. Ни рота "Изи", ни гвардейская бронетанковая дивизия не провели ни одной тренировки по совместным действиям. Этот недостаток оказался весьма болезненным для "Изи" в Нуенене, Удене, а потом и к югу от Вехеля. В Брекур Манор и Карантане, в Нормандии, "Изи" эффективно взаимодействовала с американскими танками. В Голландии совместные действия с британскими танками оказались неэффективными. В более крупном масштабе проблема "Маркет-Гардена" состояла в том, что это было наступление на слишком узком фронте. Подобный карандашу прокол в сторону Рейна и за него оказался чрезвычайно уязвим для фланговых контрударов. Немцы распознали эту уязвимость и воспользовались ею в своих интересах, предприняв отчаянные контратаки на всем протяжении и нанося удары со всех сторон. Оглядываясь назад, с мыслью о том, что силы несколько дивизий, состоящих из британских, американских и польских войск можно снабжать по одной единственной дороге, могли согласиться лишь полководцы, виновные в самонадеянности. "Изи" оказалась одной из примерно полутора сотен рот, которым пришлось заплатить за эту самонадеянность. 17 сентября она прыгала в Голландию, имея 154 офицера и нижних чина. Десять дней спустя их стало 132. * Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 359 ** Обманный маневр в американском футболе, при котором игрок с мячом обходит крайнего игрока линии защиты (прим. перев.) *** Ред. Джона С.Д. Эйзенхауэра, "Письма Мейми" (Гарден-Сити, Нью-Йорк: Даблдей энд Ко., 1978), стр. 244.
9. "ОСТРОВ" Голландия. 2 октября – 25 ноября 1944. Рота "Изи", как и все остальные части в американских воздушно-десантных дивизиях, была подготовлена как штурмовое легкопехотное подразделение с основным упором на быстроту передвижения, дерзкие маневры и огонь стрелкового оружия. В этом качестве она использовалась в Нормандии и в течение первых десяти дней в Голландии. Однако, с начала октября и почти до конца ноября 1944, ей придется участвовать в статичных, траншейных боевых действиях, более напоминающих Первую, нежели Вторую мировую войну. Местом, в котором она сражалась, был "Остров" шириной в 5 километров, лежащий между Нижним Рейном на севере и рекой Ваал на юге. Города Арнем на Нижнем Рейне и Неймеген на Ваале обозначали восточную границу занимаемых 101-й позиций, городки Офеусден на Нижнем Рейне и Додеваард на Ваале – западную. Немцы удерживали территории к северу от Нижнего Рейна и к западу от линии Офеусден – Додеваард. Остров представлял собой плоскую сельскую местность, лежащую ниже уровня моря. Вода сдерживалась дамбами высотой 7 метров и шириной, достаточной, чтобы по их верху проходили двухполосные дороги. Откосы иногда были крутыми, но чаще настолько пологими, что ширина дамб у основания составляла 200 или даже 300 футов. Местность во всех направлениях пересекали бесчисленные ирригационные канавы. На северном берегу Нижнего Рейна возвышались холмы, дававшие немцам явное преимущество в корректировке артиллерийского огня. По-видимому, они имели неограниченное количество боеприпасов (немецкий промышленный центр находился всего лишь в полусотне километров вверх по Рейну). Во всяком случае, их было достаточно, чтобы позволить себе стрелять из 88-миллиметровок по отдельным людям, появлявшимся на открытом месте. Все передвижения на Острове осуществлялись по ночам: при свете дня люди оставались в своих стрелковых ячейках, наблюдательных пунктах, зданиях и сараях. Осенняя погода в северо-западной Европе была, как обычно, отвратительна: холодная, с высокой влажностью, дождливая – подходящая декорация для фильма о Первой мировой войне. На Острове находилось несколько полков британской артиллерии, осуществляющих огневую поддержку 101-й. Это значило, что бои на Острове представляли собой артиллерийские дуэли, в которых основной задачей пехоты было находиться в готовности отбить любую атаку немецких сухопутных войск и служить передовыми артиллерийскими наблюдателями. Каждую ночь высылались патрули для разведки и установления контакта с противником. Однако по большей части "Изи", как и остальные роты 101-й, сидела на месте и удерживала его, так же, как делали это их отцы в 1918. Неспособность человека что-либо поделать с артиллерийским огнем на всеобъемлющее, подавляющее чувство разочарования. Но, разумеется, это не был 1918 год. Находясь на Острове, люди из "Изи" впервые увидели в действии реактивные самолеты. Они наблюдали следы от "Фау-2", первых в мире баллистических ракет среднего радиуса действия, когда они пролетали в вышине на своем пути к Лондону. Однако, как и солдаты, находившиеся на Западном Фронте в 1914-1917, они сражались без поддержки бронетехники, поскольку танки на Острове являлись слишком заметной целью. Кормежка усиливала чувство того, что "Изи" попала в фильм о Первой мировой, а не в реальное сражение 1944 года. Рота получала пайки у англичан, и они были ужасны. Британские пайки "14-в-1"*, по словам капрала Гордона, "могли поддержать жизнь, но не моральный дух". Особой ненавистью пользовались отварная солонина и вязкий йоркширский пудинг, равно как и суп из бычьих хвостов, который характеризовали как "жир с плавающими в нем костями". Обычно люди бросали все содержимое пайков в один большой котел, добавляя туда все овощи, которые им удавалось раздобыть на полях, делая из всего этого некое подобие рагу. К счастью, вокруг было множество фруктов, главным образом яблок и груш. Коров, отчаянно нуждающихся в дойке, освобождали от содержимого их разбухшего вымени, что также помогало, однако не было ни капли кофе, а чай уже всем надоел. Хуже всего были английские сигареты. Капрал Род Бэйн описывал их как "чуть-чуть табака, безбожно разбавленного сеном". Лучше всего была ежедневно выдаваемая британцами порция рома. На втором месте стояла находка немецких пайков. Галеты из них были похожи на бетон, зато консервированное мясо и лимбургский сыр в тюбиках были вкусными и питательными. Как и в случае с французскими деревнями по обе стороны позиций Западного Фронта в 1914-1918, все гражданские жители Острова были эвакуированы (а Голландия – самая плотно населенная страна на земле). Это дало людям почти неограниченные возможности для грабежа – возможности, которые они вскоре воспользовались. Вебстер писал: "Гражданские пребывают в неведении, ошибочно предполагая, что лишь немцы и русские лазают по ящикам, шкафам и курятникам, в то время как каждый "джи-ай", с которым я был знаком, имел привычку делать то же самое". Часы, украшения, мелкие (и крупные) предметы обстановки, и конечно, спиртные напитки быстро исчезли – по крайней мере те, что еще оставались, поскольку британцы обшарили местность первыми. Больше всего Остров походил на Первую мировую войну своей застывшей линией фронта. "Изи" провела там, в ежедневных боях, почти два месяца. Она совершила почти сотню вылазок. Она отбивала атаки, истратила неимоверное количество боеприпасов, несла потери. Но когда ее, наконец, сменили, она передала заменяющему ее подразделению позиции, не переместившиеся ни на дюйм. Рота прибыла на Остров 2 октября на грузовиках по величественному мосту в Неймегене (стоящему по сию пору), захваченному 82-й дивизией в 20:00 20 сентября. Миновав Ваал, грузовики провезли людей еще около 15 километров, миновав несколько дюжин замаскированных британских артиллерийских орудий, в деревню Зеттен. Они прибыли ночью, чтобы сменить британскую 43-ю дивизию. 506-й полк занял позиции с линией фронта, которую ранее удерживала целая дивизия. Ее протяженность составляла более 6 миль. 2-й батальон 506-го находился на правом (восточном) фланге, а "Изи" – на самом краю, гранича справа с 501-м парашютным полком. Имея 130 человек, "Изи" должна была удерживать почти 3 километра фронта. Британские солдаты встретили роту в Зеттене и сопроводили головное подразделение на его новые позиции. "Как оно тут?" спросил Вебстер. "Чертовски хорошее место для отдыха, приятель", услышал он в ответ. Многочисленные воронки от 105 и 88-миллиметровых снарядов выглядели свежими, и Вебстер засомневался, что ему выпала большая удача. После трехчасового марша патруль достиг места назначения, группы зданий, угнездившихся возле огромной дамбы. По ту сторону находился Нижний Рейн, отделенный от дамбы плоским, сырым заливным лугом шириной около километра. Местность была усеяна трупами животных, выгоревшими зданиями, пустыми пулеметными лентами и патронными коробками. Это была нейтральная полоса. Чтобы прикрыть назначенный ему участок фронта, Уинтерс разместил 2-й и 3-й взводы на позиции, вытянувшейся вдоль южной стороны дамбы, а 1-й взвод оставил в резерве. У него было недостаточно сил, чтобы должным образом обустроить оборону, так что он разместил аванпосты вдоль плотины, в точках, через которые, по его расчетам, с наибольшей вероятностью мог просочиться противник. Связь с аванпостами поддерживалась по радио, телефону и связными. Кроме того, он высылал на берег реки дозоры по три человека, которые должны были наблюдать за перемещения противника и служить передовыми артиллерийскими наблюдателями. Свой командный пункт он расположил в деревушке Рандвийк. В 03.30 5 октября Уинтерс отправил сержанта Арта Юмена в дозор с приказом занять аванпост в здании возле ветряной мельницы на южном склоне дамбы. С Юменом были рядовые Джеймс Алли, Джо Лесневски, Джо Либготт и Род Строль. Здание находилось рядом с тянущейся с севера на юг дорогой, идущей от паромной переправы на севере к небольшой деревушке Нийбург на юге. Когда патруль достиг дороги, Юмен приказал Лесневски подняться на дамбу и оглядеться. Взобравшись наверх и распластавшись на земле, как его учили, Лесневски заметил нечто неожиданное: очертания немецкого пулемета, установленного в том месте, где идущая от парома дорога пересекала дамбу. За ним он увидел едва различимого в темноте немца, готовящегося кинуть гранату-"колотушку" в патруль Юмена, находящийся у основания южного склона дамбы. В тот же миг остальные члены патруля услышали голоса немцев, доносящиеся с северной стороны дамбы. Либготт, шедший замыкающим, крикнул: "Это ты, Юмен?" Немец бросил гранату, едва Лесневски поднял тревогу. Остальные немцы тоже начали метать гранаты через дамбу. Лесневски получил осколок в шею. Алли швырнуло наземь взрывом, он получил тридцать два осколочных ранения в левый бок, лицо, шею и руку. Строль и Либготт получили несколько легких ранений, рация Строля была разбита. Они столкнулись с целой ротой войск СС. В тот вечер они переправились через реку на пароме, и пыталось пробраться на юг, за дамбу, чтобы совершить налет в поддержку основного наступления 363-й фольксгренадерской дивизии на левый фланг 506-го в Офеусдене, которое должно было начаться с рассветом. Дозорные еще не знали этого, но еще одна рота СС уже пересекла дамбу и вырвалась на свободу позади позиций американцев. Хотя в дивизии еще не знали этого, атака на 1-й и 2-й батальоны 506-го представляла собой нечто большее, чем просто местная контратака: целью немцев было очистить всю территорию Острова от войск союзников. После перестрелки с эсэсовцами патруль роты Е отступил. До КП Уинтерса был целый километр. "Давай, Алли", повторял Строль. "Нам надо уносить задницы отсюда". "Я иду, я иду", отвечал, хромая, Алли. В 04.20 Строль вернулся на КП, чтобы сообщить о прорыве немцев**. Уинтерс немедленно организовал группу, в которую вошли полутора отделения из резервного 1-го взвода плюс сержант Лео Бойл из штабной секции с рацией. Сержант Тэлберт вбежал в сарай, где спали его люди. "Вставайте! Все на улицу!" кричал он. "Краутники прорвались! Проклятье, вылезайте же из коек". Вебстер и остальные стряхнули сон, похватали винтовки и выскочили наружу. Уинтерс и его группа из пятнадцати человек быстро двигались вдоль южной стороны дамбы. Когда они приблизились к роте эсэсовцев, он увидел трассера, летящие в сторону юга. Для него эта стрельба выглядела бессмысленной, он знал, что в том направлении ничего нет, и предположил, что немцы оказались сбиты с толку и занервничали. Он решил остановить группу и отправиться на рекогносцировку. Оставив группу под командованием сержанта Бойла, он вскарабкался на вершину дамбы. На другой (северной) стороне он увидел канаву метровой глубины, идущую параллельно дамбе. Она могла послужить хоть каким-то укрытием при подходе к дороге. Он вернулся к группе, приказал двоим оставаться на месте, прикрывая тыл и правый фланг, а остальных повел наверх, через дамбу к канаве на северной стороне. Затем группа осторожно двинулась вдоль канавы к дороге. Оказавшись в 200 метрах от дороги, Уинтерс вновь остановил своих людей и двинулся вперед в одиночку, чтобы разведать обстановку. Когда он приблизился к дороге, возвышающейся примерно на метр над окружающей местностью, то услышал доносящиеся с другой стороны голоса. Взглянув направо, он увидел немецких солдат, стоящих на дамбе возле пулеметной позиции, чьи силуэты выделались на фоне ночного неба. Они были в длинных шинелях и характерных немецких стальных шлемах. Уинтерс был в 25 метров от них, в дренажной канаве. "Прямо как в фильме "На Западном Фронте без перемен", подумал он. Он отполз обратно к группе, объяснил ситуацию и поставил задачу. "Мы должны подобраться туда безо всякого шума, держась пригнувшись, и быстро: укрывающая нас ночная темнота долго не продлится". Двигаясь вдоль канавы, группа оказалась в 40 метров от пулемета на дамбе. Уинтерс подполз к каждому из своих людей и шепотом назначил цели: стрелков или членов пулеметного расчета. Уинтерс прошептал Кристенсену, чтобы тот установил свой пулемет .30-калибра и сконцентрировался на немецком MG 42. Позади Кристенсена сержант Мак и рядовой первого класса Алекс Пенкала устанавливали свой 60-миллиметровый миномет. Отступив назад, Уинтерс спокойным, негромким голосом, как на стрельбище, отдал приказ: "Готовься, целься, огонь!" Двенадцать винтовок рявкнули одновременно. Упали все семь немецких стрелков. Пулемет Кристенсена открыл огонь. Он стрелял трассерами и видел, что слишком высит, но когда он собрался взять пониже, Мак и Пенкала уложили мину прямо в немецкий пулемет. Сержант Бойл был "поражен, насколько мощным и точным был огонь, который мы обрушили на противника". Позже он говорил Липтону, что, по его мнению, это была лучшая стрельба, которую он когда-либо видел. С дороги на всем протяжении от дамбы до парома был открыт беспорядочный ответный огонь. Уинтерс отвел группу примерно на 200 метров назад, к месту, где канава соединялась с еще одной, идущей перпендикулярно ей от дамбы до реки. Оказавшись за пределами эффективного огня немцев, он взял у Бойла рацию и вызвал лейтенанта Уэлша. "Направьте сюда остаток 1-го взвода", приказал он, "и приданную роте Е пулеметную секцию из состава штабной роты". Пока группа дожидалась подкреплений, сержант Уильям Дьюкмен встал, чтобы окрикнуть людей и приказать им рассредоточиться (Гордон Карсон, вспоминая тот случай, заметил, "Люди собрались на минуту"). Трое немцев, укрывшихся в проходившей под дорогой водопропускной трубе, выстрелили винтовочной гранатой. Дьюкмен резко вздохнул и рухнул ничком. Он был единственным погибшим: кусок стали пробил лопатку и вошел в сердце, убив его на месте. Оставшиеся в живых открыли огонь из винтовок по сидящим в трубе немцам и перебили их. Ожидая подхода оставшейся части взвода, Уинтерс выбрался в поле между позициями, чтобы побыть одному и обдумать происходящее. Его беспокоили три вещи: противник был хорошо укрыт за надежной дорожной насыпью, в то время как его люди укрывались в мелкой канаве и не имели безопасных путей отхода; у противника была хорошая возможность обойти группу с правого фланга и застать ее на открытом месте; к югу от дамбы не было никого, кто мог бы помешать немцам безнаказанно двинуться по дороге и дойти до командного пункта 2-го батальона в Хеммене. Он решил, что в таких обстоятельствах у него нет иного выбора, кроме как атаковать. К этому времени окончательно рассвело. * Так называемые "Compo Rations", британские полевые пайки для малочисленных подразделений, призванные заполнить нишу между индивидуальными сухими пайками и пищей, приготовляемой поварами в полевых кухнях. Выпускались в семи вариантах меню, упаковывались в ящики по 14 штук (прим. перев.) ** Когда летом 1990 года я брал совместное интервью у Строля и Уинтерса, разговор пошел следующим образом: Эмброуз: Итак, Род вернулся и сказал вам: "У нас тут прорыв". Теперь давайте продолжим. Уинтерс: Должен заметить, когда он вошел, было видно, что он из боя. Он задыхался, и едва взглянув на него, можно было понять: этот парень только что побывал лицом к лицу со смертью. Вне всякого сомнения. Строль: Я выглядел не настолько плохо. Уинтерс: Тебе нечего стыдиться этого. Ведь в тебя стреляли. Строль: Он говорит, что я навалил в штаны. Со мной такого никогда не случалось (прим. автора)

Вернувшись к группе, он обнаружил, что подкрепление прибыло. Теперь у него было порядка тридцати человек. Он собрал лейтенантов Фрэнка Риза и Томаса Пикока, и сержанта Флойда Тэлберта, и отдал приказания: "Тэлберт, ведите третье отделение направо. Пикок, вы с первым отделением – налево. Я возьму второе отделение и буду в центре. Риз, разместите ваши пулеметы в промежутках между нашими колоннами. Мне нужно, чтобы вы как следует прикрыли нас огнем, пока мы не доберемся до той дороги. Тогда прекращайте огонь, начинайте движение и присоединяйтесь к нам". Он сказал Тэлберту и Пикоку, чтобы те приказали своим людям примкнуть штыки. Когда его подчиненные отправились выполнять приказ, Уинтерс собрал 2-е отделение и объяснил свой план. Рядовой Хублер стоял прямо перед ним. Когда Уинтерс сказал: "Примкнуть штыки", Хублер судорожно сглотнул. Уинтерс видел, как кадык на его горле дернулся вверх-вниз. Адреналин буквально тек из него. "Я тоже был переполнен адреналином", вспоминал Уинтерс. По его сигналу пулеметы открыли огонь, и все три колонны начали движение со всей скоростью, на какую были способны через лежащее между ними и дорогой двухсотметровое плоское, раскисшее поле, изо всех сил стараясь пригибаться как можно ниже. В тот момент Уинтерс не имел четкого представления о том, сколько немцев находится по ту сторону дороги, идущей от дамбы к парому – ее насыпь была достаточно высокой и перекрывала обзор. При этом немцы тоже не знали, что американцы на подходе. Они совершили непростительную ошибку: потеряв стрелков и пулеметчиков, убитых первым залпом, они не выставили наблюдателей на дороге или дамбе. Двигаясь в голове, Уинтерс добрался до дороги первым и выскочил на нее. Прямо перед ним, всего в нескольких футах, был немецкий часовой, пригнув голову прячущийся от огня пулеметов Риза. Справа от себя Уинтерс краем глаза заметил плотную массу людей, больше сотни, сгрудившихся и залегших у места соединения дороги с дамбой. Они тоже пригнули головы, пережидая пулеметный огонь. Все были одеты в длинные шинели, на спинах были ранцы. Он все были развернуты в сторону дамбы, он находился позади них. Их разделяло всего 15 метров. Перекатившись, Уинтерс свалился обратно на западную сторону дорожной насыпи, вырвал чеку у гранаты и навесом забросил ее к часовому. Практически одновременно часовой бросил в ответ "колотушку". В момент броска Уинтерс понял, что совершил большую ошибку – он забыл снять липкую ленту, которой во избежание несчастных случаев был обмотан запал его гранаты. Прежде чем "колотушка" взорвалась, Уинтерс выскочил обратно на дорогу. Часовой скорчился, закрыв голову руками в ожидании взрыва гранаты Уинтерса. До него было всего 3 ярда. Уинтерс выстрелил в него из своей М-1 от бедра. Выстрел послужил сигналом для всей роты. Вся масса эсэсовцев принялась подниматься и разворачиваться в сторону Уинтерса. Тот повернулся направо и принялся стрелять в скопление людей. Уинтерс так описывал происходившее далее: "Движения немцев казались мне нереальными. Когда они начали подниматься, это выглядело очень медленно, потом они поворачивались, глядя на меня через плечо, тоже очень медленно, когда они начали поднимать винтовки, чтобы стрелять в меня, это было медленное, очень медленное движение. Я выпустил первую пачку (восемь патронов) и, все еще стоя посреди дороги, вставил вторую и, все еще стреляя от бедра, выпустил ее в толпу". Немцы попадали. Одни начали целиться из винтовок в Уинтерса. Другие бросились бежать от него. Но все их движения были неловкими, скованными из-за длинных шинелей. Уинтерс бросился на западную сторону дороги. Взглянув направо, он увидел Тэлберта, бежавшего пригнувшись во главе своей колонны. Она была еще в 10 метрах от дороги. Его собственная колонна, идущая по центру, изо всех сил пробиралась через поле. Колонне Пикока слева была в 20 метрах от дороги, задержанная несколькими рядами проволоки, протянутой поперек поля. Уинтерс вставил третью пачку и принялся высовываться, делая один-два выстрела, затем вновь пригибаться. Когда остальные колонны американцев добрались до дороги, немцы принялись улепетывать, как могли. "Огонь на поражение!" крикнул Уинтерс. Это была утиная охота. Немцы бежали. Стрелки роты "Изи" безнаказанно расстреливали их. "Есть один!" услышал Вебстер крик Хублера. "Черт, я завалил одного!" По словам Вебстера, "Хублер был в своей стихии, он съел их с потрохами". Группка немцев оказалась отрезанной и укрылась в зарослях высоких сорняков. Кристенсен заметил их. "Кто-либо по-немецки?" крикнул он. Подошел Вебстер. "Хераус!"* заорал он. "Шнель! Хенде хох! Шнелль! Шнелль!"** Один за другим наружу выбрались одиннадцать немцев. Здоровые, крепко сложенные, они утверждали, что были поляками. Кристенсен жестом отправил их в тыл. Вебстер вернулся на дорогу, чтобы продолжить огонь. Один из немцев повернулся и выстрелил в ответ. "Это было как будто по правой ноге вмазали бейсбольной битой", вспоминал Вебстер, "меня развернуло и сбило с ног". Все, что он успел подумать, было: "Они меня поимели!" что даже тогда показалось ему "неподходящим и скучным клише". (Как все писатели, он составил свое собственное описание того, как разворачивались события.) Это была чистая рана. Пуля прошла через голень Вебстера, не задев кость. Рана за миллион долларов. Я сделал это, подумал он. Когда медик Юджин Роу добрался до него, на лице у Вебстера была широкая улыбка. Роу перевязал рану и сказал Вебстеру, что он может уходить. Вебстер отдал бандольеры с патронами Мартину, "который сохранял спокойствие и беззаботность, самый спокойный, самый бесстрашный человек, которого я когда-либо видел", и свои гранаты Кристенсену. Он взял свой пистолет и M-1, и поковылял в тыл. Уинтерс увидел, как примерно в сотне метров через южную сторону дамбы перебралось еще больше немецких солдат из ранее незамеченной роты СС. Они присоединились к своим бегущим товарищам в их отступлении на восток, за пределы досягаемости огня роты "Изи". Это увеличило размеры цели. К этому моменту лейтенант Риз выдвинул вперед свои пулеметы. Рядовой Кобб установил пулемет и открыл огонь на большую дальность по уходящим силам противника. Выжившие немцы достигли небольшой рощи, где проходила еще одна дорога, ведущая к реке. Как мог видеть Уинтерс, они свернули налево и двинулись по дороге к реке. Уинтерс взял рацию и вызвал артиллерию. Британские орудия начали интенсивный обстрел группы отходящих немцев. Уинтерс хотел выдвинуться по своей дороге к реке, чтобы отрезать немцам путь отступления, но тридцать пять человек против примерно 150 выживших немцев было не очень хорошим соотношением. Он вновь вышел на связь, чтобы запросить у штаба 2-го батальона подкрепление. Оттуда пообещали прислать взвод из роты "Фокс". Ожидая подкрепление, Уинтерс провел перекличку и реорганизацию. У него был один погибший (Дьюкмен) и четверо раненых. Одиннадцать немцев сдались. Либготт, легко раненый в руку, был ходячим. Уинтерс приказал ему отконвоировать пленных на КП батальона, а затем показаться Доку Нивльзу. Тут он вспомнил, что Либготт, будучи хорош в бою, имел репутацию "очень жесткого с пленными". Он также слышал, что Либготт ответил на его приказ словами: "О да! Уж я о них позабочусь". "Здесь одиннадцать пленных", сказал Уинтерс, "и я хочу, чтобы в батальон было передано одиннадцать пленных". Либготт начал выходить из себя. Уинтерс вскинул М-1 к бедру, снял с предохранителя, направил на Либготта и сказал: "Либготт, брось все боеприпасы и разряди винтовку". Тот, ругаясь и ворча, все же сделал, что ему приказали. "Теперь", сказал Уинтерс, "можешь зарядить винтовку одним патроном. Если завалишь пленного, остальные набросятся на тебя". Уинтерс заметил немецкого офицера, который расхаживал взад-вперед, явно взволнованный и испуганный радостью Либготта в первый момент после получения приказа. По-видимому, офицер понимал по-английски: услышав дальнейшие приказы Уинтерса, он расслабился. Либготт привел всех одиннадцать пленных на КП батальона. Уинтерс знал точно, потому что позже справился об этом у Никсона. Паром, на котором ранее переправились немцы, и который был нужен им для возвращения, находился в конце дороги, на которой была рота "Изи". Уинтерс хотел добраться до него, прежде чем это сделают они. Когда прибыл взвод из роты "Фокс" доставивший боеприпасы, Уинтерс перераспределил их, а затем отдал приказ. Он разделил имеющиеся силы, около шестидесяти человек, на две группы и приказал первой, во главе с собой, оставаться на месте и прикрывать, а второй выдвинуться примерно на 100 метров вперед, занять позиции и прикрывать, когда первая группа начнет броском выдвигаться вперед. Он собирался повторять этот маневр на протяжении всех 600 или около того метров до самой реки. Примерно в 200 метрах от реки подразделение Уинтерса вышло к каким-то фабричным постройкам. Начала работать немецкая артиллерия. Эсэсовцы в отчаянной попытке добраться до парома силами до семидесяти пяти человек предприняли атаку на правый фланг американцев. Уинтерс понял, что переоценил свои силы. Настало время отступить, чтобы быть в состоянии сражаться дальше. Подразделение поочередными бросками отошло обратно к дамбе. В тот момент, когда последние бойцы перебирались через дамбу, немцы обрушили ужасающий по мощности артиллерийский огонь на место пересечения дороги с дамбой. Они были отлично пристреляны. Десантники рассыпались вправо и влево, но успели понести множественные потери. Уинтерс схватил рацию и вызвал штаб батальона, запросив медиков и санитарный транспорт. В разговор вступил Док Нивльз, желающий узнать, сколько у них раненых. "Две бейсбольные команды", ответил Уинтерс. Нивльз ничего не смыслил в спорте. Он попросил Уинтерса выражаться ясным языком. "Убирайтесь ко всем чертям со связи, чтобы я мог вызвать артиллерийскую поддержку", прокричал Уинтерс в ответ, "или их хватит на три бейсбольные команды". В тот самый момент Бойл "услышал подлетающие минометные мины, и надо сказать, они должны были оказаться довольно близко". Бойл двигался не слишком быстро, поскольку выдохся, что было результатом далеко не полного выздоровления от раны, полученной в Нормандии. "Я бросился вперед на дамбу. Мина попала сразу позади и левее меня, и изорвала мне левую ногу от бедра до колена, и это было все. Ужасающий удар, но никакой боли". Прежде чем он потерял сознание, Уинтерс похлопал его по плечу и сказал, что о нем позаботятся. Гварнери и Кристенсен отрезали ему штанину и посыпали ужасную рану (большая часть плоти на левом бедре Бойла была оторвана) стрептоцидом. Они вкололи ему морфий и передали санитарам с носилками, чтобы те отнесли его в тыл. Вебстер пытался в одиночку пересечь открытое поле, чтобы добраться до пункта первой помощи. Он полз по коровьей тропе, сквозь грязь и коровьи лепешки, вжимаясь в землю сильнее, чем на какой-либо из тренировок. Он порвал штаны, перебираясь через заграждение из ключей проволоки. Оказавшись на той стороне, он рискнул вскочить и броском преодолеть оставшуюся до безопасного места сотню ярдов. Немецкий наблюдатель засек его и вызвал огонь 88-миллиметровок. Три взрыва, по одному с каждой стороны и один сзади, заставили Вебстера почувствовать себя "испуганно и неуверенно". Ему удалось убраться с полу, прежде чем орудие окончательно пристрелялось. Кто-то из роты F помог ему добраться до перекрестка дорог. Двое медиков на джипе, возвращающихся от дамбы, подобрали его, положили поперек капота, "и сказали мне расслабиться. Они сказали, что мы будем ехать быстро, потому что человек на носилках сзади, сержант Бойл, тяжело ранен и ему необходима немедленная помощь". В общей сложности в результате артиллерийского налета два взвода из рот "Изи" и "Фокс" потеряли ранеными восемнадцать человек. Убитых не было. Уинтерс занял укрепленные позиции, чтобы прикрыть место пересечения дороги и дамбы. К нему подошел капитан Никсон. "Как оно тут? спросил он. Впервые с момента начала событий Уинтерс смог присесть. "Дай мне хлебнуть воды", сказал он. Дотянувшись до фляги Никсона, он заметил, что его рука дрожит. Он вымотался. То же самое было с Кристенсеном. Он не понимал этого, пока не принялся считать. Оказалось, что в общей сложности он выпустил из своей М-1 пятьдесят семь пачек: 456 патронов. Той ночью, пытаясь бодрствовать исполняя обязанности караульного и пытаясь отойти от того страшного напряжения, Кристенсен сбегал по малой нужде тридцать шесть раз. Имея тридцать пять человек, взвод роты "Изи" разбил две немецких роты численностью около 300 человек. Потери американцев (включая роту "Фокс") составили одного убитого и двадцать два раненых. Немецкие потери насчитывали пятьдесят убитых, одиннадцать пленных и около сотни раненых. Позже Уинтерс понял, что он и его люди были "очень, очень удачливы". В анализе он указал, что основной причиной успеха было низкое качество немецкого командования. Немцы позволили 1-му отделению отойти и, сидя на поле, дождаться подкреплений. Они собрались одной большой кучей, что с точки зрения Уинтерса было непростительно. Они позволили двум пулеметам прижать себя, в то время как три колонны "Изи" преодолевали 200 ярдов открытого пространства для штыковой атаки. Они слишком медленно реагировали, когда Уинтерс стрелял по ним с дороги. Они не смогли организовать ответный огонь когда началась стрельба. "Изи", в отличие от них, почти все сделала правильно. Уинтерс назвал это "кульминационным моментом всех действий роты Е за всю войну, даже лучшим, чем в "День-Д", поскольку он продемонстрировал полное превосходство "Изи" в каждом виде пехотной тактики: патрулировании, обороне, атаке под огневым прикрытием, отходе и, прежде всего, превосходной по меткости стрельбе из винтовок, пулеметов и минометов". Можно продолжить перечислять. Например, неотъемлемой чертой личного состава "Изи" была отменная физическая подготовка. Они выкладывались сильнее, чем боксер-тяжеловес в пятнадцатираундовом бою за титул чемпиона, намного сильнее. Они потратили больше энергии, чем человек, сыгравший в течение часа один за другим три футбольных матча. Также следует отметить систему связи роты с эффективным использованием радио, посыльных и сигналов жестами. Атака и отход перекатами, входившие в план тренировок в период обучения в Токкоа, были выполнены как по учебнику. Эвакуация раненых также была выполнена спокойно и эффективно. Взаимодействие с британской артиллерией было великолепным. То же касается и Уинтерса. Он принимал одно правильное решение за другим, иногда инстинктивно, иногда после тщательного обдумывания. Лучшим было его решение о том, что атака является единственным выбором. Он задействовал не только мозги, но и личный пример. Его принципом было: "Следуйте за мной". Он лично взял на себя больше риска и убил больше немцев, чем кто-либо еще. Но как бы хороша не была рота "Изи" 506-го полка, пусть даже во всей армии не было лучшей роты легкой пехоты, она ничего не могла противопоставить ужасу поля битвы – современной артиллерии. "Изи" нужно было перевалить через дамбу, чтобы вернуться обратно. Она не могла оставаться под обстрелом в чистом поле. Но пересекая дамбу, она оказалась на виду у пристрелявшей это место немецкой артиллерии. Несколько полных ужаса минут, и рота понесла больше потерь, чем столкнувшись ранее с несколькими сотнями немецких стрелков. "Артиллерия – ужасная вещь", говорил Вебстер. "Боже, как я ее ненавижу". Отдел пропаганды 101-й воздушно-десантной дивизии широко разрекламировал этот эпизод, сделав это языком, типичным для военного времени: "Уинтерс должен был отдать приказ атаковать в штыки, и он сделал это. В результате этого храброго приказа большая часть двух рот СС оказалась разбита и была вынуждена отойти, не имея возможности начать атаку, запланированную на это самое время". В свете начавшегося рассвете того же дня крупномасштабного наступления 363-й фольксгренадерской дивизии на левый фланг 506-го в Офеусдене, небольшая стычка на дамбе, возможно, имела ключевое значение. Если бы роты эсэсовцев смогли безнаказанно двинуться через дамбу на юг, они могли совершить нападение на штаб полка в тот самый момент, когда внимание полковника Синка было бы сконцентрировано на Офеусдене. Синк оценил это. Он издал приказ, в котором выразил благодарность 1-му взводу "Изи" за проявленную в бою храбрость. После описания штыковой атаки он написал: "Своими дерзкими действиями и грамотным маневром против численно превосходящих сил" взвод "нанес противнику большие потери " и предотвратил его попытку напасть с тыла на штаб батальона. Через пару дней после штыковой атаки полковник Синк нанес визит Уинтерсу. "Как полагаете, вы сможете справиться с батальоном?" спросил он, указав, что предполагает сделать Уинтерса заместителем командира 2-го батальона (майор Оливер Хортон был убит в бою за Офеусден 5 октября). Уинтерс, двадцати шести с половиной летний капитан, прокомандовавший ротой лишь три месяца, судорожно сглотнул и ответил: "Да, сэр. Я знаю, что справлюсь с нашим батальоном в поле. Я не беспокоюсь по поводу боя. Только по поводу административных вопросов. Я ими никогда не занимался". "Не волнуйтесь", заверил его Синк. "Я позабочусь об этом". 9 октября он назначил Уинтерса заместителем командира 2-го батальона. Пришедший на замену Уинтерсу командир роты "Изи" не выдерживал сравнения. Он был переведен из другого батальона. Рядовой Ральф Стэффорд дал ему уничтожающее описание: "Он реально косячил. Он не только не знал, что делать, но и не желал учиться. Он валялся на койке, не проводил проверок и заставлял таскать ему сливы". Вскоре он был снят с должности. Остальные офицеры, пришедшие в качестве пополнения, также показали себя неудовлетворительно. По поводу одного из них Кристенсен сказал: "Нерешительность была его вторым именем В бою он становился совершенно дезориентированным и терялся. Мы, сержанты взвода, взяли командование в свои руки и делали дело, а он никогда и не жаловался, потому что понимал свою неспособность командовать в сложных условиях". Вебстер писал о командире взвода в бою за Нуенен: "Я никогда не видел его шумно выражающим эмоции. Он никогда не бросался в глаза. Он не соответствовал своей должности, старики во взводе никогда не давали ему спуску. Если в серьезной ситуации потерпит неудачу кто-то из нижних чинов, это плохо, но для офицера, который, как предполагалось, должен вести людей за собой, это непростительно". Маларки, повествуя о том бою, вспоминал, что Гварнери "наорал на офицера, спрятавшего голову в песок, указав, что он должен возглавить взвод... Этот офицер позже оказался в медпункте с простреленной рукой, подозревали, что он сделал это сам". Сочетание офицеров-новичков и личного состава, чья подготовка не дотягивала до стандартов изначальной группы – тех, кто прошел Курахи, тяготы ежедневных артобстрелов и опасности ночных дозоров наносили "Изи" тяжелый урон. Тяжелые условия жизни еще больше усугубляли ситуацию. Пол Фасселл описывал две стадии рационализации, которые проходит солдат на войне: за ощущением "со мной такого не произойдет, сменяющимся на это может произойти со мной, если я не буду более осторожен" следует стадия "ясного осознания: это произойдет со мной, и лишь мое отсутствие там (на линии фронта) может предотвратить это".*** Некоторые люди так и не достигают этого осознания, к другим оно приходит почти сразу. Когда оно приходит к солдату стрелковой роты, находящейся на линии фронта, становится почти невозможно заставить его остаться там и исполнять обязанности. Он должен иметь внутреннюю мотивацию. Безусловно, самым сильным мотивирующим фактором является товарищество – нежелание подвести своих друзей, прослыть трусом в глазах людей, которых он любит и уважает. Этого нельзя добиться одной лишь дисциплиной, поскольку дисциплина полагается на наказание, но армия не способна придумать для солдата-фронтовика худшего наказания, чем отправить его на передовую.**** Одной из причин этого является то, что Гленн Грэй называет окопной "тиранией настоящего". Прошлого и, что более важно, будущего не существуют. Он поясняет, что "в окопах на линии фронта есть больше времени для размышлений и больше одиночества, чем в безопасности родного дома, и это время измеряется мерой, отличной от обычных часов и календарей".***** Для солдата, находящегося под огнем и достигшего предела даже самая ужасная армейская тюрьма покажется привлекательной. Все, что имеет значение – остаться в живых в следующую минуту. Грэй полагает, что именно поэтому солдаты идут на такие экстраординарные выходки, чтобы добыть трофеи. В Брекур Манор Маларки под пулеметным обстрелом кинулся в поле, чтобы забрать у мертвого немца то, что показалось ему Люгером. В Голландии, 5 октября, когда Вебстер ковылял в тыл по открытому полю, простреливаемому немецкими 88-миллиметровками, он увидел "немецкое камуфлированное пончо, идеальный трофей". Он остановился, чтобы "подрезать его". Грэй объясняет это явление: "Прежде всего, трофеи появляются, чтобы дать солдату некоторую гарантию будущего за пределами губительных условий настоящего. Они представляют собой надежду на то, что ему удастся выжить". В опасной для жизни ситуации почти невозможно думать о чем-либо кроме выживания, что является причиной явления, противоположного охоте за трофеями: небрежному отношению солдата к собственному имуществу, равнодушному отношению к деньгам". "Принимая участие в чрезвычайно опасных кампаниях", пишет Грэй, "солдаты чаще, чем кто-либо из гражданских узнают, что все внешнее можно возместить, в то время как жизнь – нет".****** Уважение товарищей нельзя заменить ничем. Однако у едва прибывшего с пополнением солдата чувство товарищества отсутствует, таким образом, нет ничего, что могло бы удержать его на посту. Грэй рассказывает историю дезертира, которого он встретил во французском лесу в ноябре 1944. Этот парень был из гор Пенсильвании, привычный к жизни под открытым небом, он провел там пару недель и собирался остаться, пока не закончится война. "Все люди, которых я знал, с которыми проходил подготовку, были убиты или переведены в другие части", пояснял дезертир. "Я одинок Мне постоянно казалось, что снаряды ложатся все ближе и ближе, и я не мог это вынести". Он просил Грэя оставить его. Грэй отказался, сказав, что должен вернуть его, но обещал, что он не будет наказан. Солдат ответил, что знает это: он с горечью предсказал, что "они" просто вновь отправят его на фронт – именно так и произошло, когда Грэй привез его обратно в часть.******* На фронте ломается не только показушная дисциплина "плюй-полируй"********. В условиях опасности для жизни и при отсутствии должного контроля приказы могут быть проигнорированы. "На горьком опыте старые солдаты быть независимыми и принимать самостоятельные решения", написал Вебстер своим родителям вскоре после своего ранения. "Однажды наш лейтенант сказал моему командиру отделения, чтобы тот взял своих восьмерых человек и уничтожил зенитные орудия, ведущие огонь по подлетающим планерам. Девять человек с винтовками должны сражаться против 88 и 40-миллиметровых орудий! Ответ сержанта был нецензурным. Проявив здравомыслие, он спас наши жизни в ситуации, где новичок слепо бросился бы вперед. Позже тот же лейтенант приказал двум разведчикам отправиться на немецкие позиции, он они, лучше зная обстановку, просто послали его". Ветераны пытались помогать новичкам, но при этом старались не запоминать их имен, считая, что те все равно скоро погибнут. Это не означало, что старики не испытывают к новичкам никакой симпатии. "Наши новенькие", писал Вебстер родителям, "18-летние призывники были так молоды и выглядели столь восторженно, это казалось преступлением отправить их в бой. Мы, парашютисты, получали самых лучших людей во всей армии, но попасть сюда было проклятьем судьбы для любого, оказавшегося вдали от дома или колледжа". Никто в "Изи" не был в бою до 6 июня 1944 года, но к октябрю все, кто вылетел из Англии вечером 5 июня и все еще оставались в живых, находясь в Голландии, имели за плечами два боевых прыжка и две кампании. Многие из них были ранены и некоторые из них сбежали из госпиталей, чтобы отправиться в Голландию. Так было не потому, что они любили воевать, а потому, что они знали: если они не отправятся воевать вместе с "Изи", им предстоит пойти на войну вместе с незнакомцами, поскольку для пехотинца, находящегося на Европейском театре, единственным способом выйти из боя были смерть или ранение, стоившее ему потери конечности. Они решили, что если уж воевать, то лучше делать это вместе со своими товарищами. Прибывшие с пополнением редко достигали такой степени отождествления. Кроме того, поскольку для обеспечения пополнения личного состава армия ускоряла учебный процесс, новички не дотягивали по уровню до людей, изначально прошедших Курахи. В Вехеле Вебстер увидел одного из таких по имени Макс, "стенающего и зажимающего правую руку". "Помогите мне! Помогите мне! Кто-нибудь, помогите мне!" "Что случилось? Ранен еще куда-то?" "Нет, нет. Она болит!" "Так почему не встаешь и не бежишь?" "Но он не испытывал такого желания. Он был в таком шоке, что хотел просто лежать там и стонать Этот шок – интересная штука. Некоторым парням можно было оторвать ногу, и они отправлялись на медпункт, ковыляя самостоятельно, в то время как другие, такие как Макс, цепенели при виде крови и были не в состоянии оказать себе помощь. Говорят, что шок в основном имеет физическую природу, но мне кажется, что очень большое значение имеет психологический настрой. Макс не был агрессивен, он не был тверд, он не был хорошо подготовлен". Нет ничего удивительного в том, что офицеры и нижние чины оказывались сломленными, находясь в условиях постоянного переутомления, напряжения и чувства уязвимости. Удивительно то, что столь многие из них не сломались. * Вылезайте! (нем.) ** Быстро! Руки вверх! Быстро! Быстро! (нем.) *** Пол Фасселл, "Время войны", стр. 282. **** Кроме верной смерти. Например, в Вермахте во время сражения в Нормандии немецкие унтер-офицеры держались позади солдат-иностранцев. На Омаха-бич был взят в плен поляк, служивший в Вермахте. В ходе допроса его спросили, как фронтовые подразделения держались под бомбежками и обстрелами с моря. "Ваши бомбы были очень убедительны", ответил он, "но не более чем стоящий позади меня сержант с пистолетом в руке". Однако американская армия не поступала подобным образом. ***** Гленн Грэй, "Воины", стр. 119. ****** Гленн Грэй, "Воины", стр. 82. ******* Гленн Грэй, "Воины", стр. 17-18. ******** Spit and polish – идиома, обозначающая наведение идеального порядка, зачастую в ущерб реальной боеспособности. Происходит от принятого в американской армии способа наведения идеального глянца на обуви с помощью слюны и суконки. В современном сленге имеет еще одно значение (кстати, тоже пришедшее из армии) – исполнение миньета (прим. перев.)

После того, как предыдущие попытки заменить Уинтерса провалились, роту принял 1-й лейтенант Фред "Лось" Хайлигер. Он был выпускником школы офицеров запаса и возглавлял минометный взвод штабной роты в Нормандии (где был произведен в 1-е лейтенанты) и Голландии. Он был в роте Е когда они были в Штатах, и еще с той поры очень нравился Уинтерсу. Хайлигер был хорошим командиром. Он проверял аванпосты по ночам, лично ходил в дозоры. Он как только мог заботился о своих людях. Подобно солдатам в окопах, он никогда не расслаблялся. Он испытывал постоянное напряжение. Его рота была слишком растянута, чтобы препятствовать проникновению через линию фронта немецких патрулей, и он постоянно держал в уме вероятность еще одного прорыва, аналогичного по масштабам случившемуся 5 октября. Он хорошо держался под грузом ответственности, переносил нагрузки и исполнял обязанности. По словам капрала Уолтер Гордона: "британцы – мастера интриги. Я бы не очень хотел, чтобы они прикрывали мой фланг в ходе атаки на какой-либо объект, но я совершенно точно хотел бы, чтобы ее спланировали они, потому что планируют они очень хорошо". Его слова относятся к операции "Спасение", имевшей место в ночь с 22 на 23 октября. Неделей ранее подполковник Доби (прозванный "безумным полковником Арнема") из британской 1-й воздушно-десантной дивизии, сбежавший из немецкого госпиталя, в котором оказался после пленения, переплыл через Рейн и связался с полковником Синком. Доби сказал, что на северной стороне Нижнего Рейна члены голландского подполья укрывают 125 британских бойцов, около десятка разыскиваемых немцами борцов голландского сопротивления и пятерых американских пилотов. Он хотел организовать их спасение, но нуждался в помощи. Синк согласился помочь. Поскольку место переправы находилось напротив расположения "Изи", Синк предложил Хайлигеру возглавить группу спасения. В общем, как выразился Гордон: "Мы предоставим личный состав, а британцы – идею и, может быть, немного лейкопластыря. Справедливый обмен, по британским стандартам". Доби держал связь с представителями голландского подполья на том берегу по телефону (немцы почему-то так и не перерезали эти линии). Он назначил операцию на полночь с 22 на 23 октября. Американский 81-й зенитный батальон должен был, открыв из своих Бофорсов огонь трассерами над рекой, обозначить место, куда голландцы должны будут привести людей, ожидающих спасения. Чтобы ослабить подозрительность немцев, в течение нескольких предшествующих операции ночей 81-й в районе полуночи вел огонь трассирующими снарядами. В назначенную ночь Хайлигер, лейтенанты Уэлш и Эдвард Шеймс, и еще семнадцать человек, отобранных Хайлигером, ориентируясь по проложенной инженерами маркерной ленте, спустились с дамбы к реке, где находились замаскированные накануне вечером британские складные брезентовые лодки. Ночь была, как обычно, темной, с дождем, усиливающим мрак. Дрожа от холода, люди незаметно спустили лодки в реку. В полночь Бофорс выпустил очередь трассирующих снарядов в северном направлении. Голландские подпольщики красными фонарями подали с северного берега сигнал "V". Стараясь делать это как можно тише, "Изи" принялась грести. Они пересекли реку с бешено колотящимися сердцами, но без происшествий. Люди выскочили из лодок и двинулись вперед. Гордон с пулеметом отправился на левый фланг. Там он занял позицию и приготовился отбиваться в случае нападения. Капрал Фрэнсис Меллетт разместил свой пулемет на правом фланге. Рядовой Стэффорд был в голове колонны, пытающейся вступить в контакт с голландскими подпольщиками. Хайлигер шел сразу за ним. Стэффорд крадучись двигался вперед. Не было ни стрельбы, ни осветительных ракет. Это была территория противника, совершенно незнакомая американцам, и стояла кромешная тьма. "Абсолютная тишина едва не приводила меня в оцепенение", вспоминал Стэффорд. Стэффорд сделал еще один осторожный шаг. Большая птица взлетела не далее чем в футе от его лица. "У меня прямо сердце замерло", рассказывал Стэффорд. "Я снял свою М-1 с предохранителя и чуть не пальнул, когда лейтенант Хайлигер невозмутимо сказал: "Спокойнее". Они продолжили движение и вскоре встретили британцев. Первый из них, рассказывал Стэффорд, "обнял меня и отдал свой красный берет, который я храню до сих пор". Вперед вышел британский бригадир и пожал руку Хайлигера, сказав, что он самый замечательный американский офицер из всех, кого он когда-либо видел. Хайлигер знаками дал знать британцам, чтобы они двигались колонной в сторону лодок и призвал их сохранять тишину. Но они просто не могли. Рядовой Лестер Хэши вспоминал, как один из них сказал: "Никогда бы не подумал, что буду так рад видеть чертовых янки". Лейтенант Уэлш, оставленный главным при лодках, и раздраженный британцами, постоянно повторяющими: "Благослови вас господь, янки", сказал, что их всех перебьют, если они не заткнутся. Британцы погрузились в лодки. Хайлигер перекатами отвел своих людей назад и вскоре все были готовы к отплытию. Гордон отходил последним, и сидел в лодке, пересекавшей реку последней. "Было очень много волнений и спешки", говорил он, и он был уверен, что немцы в любой момент могут потопить их. Однако их так и не заметили. В 01.30 все участники событий безопасно причалили к южному берегу и пересекли нейтральную полосу, направляясь к американским позициям, находящимся по ту сторону дамбы. На следующий день полковник Синк издал письменный приказ с благодарностью за храбрые действия. Он отметил, что "храбрость и спокойствие, проявленные силами прикрытия, были основным фактором успешного выполнения задачи. Все предприятие было настолько хорошо организованно и выполнено, что противник так не узнал, что эвакуация была произведена. Всему личному составу сил прикрытия объявляется благодарность за их активность, духовный настрой, точное следование приказам и преданность долгу. Их имена приведены ниже". Там числилось и имя Гордона. Когда я предложил, что он должен испытывать гордость за то, что вызвался добровольцем и столь успешно выполнил такую опасную задачу, он ответил, что единственной причиной, по которой он пошел на это, было то, что Хайлигер назначил его. "Это не была добровольная операция. Не хочу сказать, что не вызвался бы добровольцем, я говорю лишь, что не был им". 28 октября зона ответственности 101-й дивизии была увеличена. 506-й переместился по берегу реки на восток, оказавшись прямо напротив Арнема. "Изи" заняла рубежи возле деревни Дрил, в результате чего рота оказалась на восточном фланге наступления союзников на Германию. Она сменила британское подразделение. Когда рота занимала новые позиции, сержант Липтон и заместитель командира батальона Уинтерс переговорили с командиром англичан. Он сообщил, что наблюдал, как немцы перемещаются и окапываются вдоль находящихся к востоку железнодорожных путей. (В Дриле "Изи" вновь находилась на правом фланге 506-го, оказавшись в том месте, где линия фронта изгибалась под острым углом, в результате чего один взвод был развернут на север, другой на восток, а третий находился в резерве.) "Ну хорошо, когда вы их увидели, почему вы не стреляли по ним?" спросил Уинтерс. "Потому что, когда мы стреляем по ним, они стреляют в ответ". Уинтерс и Липтон недоуменно переглянулись. Занимая позиции на линии фронта, "Изи" всегда старалась заставить немцев уткнуться в землю и перейти к обороне. Так же она поступила и в Дриле, продолжив активно патрулировать местность. Артиллерия продолжала вести массированный огонь. Немцы по-прежнему имели преимущество, удерживая высоты к северу от реки, так что передвигаться днем было невозможно. Находящиеся на линии фронта взводы жили в окопах. Практически постоянно шел дождь. Никто не мог толком просушиться. Ни побриться, ни помыться, ни отдохнуть. Жалкое существование. В тылу, на КП и дальше, условия были несколько получше. Артиллерия, конечно, была проблемой, но там была горячая еда и другие вознаграждения. Люди слушали по радио "Арнемскую Энни", немецкого пропагандистского диктора. В промежутках между американскими песнями она звала их пересечь реку, сдаться в плен и жить в комфорте, пока не закончится война. Снабженцы доставляли людям газеты "Старз энд Страйпс" и журналы "Янки"*. Продолжала издаваться ежедневная газета 101-й дивизии "Кангаро Кроникл". Немцы разбрасывали листовки "Зачем сражаться за евреев?" Группа допроса пленных 506-го полка через громкоговорители транслировала немцам призывы к сдаче. Единственным эффектом всей этой пропаганды была добрая толика здорового смеха. Уинтерс заскучал. Должность замкомбата "оказалась разочарованием, огромным разочарованием. Что мне больше всего нравилось в армии, дело от которого я получал самое большое удовлетворение – это быть командиром роты. Быть младшим офицером – трудное дело, когда доставалось с обеих сторон: и от своих людей, и от капитана Собела. Но будучи командиром роты, я мог вести свое собственное маленькое шоу. Я находился "в первом ряду", на месте принимая множество самостоятельных решений, важных для благосостояния моей роты, и делая свое дело. Но как заместитель командира батальона, "я был администратором, не принимая решений, не участвуя в командовании, лишь давая рекомендации командиру батальона и офицеру разведки". Я предположил, что от таких изменений некоторые люди будут испытывать чувство облегчения. "Я – нет", ответил Уинтерс. 2-му взводу 1-го лейтенанта Гарри Уэлша достался сектор линии фронта, обращенный к востоку. Его КП находился в сарае примерно в 50 метрах западнее железнодорожных путей, где расположили свои аванпосты немцы. Численность его взвода сократилось до двух дюжин человек. Даже держи он под ружьем половину из них, это значило бы, что двенадцать человек должны удерживать 1500 метров фронта. При более чем 200-метровых промежутках между постами немецким патрулям было довольно просто после наступления темноты просочиться сквозь линию фронта. Они проделывали это регулярно. Не для того, чтобы атаковать – как и союзники, они смирились со статичным состоянием, и их позиции также удерживались малыми силами – а лишь удостовериться, что американцы не наращивают силы. После пережитого 5 октября, Уинтерс беспокоился по поводу "рыхлости" фронта. Когда он услышал, что участник спасательной операции 22-23 октября описывает незаметное проникновение в тыл немцев, как "фантастическое", он фыркнул: "Немцы проделали с нами то же самое. Они переправили две роты, и мы не сделали по ним ни единого выстрела, пока они не вылезли на дамбу. Так что тут такого?" Уинтерса также весьма разочаровывала его новая работа. Он жаждал действия и был обеспокоен вылазками немцев. После обеда 31 октября он позвонил Хайлигеру, чтобы предложить этой ночью вдвоем провести проверку постов. Хайлигер согласился. Тем же вечером в 21.00 Уинтерс прибыл на КП "Изи". Хайлигер позвонил Уэлшу, дав ему знать, что они с Уинтерсом выходят, чтобы встретиться с ним. "Когда мы с "Лосем" двинулись по дорожке, ведущей к КП Уэлша", рассказывал Уинтерс, "мы шли бок о бок, поскольку тропинка была всего лишь около шести футов шириной и немного приподнятая. С обеих сторон были дренажные канавы примерно трехфутовой глубины". Из темноты раздался приказ: "Стоять!" Хайлигер был спокойным, добродушным человеком, командиром, чуждым излишней горячности. Так что, когда Уинтерс почувствовал, что тот глубоко вздохнул, напрягся. Уинтерс предположил, что Хайлигер забыл пароль. Хайлигер начал говорить: "Лось", но прежде чем успел произнести полслова, бам, бам, бам – М-1 выплюнул три пули с расстояния 10 ярдов. Хайлигер со стоном свалился на дорогу. Уинтерс бросился в канаву с левой стороны. Он испугался, что они наткнулись на немецкий патруль. Стрельба была такой быстрой, что это мог оказаться немецкий пистолет-пулемет. Потом он услышал, как кто-то бежит прочь. Уинтерс выполз обратно на дорогу, схватил Хайлигера и стащил его в сторону. У него были ранения в правое плечо, довольно чистое, и левую ногу, плохое – было похоже, что у него перебита голень. Уинтерс принялся перевязывать ногу. Несколько минут спустя Уинтерс услышал, что кто-то бежит в его сторону. Двинувшись, чтобы взять винтовку, он услышал, как Уэлш тихо окликает их: "Лось? Дик?" Уэлш и еще двое его людей помогли перевязать Хайлигера. Они вкололи ему морфий и отнесли на КП батальона. К тому времени он потерял так много крови и получил столько доз морфия, что стал бледен как воск, заставив Уинтерса сомневаться, сможет ли он выкарабкаться. Он смог. В течение недели его переправили в госпиталь в Англии. Во время пребывания там он был повышен в звании до капитана и награжден британским Военным крестом за спасательную операцию. Но для Хайлигера война закончилась. Солдат, стрелявший в Хайлигера, был напряжен, испуган и не уверен в себе. Происшествие сломало его. Он был ветераном, не новичком. Уинтерс решил не наказывать его. Вскоре после этого он был переведен из роты. 7 ноября Хайлигер написал Уинтерсу с больничной койки. "Дорогой Дик: я тут лежу на спине и расслабляюсь. Хочу поблагодарить тебя за то, что позаботился обо мне той ночью, когда я был ранен. Уверен, это дурацкий способ выйти из строя. Я оказался тут гол как сокол. Совершенно без ничего. Я знаю, что мои "крылышки" и пистолет остались у вас, но я страшно беспокоюсь по поводу оставшейся в расположении одежды и пленок, лежащих в моем вещмешке Боже, Дик, они наложили гипс прямо мне на раны, и он пахнет, как будто бы мне в постель кошка нагадила. Никуда не могу деться от этой вони. Конечно, прошло еще слишком мало времени, но моя правая рука очень слаба. Вы все там – вспоминайте меня". Заменой Хайлигера в качестве командира "Изи" стал 1-й лейтенант Норман С. Дайк младший, Он прибыл из штаба дивизии. Высокий, стройный, привлекательно выглядящий, он имел хорошее образование и хорошо поставленный командный голос. Он произвел приятное впечатление. Должность замкомбата обязывала Уинтерса постоянно общаться с Никсоном, ставшим к этому времени оперативным офицером батальона. Вряд ли можно было найти более разных людей. Уинтерс вырос в семье среднего класса, отец Никсона был сказочно богат. Уинтерс всю юность провел, не покидая Пенсильвании, Никсону довелось пожить в разных уголках Европы. Уинтерс закончил маленький колледж, Никсон был из Йельского университета. Уинтерс не пил ни разу в жизни, Никсон был алкоголиком. Однако они были самыми близкими друзьями, потому что их объединяла сконцентрированность на конкретных задачах и исключительная способность решать их. Все члены "Изи", у которых я брал интервью для данной книги, говорили, что Уинтерс был лучшим строевым командиром из всех, кого они видели, в то время как Никсон был самым выдающимся штабным офицером из всех, что они встречали за время войны. "Никсона было тяжело вытаскивать из спальника по утрам", рассказывал Уинтерс. Однажды в ноябре Уинтерс собирался начать день пораньше. Никсона, как обычно, было невозможно уговорить подняться. Уинтерс подошел к его кровати, схватил его ноги сквозь спальный мешок, и забросил их на плечо. "Ты собираешься вставать?" "Уйди, оставь меня в покое". Уинтерс увидел, что кувшин для воды наполовину полон. Все еще держа ноги Никсона у себя на его плече, он схватил кувшин и начал лить содержимое на лицо Никсона. Тот открыл глаза. Он был в ужасе. "Нет, нет!" умолял он. Поздно, содержимое было на пути к цели. Лишь тогда Уинтерс сообразил, что Никсон не выходил в туалет, чтобы избавиться от выпитого накануне спиртного, а использовал для этого тот самый кувшин. Никсон орал и ругался, а потом принялся хохотать. Они вдвоем решили отправиться в Неймеген, чтобы проверить слухи про то, что там появился горячий душ для офицеров. Кампания затягивалась. К страданиям от ежедневных дождей добавились усиливающиеся холода. Наконец, в конце ноября, 101-ю начали заменять канадские подразделения. Очередь "Изи" настала в ночь с 24 на 25 ноября, когда она была отведена с линии фронта. Утром люди погрузились на грузовики для отправки во Францию для отдыха, переоснащения, пополнения и мытья, которого нижние чины были лишены на протяжении шестидесяти девяти дней. "Изи" прыгала 17 сентября, в количестве 154 офицеров и нижних чинов. Она была выведена из Голландии, имея 98 человек. Лейтенанты Брюэр, Комптон, Хайлигер и Чарльз Хадсон, а также сорок пять человек нижних чинов были ранены. "Изи" потеряла погибшими Уильяма Дьюкмена младшего, Джеймса Кэмпбелла, Вернона Менза, Уильяма Миллера, Джеймса Миллера и Роберта Ван Клинкена. В Нормандии рота потеряла шестьдесят пять человек, таким образом, на конец ноября ее общие потери составили 120 человек (некоторые из них были ранены в обеих кампаниях), среди которых не было ни одного попавшего в плен. Когда грузовики шли обратно по "адскому хайвею", вдоль всей дороги стояли голландцы, приветствующие своих освободителей. "17 сентября!" кричали они, когда конвой проезжал через Неймеген, Уден, Вехель и Эйндховен. Бойцы "Изи" не чувствовали себя героями-победителями. Сержант Липтон так подытожил это: "Арнемская Энни говорила по радио, "Вы можете слушать нашу музыку, но вы не сможете пройти по нашим улицам". Она была права. Мы не вошли в Арнем". * "Старз энд Страйпс" (Stars and Stripes) – американская газета, предназначенная, в основном, для военнослужащих. Издается с 9 ноября 1861 года. "Янки" (Yanks) – еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся с 17 июня 1942 года (прим. перев.)
10. ОТДЫХ, ВОССТАНОВЛЕНИЕ И ПЕРЕОСНАЩЕНИЕ. Мурмелон-ле-Гран 26 ноября – 18 декабря 1944. В 04.00 26 ноября "Изи" прибыла в лагерь Мурмелон, находящийся возле деревни Мурмелон-ле-Гран (рядом еще была деревня Мурмелон-ле-Пти)*, примерно в 30 километрах от Реймса, города со знаменитым собором, центра провинции Шампань. Мурмелон служил гарнизоном, по крайней мере, 1998 лет. Юлий Цезарь и его легионы стояли здесь лагерем в 54 г. до н.э. На протяжении сотен лет (равно как и сейчас, в 90-е) там находились казармы французской армии. Расположенный на равнине между реками Марна на юге и Эна на севере, на традиционном пути наступления на Париж (или в сторону Рейна, в зависимости от того, кто наступал), Мурмелон находился в месте, на протяжении веков являвшемся свидетелем множества сражений. Последний раз это случилось между 1914 и 1918 годами. Оставшиеся со времен той Мировой войны воронки и траншеи виднелись повсюду. В 1918 году американские "пончики"** сражались неподалеку от этих мест: в Шато-Тьерри и Белло Вуд. Переход от фронтовой жизни к гарнизонной службе произошел быстро. Первый день в лагере запомнился горячим душем и возможностью постираться. На второй день в роте прошли занятия по строевой подготовке: на следующий день должна была состояться плановая вечерняя поверка с пушечным салютом и осмотром личного состава. 30 ноября парней нагнала почта, подняв их моральный дух на 100%. Могло показаться, что проведя более двух месяцев на линии фронта, желанием парашютистов будет отсыпаться целую неделю. Однако, испытав раз-другой чудо, именуемое солдатским ночным сном, парни нуждались в физическом выходе для своей энергии и каком-нибудь бессознательном способе сбросить нарастающее напряжение. 1-го декабря им всем дали увольнительные в Реймс. Так же, как и личному составу 82-й воздушно-десантной дивизии, расквартированной неподалеку. Получившаяся смесь оказалась очень нестабильной. Несмотря на то, что Реймс, в котором находилась ставка Эйзенхауэра, был переполнен военной полицией, там было достаточно выпивки и, в результате, полно пьяных и множество людей, желающих подраться. "Чего там кричит этот орел?" спросил у своих товарищей боец из 82-й, когда они встретили кого-то с нашивкой "Кричащих орлов" на плече. "Помогите! Помогите! Помогите!" ответили они. И в ход пошли кулаки. 4 декабря все увольнения в Реймс были отменены, поскольку, как выразился один из солдат: "Парни не смогут нормально вести себя в городе". Командование дивизии пыталось высвободить хоть какую-то часть избытка энергии, устраивая пятимильные марши, строевые смотры и постоянные занятия физкультурой. Оно также организовало игры в бейсбол, баскетбол и футбол. Экипировка для футбола была позаимствована у прилетевшего из Англии подразделения ВВС. Были проведены отборочные игры для матча на Кубок Шампани*** между 506-м и 502-м полками, запланированного на Рождество: вошедшие в состав команд тренировались по три часа в день, а то и больше. Для прочих развлечений в расположении дивизии было открыто три кинотеатра и клуб Красного Креста. Кормежка была превосходной. Через несколько дней после прибытия в Мурмелон, в конце обеда личный состав получил жалованье. Сержант Маларки получил деньги, и уже направился было к двери, когда заметил затевающуюся игру в крэпс. Азартный шутер**** собрал большие ставки. Маларки решил, что не может больше бросать, и принялся ставить против шутера. Через несколько минут он продул трехмесячное жалование. Он покинул столовую, размышляя, каким же был дураком – не потому, что проигрался, а потому, что потерял все, ни разу сам не бросив кости. Вернувшись в казарму, он наткнулся на Скипа Мака. Там шла игра в кости. Маларки спросил Мака, не собирается ли тот принять участие. Мак ответил, что нет – ему надоело постоянно быть без гроша в кармане. К тому же после раздачи всех предыдущих игорных долгов у него осталось всего шестьдесят долларов. Тогда Маларки уговорил его ссудить ему эти деньги и вступил в игру. Через пятнадцать минут он стал обладателем кучи французских и бельгийских франков, английских фунтов, американских долларов и голландских гульденов. (Споры по поводу курса обмена во время этих игр были бурными, тем не менее, эти ребята, большинство из которых ненавидело и в большинстве своем завалило математику в средней школе, как-то разбирались с этим.) Маларки забрал свои деньги и отправился в сержантский клуб, где вступил в игру с двумя десятками участников. Он бросил в игру шестьдесят долларов – количество, которое позаимствовал у Мака. И выиграл. Сделал еще заход, и снова выиграл. И опять. И опять. На последнем раунде у него на кону было $3000. Он выиграл. Он побоялся выйти из игры с более чем тремя тысячами долларов – чуть ли не всей наличностью роты. Распихав крупные франковые банкноты по карманам, он остался в игре, пока не спустил все американские, британские, голландские и бельгийские деньги. Вернувшись в казарму, он отдал Маку его шестьдесят долларов и еще пять сотен "чаевых". У него осталось еще $3600. Личный состав был назначен на работы по обустройству казарм. Последними их занимали две дивизии немецкой пехоты вкупе с несколькими эскадронами легкой кавалерии. На стенах висели немецкие стенды с распорядком дня, агитационные плакаты и тому подобное. Они были содраны, все, что осталось после лошадей, вычищено, койки отремонтированы, уборные и дорожки поправлены. И, как писалось в памятном альбоме 506-го: "Через все это яркой нитью проходило предвкушение увольнительных в Париж. Утром, днем или ночью, где бы вы ни оказались, вы могли услышать обсуждение этого". Политикой дивизии было отправлять личный состав в Париж ротами, по одной зараз. Те, кому это удалось, возвращались с историями, превосходящими те, что рассказывали их отцы после посещения Парижа в 1918-1919 годах. Ожидавшие своей очереди бесконечно обсуждали, что будут делать, когда доберутся до города. Некоторые получили индивидуальные увольнения. В нескольких случаях они были потрачены впустую. Дик Уинтерс получил увольнение – он отправился в Париж, сел в метро, доехал до конца линии, и обнаружил, что это был последний поезд. Стемнело, город был затемнен, он отправился пешком к себе в гостиницу и добрался до нее глубоко за полночь, а на следующий день вернулся на поезде в Мурмелон. "Это была моя великолепная ночь в Париже". Рядовой Бредфорд Фримен из округа Лаундс, Миссисипи, получил увольнение в Париж. Сорок шесть лет спустя он вспоминал проведенный им в "Городе Огней" день: "Увиденное оставило меня безразличным, так что я вернулся в лагерь". Казалось, что не стоит торопиться с посещением Парижа, поскольку у всех сложилось впечатление, что десантники останутся в лагере до весны, пока вновь не установится хорошая погода. Тогда они, как ожидалось, будут прыгать в Германии, по ту сторону Рейна. Это впечатление усилилось, когда генерал Тейлор вылетел в Штаты для участия в совещаниях, касающихся предполагаемых изменений в организации и оснащении американских воздушно-десантных дивизий. Оно превратилось в уверенность 10 декабря, когда заместитель Тейлора, бригадный генерал Джеральд Хиггинс с еще пятью старшими офицерами 101-й дивизии вылетел в Англию, чтобы прочитать серию докладов об операции Маркет-Гарден. Командование перешло к бригадному генералу Энтони Маколиффу, начальнику артиллерии дивизии. Из госпиталей возвращались ветераны, прибывали новобранцы. Бак Комптон вернулся в роту, оправившись от полученного в Голландии ранения. Лейтенант Джек Фоли, прибывший с пополнением в последнюю неделю пребывания в Голландии, стал заместителем командира 2-го взвода, которым командовал лейтенант Комптон. Люди, по воспоминаниям Фоли, "представляли собой смесь опытных ветеранов, у некоторых из которых за плечами была лишь Голландия, и, конечно, зеленых новичков". Только что прибывшие из Штатов девятнадцати и восемнадцатилетние новички были совершенно неискушенными. Несмотря на то, что ветераны были старше лишь на год или два, для новобранцев они выглядели устрашающе. Покидая Голландию, они должны были сдать боеприпасы, однако почти никто из них не сделал этого. Они расхаживали по Мурмелонскому лагерю с висящими на ремнях гранатами, пачками патронов на плечевых лямках, с ножами и пистолетами (вообще-то неразрешенными). Новобранцам они казались бандой убийц из французского иностранного легиона. С точки зрения ветеранов новобранцы выглядели "неженками". Командир роты лейтенант Дайк, Уэлш, Шеймс, Фоли, Комптон и другие офицеры работали над втягиванием новичков, чтобы довести их индивидуальные и групповые навыки до стандартов "Изи", но это было сложно, поскольку ветераны не принимали полевые занятия всерьез. К концу второй недели декабря численность нижних чинов роты восстановилась до 65%. Укомплектованность офицерами составила 112,5% с Дайком во главе, Уэлшем, выступающим в качестве заместителя, двумя лейтенантами на взвод и резервом. Иными словами, командование десантников ожидало, что в грядущих сражениях наибольшие потери будут среди младших офицеров. Уэлш был офицером, дольше всех прослужившим в роте, и он не был в Токкоа. Лишь Уэлш и Комптон были с "Изи" в Нормандии. Уэлш, Комптон, Дайк, Шеймс и Фоли провели какое-то время в Голландии. Именно сержанты были теми, кто обеспечивал преемственность и поддержание роты как единого целого. Среди тех из них, кто начинал рядовыми в Токкоа, были Липтон, Тэлберт, Мартин, Луз, Перконте, Мак, Кристенсен, Рэндлмен, Рэдер, Гордон, Той, Гварнери, Карсон, Бойл, Гат, Тейлор, Маларки и другие. То, что многие из ее офицеров, прошедших Токкоа, находились в штабах 506-го полка и 2-го батальона, помогало "Изи" поддерживать связность. Среди них были майор Хестер и капитан Мэтьюсон (начальник оперативного отдела и зампотыл полка), и капитаны Уинтерс и Никсон (замкомбата и начальник разведки штаба батальона). В целом, однако, после полугода боев, "Изи" состояла из новых офицеров и солдат. Но ее сердце, сержантский корпус, по-прежнему состоял из людей, прошедших Токкоа, следовавших за капитаном Собелом вверх и вниз по Курахи в те жаркие дни августа 1942 года. Многие из тех, с кем они бегали на Курахи, находились в госпиталях в Англии. Некоторым из них больше никогда не доведется бегать. Другие, чья плоть пострадала, были на пути к выздоровлению. В американском 110-м госпитале общего профиля под Оксфордом в одной палате оказались трое из 1-го взвода роты "Изи". Все они, Вебстер, Либготт и капрал Томас Маккрири, были ранены 5 октября: Вебстер в ногу, Либготт в локоть, а Маккрири в шею. Вебстер продолжал практиковаться в писательстве, он описал своих приятелей в дневнике: "120-фунтовый Либготт, бывший таксист из Сан-Франциско, был самым скупым и, в вещах, не касающихся финансов, одним из самых забавных людей в роте Е. Вдобавок он был евреем, одним из немногих среди парашютистов. Кроме того, он и Маккрири, "деды" под тридцатник, были самыми старшими в роте. Маккрири был беззаботным, добродушным маленьким парнем, который, с его слов, был воспитан бутылкой пива и получил образование в Питсбургском "Мотор Инн"*****. По словам Вебстера, "самым веселым местом в 110-м была палата ампутированных, где большинство ребят, зная, что война для них закончилась, смеялись, шутили и болтали о доме". Вебстер был прав, говоря "большинство", а не "все", так как некоторые из тех, у кого была "рана на миллион", не дали бы за нее и никеля******. Лео Бойл, лежавший в другой палате 110-го, писал Уинтерсу: "Дорогой сэр, теперь, оказавшись так далеко, я, черт возьми, понятии не имею, о чем писать!" "После тех двух случаев могу сказать, что шок от ранения, это не единственное, что охватывает каждого из нас. Это еще и понимание того, что ты на некоторое время сошел со сцены (из боя) – в этом, моем случае, на долгое время". "Не думаю, что встану на ноги до Рождества. Полагаю, что однажды снова стану как новенький. Кости не пострадали, повреждены лишь мышцы и мягкие ткани, но на большой площади и их трудно залатать". "И, сэр, надеюсь, что вы позаботитесь о себе (лучше, чем вы делали это у меня на глазах), потому, что таких как вы слишком мало и, конечно, никто не сможет заменить вас". Он добавил, что Вебстер, Либготт, Лео Мац, Пол Роджерс, Джордж Луз, и Билл Гварнери, в разное время бывшие пациентами 110-го, заходили, чтобы повидать его. Сорок четыре года спустя Бойл писал: "Я так и не смог до конца смириться с тем, что оказался оторван от жизни бойца – разлучен с моими товарищами, и никогда больше не буду прыгать. Я пристрастился к этой жизни почти как к наркотику. Я чувствовал себя обманутым и часто злился и тосковал по этому поводу во время моего затянувшегося на год выздоровления в госпиталях". Либготт просил о выписке и возвращении в строй и добился этого. Так же поступили Маккрири, Гварнери и другие. Как уже отмечалось, это было не потому, что они жаждали боя, а потому, что знали, что им придется сражаться вместе с кем-то и хотели, чтобы это была рота "Изи". "Если бы у меня был выбор", писал Вебстер своим родителям, "я бы больше никогда не пошел в бой. Не имея выбора, я вернусь в роту "Е", и буду готовиться к следующему прыжку. Если я умру, надеюсь, это будет быстро". В другом письме он писал: "Понимание того, что нет никакого выхода, что мы будем прыгать в Германии, а потом нас перебросят прямиком на Тихий океан, сражаться в Китае, не оставляет места для оптимизма. Как и у пехоты, наш единственный выход – оказаться раненым и эвакуироваться". Вебстера перевели в реабилитационное отделение, а затем, к концу декабря, в 12-й пункт приема пополнений в Тидворте, Англия. Это "репо депо" , как и его аналог за номером 10, было известно на весь Европейский ТВД садизмом его командира, неэффективностью, убожеством, грязью, плохим питанием – в общем, условия там были не намного лучше, чем в армейской тюрьме. Очевидно, командование хотело сделать его настолько плохим, чтобы ветераны, оправившиеся от ран полностью или частично, или хотя бы способные ходить без посторонней помощи, рассматривали возвращение на фронт, как улучшение. Джим Алли, раненый в Голландии, после выздоровления в госпитале в Англии сбежал из 12-го пункта приема пополнений и на перекладных добрался до Гавра, а потом и до Мурмелона, куда он прибыл 15 декабря. Гварнери и остальные поступили так же. Вебстер не стал делать этого. Он давно взял за правило своей армейской жизни никогда ничего не делать добровольно. Он был интеллектуалом, а так же наблюдателем и летописцем феномена военной службы как практик. Он был едва ли не единственным изначальным выходцем из Токкоа, так и не ставшим сержантом. Многие офицеры хотели сделать его командиром отделения, но он отказывался. Он был там, чтобы выполнять свой долг, и делал это – он ни разу не подвел товарищей в бою во Франции, Голландии или Германии – но он никогда и никуда не вызывался добровольцем, и отвергал продвижение. * "На наши деньги" получается примерно "Большой Мурмелон" и "Малый Мурмелон" (прим. перев.) ** "Doughboys" – прозвище американских солдат-пехотинцев во время Первой Мировой войны (прим. перев.) *** Одна из игр т.н. армейских кубковых матчей. Одной из первых среди них была игра за "Арабский кубок" между командами армии и флота, прошедшая в алжирском городе Оран. В ней со счетом 10 – 7 победила армия. Игра за Кубок Шампани была отменена из-за начавшегося немецкого наступления в Арденнах (прим. перев.) **** Стрелок (shooter) – ведущий, игрок, бросающий кости (прим. перев.) ***** Мотор Инн (Motor Inn) – одна из первых сетей американских мотелей. Первый из них был построен в Калифорнии предпринимателем Джеймсом Вейлом и назывался "Мотель Инн". В дальнейшем название "мотель" стало именем нарицательным (прим. перев.) ****** "Никель" (Nickel) – монета достоинством в пять центов. Занятно, что по размеру она больше выполненной из аналогичного сплава десятицентовой монеты – "дайма". Это связано с тем, что она одной из первых потеряла свое серебряное содержание (отсюда и название "никель"), в то время как дайм еще длительное время чеканился из сплава, содержащего серебро (прим. перев.)

В Мурмелоне нарастало возбуждение. Теперь, когда "Изи" находилась в более-менее постоянном лагере, люди рассчитывали чаще получать почту, и могли надеяться, что до них дойдут рождественские посылки. Ожидалось, что вся рота будет отправлена в увольнение в Париж – при некоторой удаче "Изи" сможет оказаться там в новогоднюю ночь. Еще был Кубок Шампани, который должен будет состояться в день Рождества и обед с индейкой следом за ним. На футбольный матч уже принимались крупные ставки, тренировки становились все более продолжительными и трудными. Будущее после Рождества выглядело довольно-таки неплохо, с точки зрения стрелковой роты в разгар величайшей из когда-либо происходивших войн. Для "Изи" не будет никаких боев, по крайней мере, до середины марта. Тогда состоится десантирование в Германию, а затем отправка на Тихий океан для боевых действий в Китае или прыжка на Японию. Но все это было очень отдаленно. "Изи" готовилась наслаждаться Рождеством. В Мурмелоне у сержантов были собственные казармы. В ночь на 16 декабря Мартин, Гварнери и еще несколько человек достали ящик шампанского и принесли его в казарму сержантов. Они были непривычны к игристому вину. Мартин высадил несколько пробок, остальные сержанты протянули ему свои кружки, и он наполнил их до краев. "Ну, черт возьми, Джонни", сказал Кристенсен, "да это всего лишь газировка, Христом-богом клянусь!" Они пили одно из лучших в мире шампанских, как если бы это была содовая, с неизбежным результатом. Вспыхнула драка, "и, должен сказать, я участвовал в ней", признался Мартин, "и мы разломали все эти койки, а из них торчали гвозди, и я наткнулся на них ногой, черт побери, это было настоящее побоище". В казарму зашел первый сержант Кэрвуд Липтон, бросил взгляд на происходящее, и принялся орать: "Вы, ребята, должны быть лидерами. Кучка сержантов сотворила все это дерьмо". Он заставил их убрать беспорядок, прежде чем разрешить отправиться ко сну. В ту ночь Уинтерс и Никсон были единственными офицерами штаба батальона, оставшимися в расположении. Остальные отправились в Париж. Рядовой Джо Лесневски пошел в один из кинотеатров Мурмелона. Он смотрел фильм с участием Марлен Дитрих. Гордон Карсон отправился спать пораньше, чтобы быть готовым к утренней футбольной тренировке. Уинтерс и Никсон получили по радио сообщение, о том, что все увольнительные отменяются. В кинотеатре зажегся свет и на сцену вышел офицер, объявивший о прорыве немцев в Арденнах. В казарме Карсон, Гордон и другие были разбужены дневальным, который включил свет и сообщил о прорыве. "Заткнись!" сказали они в ответ. "Убирайся отсюда!" Это была проблема VIII Корпуса, проблема 1-й армии. Они вернулись ко сну. Однако утром, когда рота построилась после подъема, лейтенант Дайк сказал им: "Как пожрете, живо строиться". Он не повел их на занятия, как было обычно. Им было приказано: "Просто ждите". Чтобы убить время, Дайк приказал им заняться приборкой в казармах. По-видимому, происходящее в Арденнах, в конце концов, будет иметь касательство к 82-й и 101-й десантным дивизиям. Гитлер начал свое последнее наступление 16 декабря, в Арденнах, в гораздо большем масштабе, чем наступление 1940 года, предпринятое в том же месте против французской армии. Он достиг полной неожиданности. Американская разведка оценивала численность немецких войск, противостоящих VIII Корпусу в Арденнах, в четыре дивизии. На самом деле на 15 декабря у Вермахта в Эйфеле, по ту сторону Арденн, было двадцать пять дивизий. Немцам удалось достичь сюрприза, сравнимого с Барбаросса в июне 1941 или Перл-Харбором. Внезапность была достигнута, как и в большинстве случаев на войне, потому что наступление не имело смысла. Для Гитлера использовать свою бронетехнику в наступлении, не имевшем по-настоящему стратегической цели, развитие которого будет невозможно обеспечить, если его танкистам не удастся захватить нетронутыми основные американские запасы топлива, было глупо. Внезапность была достигнута, как и в большинстве случаев на войне, поскольку обороняющиеся допустили грубейшую самонадеянность. Даже после провала Маркет-Гардена союзники считали, что немцы находились на последнем издыхании. Люди в штаб-квартире Айка думали о том, что войска союзников могут сделать с немцами, а не о том, что немцы могут сделать с ними. Создалось ощущение, что если нам удастся просто выбить их за Западный вал, то сможем закончить работу. Такое отношение распространилось повсеместно, вплоть до нижних чинов. Сержант Джордж Коскимаки из 101-й 17 декабря записал в своем дневнике: "Это был еще один тихий воскресный день По радио объявили о крупном наступлении немцев на участке 1-й Армии. Это должно сломать хребет немецким армиям..."* Внезапность была достигнута, как и в большинстве случаев на войне, так как наступающие проделали хорошую работу по маскировке и введению в заблуждение. Они собрали в Эйфеле две армии, а разведка союзников так и не заметила их. Разумно используя радиообмен, они заставили разведку Айка искать признаки немецкого наступления к северу от Арденн (никто среди союзников ни на минуту не задумывался о том, что контрнаступление немцев возможно). Шесть месяцев назад, накануне "Дня Д", Айк и его офицеры имели почти безупречное представление о немецких боевых порядках в Нормандии. В декабре, накануне немецкого наступления, у Айка и его офицеров были совершенно неправильные сведения о силах немцев в Арденнах. Союзники также сильно обманулись относительно воли немцев к борьбе, их материального положения, смелости Гитлера и мастерства немецких офицеров в проведении наступательных операций (у находившихся в стане союзников американских генералов не было опыта отражения немецкого наступления). Результатом всего этого стало величайшее сражение на Западном фронте Второй мировой войны и крупнейшее из всех, в которых когда-либо участвовала армия США. Человеческие потери были ошеломляющими: из 600000 американских солдат, участвовавших в битве, почти 20000 погибли, еще 20000 попали в плен, а 40000 получили ранения. Две пехотные дивизии были уничтожены. В одной из них, 106-й, сдалось в плен 7500 человек – самая массовая сдача в плен за всю войну против Германии. Было уничтожено около 800 американских танков "Шерман" и прочей бронетехники. Сражение началось на рассвете, холодным, туманным утром 16 декабря. Немцы во множестве мест прорвали слабо обороняемые позиции VIII корпуса. Гитлер рассчитывал, что плохая погода должна свести на нет крупнейшее преимущество союзников, авиацию (на земле немцы превосходили американцев как в живой силе, так и в бронетехнике). Гитлер также рассчитывал на внезапность, которой удалось достичь, и на медлительность реакции американцев. Он полагал, что Айку потребуется два или три дня на осознание масштабов предпринятых немцами усилий, еще два-три дня, чтобы убедить своих военачальников приостановить наступление союзников к северу и к югу от Арденн, а потом еще два или три дня, чтобы начать двигать в бой значительные подкрепления. К тому времени, как он надеялся, немецкие бронетанковые части окажутся в Антверпене. Все вышеперечисленные предположения оказались неверными. Утром 17 декабря Эйзенхауэр принял решения, ставшие критическими для всего хода битвы, и сделал это, не консультируясь ни с кем за пределами своего штаба. Он объявил город Бастонь, в котором сходились все дороги, местом, которое необходимо удержать, не взирая ни на что. (Бастонь лежит в относительно плоской местности в отличие от труднопроходимых холмов Арденн, поэтому там сходятся все местные дороги.) Из-за проводимых к северу и к югу от Арденн наступлений Айк не имел стратегических резервов, но у него были 82-я и 101-я дивизии, находящиеся на отдыхе и переоснащении, и, таким образом, оказавшиеся в наличии. Он решил использовать десантников, чтобы заткнуть дыры на фронте и удержать Бастонь. И, наконец, Эйзенхауэр разрушил планы Гитлера, введя в игру свое секретное оружие. В то время, как большая часть немецкой армии все еще использовала конную тягу, у американцев во Франции были тысячи и тысячи грузовиков и прицепов. Их использовали для доставки личного состава, материальной части и топлива с пляжей Нормандии на фронт. Айк приказал им бросить все, и начать перевозку подкреплений в Арденны. Ответные действия можно описать лишь как невероятные. Только за 17 декабря 11000 грузовых автомобилей и трейлеров перевезли в Арденны 60000 человек вкупе с боеприпасами, бензином, медикаментами и другими материальными средствами. За первую неделю сражения Эйзенхауэр смог бросить в бой 250000 человек и 50000 единиц техники. Эта мобильность была поразительной. Это было достижение, беспрецедентное в истории военного искусства. Ни во Вьетнаме, и даже ни во время войны в Персидском заливе в 1991 армия США не смогла столь быстро переместить такое количество людей и снаряжения. Рота "Изи" сыграла свою роль в этой огромной драме, благодаря командованию военных перевозок и водителям, в основном чернокожие солдаты из знаменитого "Ред Болл Экспресса"**. В 20.30, 17 декабря, в штабы 82-й и 101-й прибыл приказ Айка двигаться на север, в сторону Бастони. В полки, батальоны и вплоть до рот было спущено распоряжение: приготовиться к бою, грузовики прибудут утром, мы выдвигаемся. "Только не я", сказал Гордон Карсон. "Я собираюсь играть в футбол на Рождество". "Нет, уже нет", ответил лейтенант Дайк. Начались суматошные сборы. В Мурмелоне не было склада боеприпасов, у людей было лишь то, что они привезли из Голландии, больше ничего найти не удалось. В "Изи" был некомплект как людей, так и снаряжения. У некоторых не было шлемов (у них были футбольные шлемы, но не было стальных). В роте не хватало пары пулеметов и расчетов. Личный состав не получил зимнюю форму. Их ботинки были не утепленными и не защищали от плохой погоды. У них не было теплого зимнего белья и шерстяных носков. Они добывали все, что могли, но этого было недостаточно. Не хватало даже сухих пайков. Когда "Изи" пошла навстречу Вермахту в последнем из крупнейших немецких наступлений, в роте был некомплект личного состава, недостаток обмундирования и нехватка вооружения. Кроме того, она выдвигалась вслепую. Поскольку даже генерал Маколифф все еще не знал пункт назначения 101-й, очевидно, что полковник Синк не мог поставить в известность капитана Уинтерса, который, в свою очередь, не мог известить лейтенанта Дайка. Всем было лишь известно, что немцы пробили огромную брешь в линии фронта, американские силы повсеместно отступают, и кто-то должен заткнуть эту дыру, и что этим кем-то был воздушно-десантный корпус. Погода исключала десантирование. В любом случае было сомнительно, что удастся в короткий срок собрать количество C-47, достаточное для удовлетворения потребностей. Вместо этого командование военных сообщений, действуя предельно быстро, собирало грузовики по всей Франции – в особенности в районе между Гавром и Парижем. Военная полиция останавливала машины, подразделения службы снабжения разгружали их, и водители – многие из которых уже были долгое время в пути и крайне нуждались в хотя бы небольшой передышке – получали приказ без каких-либо остановок прибыть в лагерь Мурмелон. Процесс начался с наступлением темноты 17 декабря. К 09.00 18 декабря первые грузовики и трейлеры начали прибывать в Мурмелон. Последний из 380 грузовых автомобилей, необходимых для перевозки 11000 человек 101-й прибыл в лагерь в 17.20. К 20.00 был погружен последний человек. Перед самой отправкой "Изи" Маларки охватила паника. Он вспомнил, что в его потайном поясе спрятано 3600 долларов. Он попросил помощи у лейтенанта Комптона. Тот свел его с офицером дивизионной финчасти, который сказал, что может положить деньги на депозит, но если он сделает это, Маларки не сможет получить их, пока не будет уволен. Для Маларки это было то, что надо, он отдал деньги и получил квитанцию. Он вскарабкался в свой трейлер со счастливой мыслью, что после войны сможет вернуться в университет штата Орегон и ему не будет нужно мыть посуду, чтобы оплатить обучение. "Нас набили как сельдей в бочку", вспоминал рядовой Фримен. Капитан Уинтерс использовал другой образ: "Мы были там прямо как животные, нас просто затолкали в трейлеры, как в скотовозки". Когда грузовики начали отправляться, Карсон подумал о футбольной тренировке, которую он с таким удовольствием предвкушал, сопоставил это с реальностью, и затянул "Какая разница, что принесет день"***. В грузовиках не было скамеек, и чертовски недоставало амортизации. Каждый поворот валил людей с ног, на каждой кочке их подбрасывало в воздух. Это было тяжелое испытание для почек – облегчиться удалось лишь когда грузовики остановились, чтобы сомкнуть растянувшийся конвой – и для ног. Грузовики шли со включенными фарами, пока не достигли границы Бельгии – расчетливый риск, предпринятый ради скорости. Пока "грузовиково-десантные" подразделения были в пути, командование VIII корпуса решило, где их использовать. 82-я пойдет на северный край прорыва, неподалеку от Сен-Вит. 101-я отправится в Бастонь. Грузовики, перевозившие "Изи", остановились в нескольких километрах от Бастони. Бойцы выпрыгивали из них – "десантирование через задний борт", как они это называли – облегчались, потягивались, ворчали и строились в колонны для марша на Бастонь. До них доносились звуки непрерывной перестрелки. "Ну вот, опять началось", сказал рядовой Фримен. Колонны шли по обочинам, направляясь к передовой. Навстречу, посреди дороги, шли разбитые американские войска, беспорядочной толпой бегущие с фронта. Многие из них бросали свои винтовки, шинели – все обременяющее. Некоторые были в панике. Шатающиеся, измученные, кричащие: "Бегите! Бегите! Они убьют вас! Они вас всех перебьют! У них там все – танки, пулеметы, самолеты, все!" "Это был какой-то лепет ", вспоминал Уинтерс. "Они были жалкими. Мы испытывали стыд". Когда "Изи" и остальные роты 2-го батальона вошли в Бастонь и двинулись дальше (жители напоили их горячим кофе, но не более), основной мыслью каждого были боеприпасы. "Где боеприпасы? Мы не сможем воевать без патронов". Какое-то количество предоставили толпы отступающих. "Боеприпасы есть?" спрашивали десантники у тех, кто не был окончательно охвачен паникой. "Конечно, приятель, с радостью отдам их в твое распоряжение". (Гордон язвительно заметил, что, отдавая патроны, отступающие освобождали себя от всякой обязанности стоять и сражаться.) Тем не менее, "Изи" шла на звуки боя без достаточного количества боеприпасов. Когда они оказались за Бастонью, направляясь на северо-восток, артиллерийская канонада усилилась. Вскоре она стала перемежаться огнем стрелкового оружия. "Где, черт возьми, боеприпасы?" Второй лейтенант Джордж К. Райс, снабженец из группы Дезобрю**** оперативной группы "B" 10-й бронетанковой дивизии (отступившей под сильным натиском из Новиля в Фуа), узнал о нехватке. Он прыгнул в свой джип и поехал в Фуа, где загрузил машину ящиками с гранатами и патронами, развернулся, и отправился навстречу выходящей из Бастони колонне. Он раздал все проходящим мимо солдатам, понял, что им нужно намного больше, вернулся на склад в Фуа, нашел грузовик, загрузил его и джип оружием и боеприпасами, поехал обратно к приближающейся колонне, и приказал своим людям раздавать все это пригоршнями. Солдаты и офицеры ползали на карачках, собирая пачки с патронами для М-1. Звуки стрельбы вкупе с паникой на лицах отступающих американских солдат дали понять, что им понадобится каждый патрон из тех, что они смогут достать. Лейтенант Райс продолжал до тех пор, пока каждый из людей не получил все, что только мог унести.***** По мере того, как "Изи" двигалась в сторону Фуа, звуки битвы становились интенсивнее. Шедший впереди 1-й батальон 506-го в Новиле участвовал в яростном бою и получил жестокую трепку. Полковник Синк решил двинуть 3-й батальон на Фуа, а 2-й батальон использовать для прикрытия его правого фланга. "Изи" оказалась на местности, где перелески перемежались открытыми полями, и встала на восточной стороне дороги Бастонь-Фуа-Новиль. Справа от нее находилась рота "Фокс", рота "Дог" была в резерве. Звуки боя приближались. В тылу, к югу от Бастони, немцы собирались перерезать шоссе и завершить окружение. У "Изи" не было артиллерии и поддержки с воздуха. Было мало еды, боеприпасов к минометам и другого необходимого снаряжения, а еще полностью отсутствовало зимнее обмундирование – как раз когда температура начала опускаться ниже нулевой отметки. Однако благодаря второму лейтенанту Райсу у нее были гранаты и патроны к М-1. В памятном альбоме Курахи запись от имени "Изи" 2-го батальона 506-го гласит: "Мы были не слишком рады оказаться здесь. Ходили слухи, что фрицы повсюду и бьют со всей дури. Мысли об отступлении были у нас на последнем месте. На самом деле их вообще не было. И поэтому ты тщательно и глубоко окапываешься, и ждешь, но не какого-то мифического супермена, а противника, которого уже бил дважды, и побьешь снова. Ты смотришь налево, потом направо, на твоих товарищей, которые тоже готовятся. Ты чувствуешь уверенность в Билле, который сидит вон там. Ты знаешь, что можешь на него положиться". * Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 422. ** Ред Болл Экспресс (Red Ball Express – экспресс "Красный Шар") – ставшая знаменитой система автомобильных конвоев, снабжающих силы союзников в Европе. Для их быстрого и беспрепятственного движения были выделены специальные маршруты, промаркированные соответствующим образом и закрытые для гражданского движения. Система начала действовать 25 августа 1944 года и обслуживалась, в основном, чернокожими солдатами. На пике активности в составе "экспресса" насчитывалось 5958 автомобилей и он перевозил 12500 тонн грузов ежедневно. Использование термина "красный шар" для обозначения службы грузовых экспресс-перевозок берет свое начало с конца XIX века. Приблизительно в 1892 году его начала использовать железная дорога Санта-Фе, обозначая этим знаком поезда и пути, выделенные для доставки срочных и скоропортящихся грузов. Автомобили, входящие в состав "экспресса" Второй мировой, также обозначались знаками в виде красного круга, размещавшимися на решетке радиатора (прим. перев.) *** Какая разница, что принесет день (What a Difference a Day Makes) – популярная песня, изначально написанная в 1934 году на испанском языке мексиканским композитором Марией Мендез Гревер. Английский текст был написан в конце того же года Стэнли Адамсом (прим. перев.) **** Группа Дезобрю (Team Desobry) – оперативная группа батальонного состава из 10-й бронетанковой дивизии под командованием майора Уильяма Р Дезобрю, имевшая задачу оборонять находившийся в семи километрах к северо-северо-востоку от Бастони городок Новиль (прим. перев.) ***** Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 462.
11. ОНИ ОКРУЖИЛИ НАС – ЖАЛКИЕ УБЛЮДКИ.  Бастонь 19 – 31 декабря 1944. 19 декабря "Изи" заняла позиции к югу от Фуа, являясь частью кольца обороны вокруг Бастони. По сути, она была одной из повозок в круге*. Внутри находились 101-я воздушно-десантная, боевая группа "B" 10-й бронетанковой и 463-й батальон полевой артиллерии. Против этих сил немцы бросили целых пятнадцать дивизий, из них четыре бронетанковых, поддержанных тяжелой артиллерией. Бои были яростными и кровопролитными. 19 и 20 1-й батальон 506-го при поддержке группы Дезобрю из 10-й бронетанковой сцепились со 2-й бронетанковой дивизией немцев в Новиле, к северо-востоку от Фуа. Когда двадцатого батальон отошел за Фуа, он потерял тринадцать офицеров и 199 нижних чинов (из примерно 600). Вместе с группой Дезобрю они уничтожили, по крайней мере, тридцать вражеских танков и от 500 до 1000 человек. Самое главное, они продержались сорок восемь часов, пока создавалась оборона вокруг Бастони. "Изи" и остальным ротам было крайне необходимо время, поскольку ситуация на оборонительных позициях была нестабильной и запутанной. Левый фланг "Изи" находился на дороге Бастонь-Новиль, где она граничила с 3-м батальоном, находящимся на другой стороне. Рота "Дог" на правом фланге 2-го батальона вытянулась до железнодорожной станции Халт, но не контачила с 501-м парашютным полком. Уинтерс беспокоился, что батальон занял не те позиции: он отправил Никсона в штаб полка, чтобы проверить это. Никсон вернулся и сказал, что батальон находится там, где и должен быть. Позиции "Изи" находились в лесу и были обращены к пастбищу, плавно понижающемуся к деревне Фуа, находящейся примерно в километре. Лес состоял из высаженных рядами сосен диаметром от 8 до 10 дюймов. Личный состав отрыл одиночные окопы, образующие основную линию обороны, отнесенную на несколько метров вглубь леса, с несколькими аванпостами на опушке. Уинтерс расположил штаб батальона позади позиций роты, на южной окраине леса. Первая ночь на позиции прошла тихо, даже мирно: бои шли в Новиле, в четырех километрах к северу. На рассвете 20 декабря, над лесами и полями висел густой туман. Уинтерс поднялся и огляделся по сторонам. Слева от себя он увидел немецкого солдата в длинной шинели, выходящего из леса. У него не было ни винтовки, ни снаряжения. Он вышел на середину поляны. Двое человек, бывших с Уинтерсом, инстинктивно вскинули винтовки, но он дал им сигнал не стрелять. Американцы наблюдали, как немец снял шинель, спустил штаны, присел на корточки, и принялся облегчаться. Когда он закончил, Уинтерс заорал на своем лучшем немецком: "Коммен зи хир!"** Солдат поднял руки и подошел, чтобы сдаться. Уинтерс пробежался по его карманам: все, что там было – несколько фотографий и огрызок буханки черствого черного хлеба. "Подумать только", прокомментировал Уинтерс. "Вот немецкий солдат, пошедший ранним утром погадить, заплутавший в лесу, прошедший через наши позиции, мимо КП роты и оказавшийся, в конце концов, за КП батальона! Такой надежной была та линия обороны, что мы заняли в ту первую ночь!" Немецкие солдаты были не единственными, кто заблудился в тот день. Медик Ральф Спина и рядовой Эд "Бейб" Хеффрон отправились в Бастонь, чтобы раздобыть что-нибудь из медицины. В медпункте Спина получил кое-что из того, что было нужно (в 101-й уже заканчивались медикаменты, что было одной из основных проблем). Двое парней из роты "Е" похватали горячую пищу и, хотя надвигалась темнота, и им очень не хотелось отрываться от печи, отправились на передовую. Хеффрон предложил срезать путь через лес. Спина согласился. Хеффрон повел. Внезапно он свалился в яму. Прозвучал вскрик удивления. Затем из-под Хеффрона раздался голос: "Хинкль, Хинкль, ист дас ду?"*** Хеффрон выкатился из окопа и снял в противоположном направлении, вопя: "Хинкль у тебя в жопе, краутник!" Они со Спиной сориентировались и, наконец, нашли КП роты "Е". (Спина, вспоминая тот случай, закончил: "До сих пор, встречая Бейба, я спрашиваю, как дела у Хинкля, или не видал ли он Хинкля в последнее время".) Санитары были самыми популярными, уважаемыми, и высоко ценимыми людьми в роте. Их оружием были аптечки первой помощи, их место в боевых порядках было там, где раздавался крик раненого. Лейтенант Фоли особенно хвалил рядового Юджина Роу. "Он всегда оказывался там, когда был нужен, и то, как он "там" появлялся, часто вызывало изумление. Он так и не получил никакой награды за свою храбрость, свой героизм при оказании помощи раненым. Я представил его к Серебряной Звезде после ожесточенного боя, в котором он действовал, как всегда, выдающимся образом. Может быть, я использовал не те слова и фразы, возможно, лейтенант Дайк не подписал представление, или оно было отброшено в сторону где-то дальше по цепочке. Я не знаю. Я не знаю ничего, кроме того, что если кто-либо из людей, боровшихся в снег и холод, под множеством атак с поля и из леса, и заслужил такую медаль, то это был наш медик, Джин Роу". 20 декабря остатки 1-го батальона 506-го и группы Дезобрю отступили из Новиля и были выведены в резерв. "Изи" ожидала наступления, которого так и не было: потери, нанесенные 1-м батальоном, были настолько велики, что немцы атаковали в других секторах периметра обороны. "Изи" подвергалась артиллерийскому и минометному обстрелу, но атак пехоты не было. 21 декабря начался снегопад. Снег был сухим и мягким. Он валил и валил: 6 дюймов, 12 дюймов. Температура опустилась существенно ниже нуля, поднялся ветер, ощущаемый даже в лесу. Людям было холодно, как никогда в жизни. На них были лишь прыжковые ботинки и летняя форма с шинелями. Ни шерстяных носков, ни теплого белья. В Бастонь были отправлены гонцы, вернувшиеся с мешками из-под муки и простынями, которые обеспечили некоторое утепление и маскировку. В окопах и на аванпостах люди заворачивались в одеяла и обматывали ботинки мешковиной. Последняя впитывала снег, ботинки отсыревали, носки промокали и холод пробирал до самых костей. Озноб стал такой же нормой, как дыхание. Люди выглядели как армия Джорджа Вашингтона в Вэлли-Фордж****, за исключением того, что они находились под огнем, не имели хижин, а о разведении костров для обогрева не могло быть и речи. Полковник Ральф Ингерсолл, офицер разведки 1-й Армии, описывал пронизывающий холод: "Во время поездок по Арденнам, я надевал шерстяное белье, шерстяную форму, танковый комбинезон, свитер, теплую танковую куртку с трикотажными манжетами, шарф, шинель с теплой подкладкой, две пары плотных шерстяных носков, и армейские ботинки с бахилами, но не могу припомнить, чтобы когда-либо ощущал себя в тепле"*****. Перед личным составом "Изи", не имевшим хороших носков и галош, с постоянно холодными и мокрыми ногами вскоре встала серьезная проблема "траншейной стопы"******. Капрал Карсон вспомнил, как ему говорили, что одним из способов предотвратить "траншейную стопу" является массаж ног. Так что он разулся и принялся растирать ступни. Прилетевший немецкий снаряд ударил в дерево над его окопом. Осколки разорвали его ступню и пробили бедро. Он был эвакуирован в Бастонь. В госпитале, устроенном в городе, "я посмотрел вокруг и понял, что никогда не видел так много раненых. Я позвал медика и спросил: "Эй, как у вас тут оказалось столько раненых? Разве мы никого не эвакуируем?" "Разве ты не слышал?" ответил медик. "Я не слышал ни черта". "Они нас окружили – жалкие ублюдки". Генерал Маколифф проследил, чтобы раненым для комфорта дали выпивку. Медик дал Карсону бутылку крем де менте*******. "Я даже не знал, что это было, но и по сей день мне нравится крем де менте". В ту ночь город бомбила немецкая авиация. Карсон вспоминал, что от сотрясения встал на карачки. Ему было худо. "Слава богу, у меня был шлем. Я уже убрал около половины того крем де менте. В моем шлеме все было зеленым". По большей части, все, чем мог питаться личный состав "Изи", это сухие пайки, но в Мурмелоне их было выдано недостаточно. Ротные повара пыталась с наступлением темноты доставлять горячую пищу, но к тому времени, когда они добрались до людей в окопах, еда становилась холодной. В основном она состояла из белой фасоли, которая, по словам сержанта Рэдера, "вызывала такие гастрономические порывы, что их стоило видеть". Повар Джо Домингус нашел растительное масло и кукурузную муку, которые превратил в кукурузные оладьи, также ставшие холодными как камень к моменту прибытия на передовую. Люди мешали сухой лимонад из входивших в паек пакетиков со снегом, чтобы сделать десерт. На позициях дни были отвратительны, а ночи еще хуже. Артобстрел не был непрерывным, пулеметный огонь по американским позициям был спорадическим, однако снайпера действовали на протяжении всего дня. Ночью зловещая тишина прерывалась бьющими по нервам разрывами вражеских минометов, а затем криками раненых и командами людям на позициях приготовиться к атаке. Затем вновь зловещая тишина. Каждые два часа взводные сержанты будили по паре человек в окопах и отводили их на аванпосты, чтобы сменить дежурных. "Поход на аванпост всегда был жутким", вспоминал Кристенсен. "Ты подозрительно вглядывался во все очертания, скептически относятся к любому звуку. Неохотно приближался к аванпосту. Силуэты людей на позиции были неясными Это немцы? Неизвестность, всегда то же самое Потом, наконец, ты различаешь американский шлем. Ощущая некоторую нелепость, но, в то же время, облегчение, ты разворачиваешься и возвращаешься на основные позиции, лишь затем, чтобы вновь повторить весь процесс еще через два часа". В окопах люди пытались немного поспать, что было сложно, почти невозможно, учитывая стесненные условия (обычно окоп на двоих был 6 футов на 2 фута и 3 или 4 фута глубиной). По крайней мере, нахождение вместе позволяло людям обмениваться теплом. Хеффрону и рядовому Элу Витторе удалось проспать всю вторую ночь. Хеффрон проснулся, когда Витторе забросил на него свою тяжелую ногу. Когда Витторе начал мять грудь Хеффрона, тот ударил его локтем в живот. Витторе проснулся и пожелал узнать, что, черт возьми, происходит. Хеффрон принялся костерить его в ответ. Витторе усмехнулся и сказал, что ему снилась жена. "Эл", ответил Хеффрон, "ничем не могу помочь, потому как напялил ботинки, прыжковые штаны и шинель, и они не снимаются". В других окопах люди вели разговоры, чтобы снять напряжение. Сержант Рэдер и рядовой Дон Хублер были выходцами из одного города, лежащего на берегу реки Огайо. "Мы с Доном могли ночь напролет болтать о доме, наших семьях, знакомых людях и местах и о том, что, черт возьми, нам делать в таком затруднительном положении, как наше?" Спина вспоминал, что обсуждал с товарищем по окопу "политику, проблемы – как мировые, так и их собственные. Нашими желаниями были выпивка или горячая пища, предпочтительно в таком порядке. Мы разговаривали о том, чем займемся, когда вернемся домой, о поездке в Париж в ближайшую пару недель и походе в Фоли********. В основном мы болтали о возвращении домой". Сержант Той, вернувшийся из госпиталя, не любил тишину, опускающуюся ночью в промежутках между минометными обстрелами. Чтобы развеять ее, он пел. Его любимой песней была "Увидимся"*********. Хеффрон сказал, чтобы он заткнулся, потому что фрицы, несомненно, услышат его. Но Той все равно продолжал петь. По словам Хеффрона: "Джо был чертовски хорошим солдатом, но не певцом". Сидеть в окопах на линии фронта было плохо, находиться на аванпосту было еще хуже, но хуже всего было идти на боевое патрулирование, ведя разведку боем. Но это было необходимо делать. Именно неспособность подразделений VIII корпуса вести агрессивное патрулирование из-за нехватки личного состава привела к тому, что 16 декабря немцы атаковали внезапно и гораздо более крупными силами, чем кто-либо ожидал. 21 декабря лейтенант Пикок послал сержанта Мартина обойти окопы 1-го взвода. У каждого из них, где был сержант или капрал, Мартин объявлял: "Я хочу, чтобы все сержанты прибыли на КП взвода – немедленно". Люди собрались. Лейтенант Пикок, командир взвода, напряженный как никогда, остановил ворчание: "Вольно! Командование батальона хочет отправить взвод на боевое патрулирование, и этим взводом были выбраны вы". Он сделал паузу. Никто не произнес ни слова. Пикок продолжал: "Мы знаем, что краутники находятся в лесу перед нашей линией обороны, но мы не знаем, сколько их, и где находятся их линия обороны и аванпосты. Наша задача – получить эту информацию, а также, по возможности, захватить несколько пленных". Вопросы посыпались потоком. "Каков план атаки?" хотел знать сержант Кристенсен, командир 1-го отделения. "Как будут располагаться отделения?" спросил сержант Мак из минометного отделения. "Что будет, когда мы потеряем контакт в этих лесах?" поинтересовался командир 2-го отделения сержант Рэндлмен. У Пикока не было готовых ответов. "Вы узнаете больше о том, что нужно делать, когда мы доберемся до леса" – единственное, что он додумался сказать. "Сукин сын", подумал про себя Кристенсен. Это будет еще одна провальная операция, когда информации ни на грош. "Мы выдвигаемся в 13.00", закончил Пикок. Проклятье, подумал Кристенсен. Нас возглавит сам "мистер Нерешительность". Проникнуть на позиции немцев без хорошего плана это – огромная, головотяпская тактическая ошибка. Но когда он встретился со своим отделением, то держал эти мысли при себе. Он приказал людям снарядиться и быть в готовности стартовать в 13.00. В 12.00 1-й взвод отошел на несколько метров от линии позиций и собрался вокруг отца Мэлони, который причастил их. Он объявил, что дает всем отпущение. После того, как все желающие получили облатки, он пожелал им: "С Богом". Незадолго до 13.00 взвод собрался в лесу позади линии обороны. Пикок смотрел на Кристенсена "как испуганный кролик". Он не отдал никаких приказов, не дал пояснений относительно плана. Он просто объявил: "Все в порядке, парни, давайте двигаться". Взвод переместился вдоль железнодорожных путей на правый фланг батальона. Он прошел через позиции роты "D" и начал продвигаться к немцам, пути были справа, а лес слева. Они шли медленно, двигаясь в колонне, часто останавливаясь. Отойдя от позиций метров на 200, Пикок вызвал сержантов вперед. Он отдал приказ: отделениям построиться в колонны по два, держаться на одном уровне, выслать вперед двоих дозорных, и двигаться в лес до вступления в контакт с противником. Взвод решительно двинулся в лес. Колонны тут же потеряли связь друг с другом, а отделения – со своими дозорными. Снег был мягким, не хрустел, была полная тишина. Она была разорвана короткой очередью немецкого пулемета. Рядовой Джон Джулиан, дозорный из 2-го отделения, был ранен в шею, и рядовой Джеймс Веллинг, из 3-го отделения, также пострадал. Пулеметчики "Изи" установили свое оружие и приготовились ответить огнем. Рядовой Роберт Барр Смит из 1-го отделения выпустил длинную очередь в направлении немецкой огневой точки. Когда он сделал паузу, немцы вновь разразились огнем. Кристенсен окрикнул Мартина. Ответа не было. Рэндлмена. Нет ответа. Пикока. Нет ответа. Только нарастающий огонь немцев. "Первый взвод скосили!" подумал Кристенсен. Он крикнул еще раз. В ответ через деревья проломился "Бык" Рэндлмен. "Ты видел Мартина или Пикока?" Рэндлмен ответил отрицательно. Еще одна пулеметная очередь ударила по деревьям. "Нам надо двигаться", сказал Рэндлмен. Он присоединился к Крису, зовя Мартина. Ответа не было. "Давай убираться отсюда", предложил Крис. "Бык" согласился. Они отдали приказ своим людям и откатились к железной дороге. Там они встретили Мартина, Пикока и остальную часть взвода. Патруль был на слишком успешен. 1-й взвод выявил линию обороны немцев и обнаружил, что их аванпосты малочисленны и растянуты, однако потерял одного человека убитым (Джулиана), одного раненым, и не смог взять пленных. Он провел ночь, трясясь в окопах, питаясь холодными бобами и оладьями, размышляя, прояснится ли когда-нибудь погода настолько, чтобы 101-ю смогли снабжать по воздуху. Следующие несколько дней были примерно одинаковыми. "Изи" высылала дозоры. Немцы высылали дозоры. Редкие минометные обстрелы. Пулеметный огонь от случая к случаю. Мороз. Недостаток медикаментов. Отсутствие горячей пищи. Нехватка еды. Постоянный озноб сжигал энергию, которую было нечем восполнить. Солдатам не хватало сна. Сержанты вообще почти не спали. Это было время выживания. Из-за почти замерзших конечностей реакция была замедленной. Снаряды рвались в кронах деревьев, осыпая окопы щепками, ветками, сучьями и кусками металла. Чтобы защититься, люди пытались перекрыть окопы бревнами, но отсутствие топоров делало это трудной задачей. Один из бойцов решил проблему, положив поверх два или три окоченевших трупа немцев. Наиболее бешенство вызывала неспособность американской артиллерии реагировать на немецкие обстрелы или подавить их действия. Люди на аванпостах "Изи" с завистью смотрели, как позади немецких позиций взад и вперед двигались танки и грузовики, подвозящие снаряды и провизию, в которых столь сильно нуждались американцы. В Бастони у американцев было много орудий, в том числе 105 и 155-мм гаубиц. Они активно действовали в течение первых дней осады, ведя круговой огонь в ответ на попытки немцев прорвать оборону. Но к двадцать третьему числу у них почти закончились боеприпасы. Уинтерс вспомнил, как ему сказали, что к единственному орудию, прикрывавшему дорогу Фуа-Бастонь – его левый фланг – осталось всего три снаряда. Их берегли для борьбы с танками, если немцы предпримут танковую атаку на этом направлении. Иными словами, ни "Изи", ни 2-й батальон не имели артиллерийской поддержки. Это в то время, когда в роте оставалось по шесть мин на миномет, по одной бандольере на каждого стрелка и одной коробке с лентой на пулемет. * Имеется в виду способ, которым переселенцы на Великих равнинах занимали оборону при нападении индейцев (и не только): повозки выстраивались в круг, внутри которого находились обороняющиеся (прим. перев.) ** - Идите сюда! (нем.) *** - Хинкль, Хинкль, это ты? (нем.) **** Долина, в которой зимой 1777-78 годов расположилась лагерем Континентальная армия под командованием Джорджа Вашингтона. За время зимовки армия потеряла до трети своей численности (2500 человек) от болезней и обморожений (прим. перев.) ***** Ральф Ингерсолл "Совершенно секретно" (Нью-Йорк, 1946). ****** Траншейная стопа (она же окопная стопа) – холодовая травма ног, развивающаяся при продолжительном воздействии высокой влажности в сочетании с умеренно прохладной температурой. Вызванное ими локальное сужение просвета сосудов стопы ведет к нарушениям кровообращения. Характеризуется потерей тактильной чувствительности, спонтанными нарастающими болями, мешающими ходьбе и лишающими нормального сна. В тяжелых случаях ведет к омертвению тканей и развитию гнилостных и анаэробных инфекций (гангрены) (прим. перев.) ******* Сладкий ликер со вкусом мяты, обычно зеленого цвета (прим. перев.) ******** "Фоли-Бержер" (Folies Bergere) – знаменитое варьете, находящееся в Париже на улице Рише. Открылось 2 мая 1869 года под названием "Фоли Тревиз". Работает и в настоящее время (прим. перев.) ********* "Увидимся" (I'll Be Seeing You) – песня, написанная в 1938 году поэтом Игрвингом Кахалом и композитором Сэмми Фейном. Изначально была включена в бродвейский мюзикл "Right This Way", выдержавший лишь 15 представлений, где её исполнила эмигрантка из Украины Тамара Дразина (Tamara Drasin). Песня приобрела чрезвычайную популярность, но в 1943 году Тамара погибла в авиакатастрофе в Лиссабоне, когда летела на концерт для военнослужащих. В 1944 году вышел одноимённый фильм, и, где эту песню исполнил Бинг Кросби. С 25 июня 1944 года песня возглавила американский хит-парад "Биллборд", удерживая это место с небольшим перерывом в течение четырех недель (прим. перев.)

В тот день, однако, снегопад прекратился и небо прояснилось. C-47 сбрасывали медикаменты, продукты, боеприпасы и прочие предметы снабжения. Американская артиллерия вновь начала действовать, препятствуя действиям немцев в дневное время и поднимая моральный дух на линии обороны. Выдавались пайки и боеприпасы. Однако патронов .30 калибра для легких пулеметов и M-1 было недостаточно для покрытия потребностей, а 24406 пайков хватило бы лишь на сутки или около того. Было сброшено слишком мало одеял, чтобы с гарантией хватило на всех. Во второй половине дня 23 декабря 2-й лейтенант Эдвард Шеймс готовился вести 3-й взвод на патрулирование. "Хорошо, Шифти, пойдем", сказал он капралу Дарреллу Пауэрсу, надежному парню, лучшему стрелку роты. "Сэр, я не могу. Я не смогу идти", ответил Пауэрс. "Какого черта ты имеешь в виду? Это трибунал". "Делайте со мной что хотите", ответил Пауэрс, показывая, что не собирается двигаться. До сих пор Пауэрс делал все, что от него требовалось, и даже больше. Шеймс подумал, что с его стороны будет глупо сказать: "Хорошо, приятель, я отдам тебя под трибунал". Вместо этого он сказал: "Капрал, отдыхай. Увидимся по возвращении". Шеймс (оставшийся в армейском резерве и дослужившийся до полковника) спустя сорок семь лет считал, что это было одно из лучших принятых им решений. Он знал, что Пауэрс сломлен, но думал, что он оправится. Он знал, что у каждого человека свой предел прочности, что "кабы не милость божия, шел бы так и я*. Мы все знали, что лишь одна перестрелка, один патруль, один разрыв в кроне дерева, один 88-мм снаряд отделяют нас от того же конца". Он считал, что "если бы я не командовал этими людьми, я бы тоже сломался, но тот факт, что у меня было за кого держаться, знание, что эти люди зависели от меня, поддерживали меня более чем что-либо еще". В интервью, данном в 1990 году, Пауэрс описал свои чувства: "Я никогда, ни разу за все время своей службы не терял силы духа – до того дня. Там, в том месте, в то время, немцы вели обстрел, а лейтенант Шеймс требовал идти в патруль, и в тот самый момент меня действительно не волновало, залезть ли мне в окоп, чтобы уединиться, или нет, или пойти в патруль, или что-то еще. Понимаете, тебе не на что надеяться. Следующий день будет таким же или хуже". Офицеры следили за признаками надлома. Когда Уинтерс почувствовал, что рядовой Либготт оказался на грани, он забрал его на КП батальона, чтобы использовать в качестве посыльного. Это дало Либготту возможность отдохнуть и отойти от напряжения передовой. "Простое нахождение в 50 ярдах от линии фронта означало огромную разницу в напряжении", писал Уинтерс. Соблазн остаться вместо того, чтобы идти в патруль был очень велик. Еще сильнее был соблазн подать рапорт об отправке в медпункт с "траншейной стопой", или обморожением ног и рук, или острым приступом диареи. "Если бы все люди, имевшие законные основания покинуть линию обороны и отправиться в находящийся в Бастони медпункт, воспользовались своим положением", пишет Уинтерс, "там просто не было бы линии фронта. Это была бы линия аванпостов". Соблазн полностью выйти из строя путем членовредительства также был велик. Рассветало лишь к 08.00. И вновь темнело в 16.00. В течение длящейся шестнадцать часов ночи, в этих промерзших окопах (которые действительно сжимались, когда наступала ночь и земля, замерзая, расширялась), было невозможно прогнать из сознания мысль о том, как легко было бы пустить пулю в ногу. Немного боли – не очень много, нога настолько замерзла, что все равно ничего не чувствует – а потом транспортировка обратно в Бастонь, теплый медпункт, горячая еда, кровать, спасение. Никто в "Изи" не поддался искушению, которое чувствовал каждый из них. Один человек снял с себя ботинки и носки, чтобы получить обморожение и, таким образом, обратный билет. Но что касательно остальных, они предпочли законный выход или никакого. Уинтерс вспоминал: "Когда человек был ранен достаточно тяжело, чтобы его эвакуировали, он обычно был очень счастлив, и мы были рады за него – он получал билет в госпиталь, или даже билет домой – живым. Когда человек был убит, он выглядел так умиротворенно. Его страдания завершались". На рассвете в утро сочельника Уинтерс проверял позиции. Он прошел мимо капрала Гордона. "Его голова была обернута большим полотенцем, поверх которого сидел шлем. Уолтер сидел на краю окопа за своим пулеметом. Казалось, он окоченел, безучастно глядя на деревья прямо перед собой. Я остановился и посмотрел на него, и вдруг меня осенило: "Черт возьми! Гордон повзрослел! Он стал мужчиной!" Через полчаса, в 08.30, Гордон сварил себе чашку кофе. Он держал намолотый кофе в укупорке от ручной гранаты, "и я растопил снег на моей маленькой бензиновой плитке, и сварил эту прелестную чашечку кофе". Едва он принялся потягивать его, с аванпоста поступил сигнал, что немцы пытаются проникнуть через позиции "Изи". Его командир отделения, сержант Бак Тейлор, приказал ему "браться за пулемет". Гордон сметал снег со своего оружия и присоединенной к нему патронной коробки, наставляя своего помощника, рядового Стивена Гродзки смотреть в оба и уделять внимание мелочам. Раздался выстрел немецкого стрелка. Пуля попала Гордону в левое плечо и вышла из правого. Она зацепила его позвоночник: он оказался парализован ниже шеи. Он соскользнул на дно окопа. "Кружка-подфляжник последовала за мной, и горячая жидкость пролилась мне на колени. Я и по сей день вижу поднимающийся вверх пар". Тейлор и Эрл Маккланг пошли искать снайпера, подстрелившего Гордона. Они обнаружили и убили его. Шифти Пауэрс был в соседнем окопе. Как и надеялся Шеймс, он полностью выздоровел. Шифти был из Вирджинии, выросший в горах, с частью индейской крови. В юности он провел бесчисленные часы, охотясь на белок. Он чувствовал малейшее движение в лесу. Он заметил немца на дереве, вскинул M-1, и подстрелил его. Пол Роджерс, лучший друг Гордона, Джим Алли и еще один боец из 3-го взвода бросились к Гордону. Они вытащили его из окопа и поволокли в лес, по словам Гордона, "как гладиатора с арены". Оказавшись в укрытии, они разложили его для осмотра. Медик Рой подошел, окинул взглядом, и заявил, что дело серьезно. Рой дал Гордону морфий и приготовился влить плазму. Сержант Липтон подошел посмотреть, чем можно помочь. "Лицо Уолтера было пепельным, глаза закрыты", вспоминал Липтон. "Он выглядел скорее мертвым, чем живым". Липтону показалось, что на таком морозе плазма течет слишком медленно, поэтому он взял у Роя бутылку и засунул ее себе в подмышку, под одежду, чтобы согреть. "Когда я взглянул вниз, на лицо Уолтера он вдруг открыл глаза. "Уолтер, как ты себя чувствуешь?" спросил я. "Липтон", сказал он удивительно сильным голосом, "ты стоишь на моей руке. Я отскочил назад и глянул вниз – он был прав. Я стоял на его руке". Прибыл вызванный по радио джип, и Гордона эвакуировали в медпункт. Немецкая атака продолжалась, усиливаясь, но в конце концов была окончательно отбита с большими потерями, благодаря сочетанию винтовочно-пулеметного, минометного и гранатного огня "Изи", и умелой артиллерийской поддержке. Липтон позже насчитал перед кромкой леса тридцать восемь немецких трупов. Лейтенант Уэлш был ранен и эвакуирован. Во второй половине дня накануне Рождества личный состав получил рождественское поздравление генерала Маколиффа. "Что веселого во всем этом, спросите вы?" начиналось оно. "Только это: мы заставили замереть все, что было брошено на нас с севера, востока, юга и запада. Мы опознали четыре немецких танковых дивизии, две пехотных и одну парашютную Немцы окружили нас, их радио трубит о нашей погибели. Их командир потребовал нашей капитуляции с нижеописанным наглым высокомерием". (Затем следовало состоящее из четырех пунктов сообщение "для американского командующего окруженного города Бастонь" от "немецкого командующего", требующее "почетной капитуляции, чтобы спасти окруженные войска США от полного уничтожения", датированное 22 декабря). Далее послание Маколиффа гласило: "Немецкий командующий получил следующий ответ: "22 декабря 1944 г. Немецкому командующему: ПРИДУРКИ! Американский командующий". Мы делаем нашей стране и оставшимся дома близким достойный рождественский подарок и то, что нам оказана честь принять участие в этом героическом ратном подвиге, действительно делает наше Рождество счастливым. Э.К. Маколифф, командующий".** Люди на линии фронта не были столь оптимистичны, как генерал Маколифф. На Рождественский ужин у них были холодные белые бобы, в то время как в штабе дивизии был ужин с индейкой, сервированный на столе со скатертью, маленькой елкой, ножами, вилками и тарелками.*** Ужин Уинтерса в тот вечер состоял из "пяти белых бобов и чашки холодного бульона". На позициях, сержант Рэдер чувствовал себя ужасно от того, что должен был отправить людей на аванпосты в канун Рождества. Его друг детства, капрал Дон Хублер, предложил: "Почему бы нам сегодня вечером не взять этот пост на себя и просто дать парням поспать. Мы можем предоставить людям отдых в качестве своего рода рождественского подарка". Рэдер согласился. Когда стемнело, они вышли на аванпост. Было ужасно холодно, из-за резкого ветра температура ощущалась как сильно ниже нуля. "На протяжении ночи, мы говорили о наших домах", вспоминал Рэдер, "наших семьях, и том, как они проводят Сочельник. Дон был уверен, что все они были в церкви, молясь за нас". На Рождество немцы вновь атаковали, но, к счастью для роты "Е", по другую сторону Бастони. На следующий день 3-я армия Паттона, возглавляемая подполковником Крейтоном Абрамсом из 37-го танкового батальона, прорвала немецкие позиции. 101-я больше не была окружена. Теперь у нее было наземное сообщение со складами. Вскоре грузовиками было доставлено достаточное количество продовольствия, медикаментов и боеприпасов. Раненых эвакуировали в тыл. Вернулся генерал Тейлор. Он осмотрел позиции, по словам Уинтерса, "весьма поспешно. Его наставления, прежде чем покинуть нас, были: "Следите за лесом, что перед вами!" А чем, черт возьми, он думал, мы занимались, пока он был в Вашингтоне?" (Уинтерс недолюбливал Тейлора. В одном из интервью он заметил: "Теперь у нас был генерал Тейлор, вернувшийся со своих рождественских каникул в Вашингтоне" Я прервал его, сказав: "Это не совсем справедливо". "Разве?". "Ну, по свидетельствам, ему было приказано вернуться" Уинтерс прервал меня: "Я не хочу быть справедливым".) С прорывом блокады прибыли первые газеты из внешнего мира. Бойцы 101-й узнали, что стали легендой еще в ходе битвы. Как гласит история дивизии, легенда "поддерживалась всеобщностью прессы и радио, на десяти тысячах ежедневно публикуемых картах обстановки, показывающих единственное место, держащееся внутри накатывающейся волны тяжелейшей американской военной катастрофы современности. Ее стимулировала охваченность обеспокоенного народа поддержкой и надеждой: в течение нескольких дней это был единственный обнадеживающий признак, который они видели по утрам. И военное ведомство, намного раньше, чем это стало обычной практикой, назвал находящуюся в городе дивизию, так что еще до того, как закончился их кровавый месяц в городе, для всего мира 101-я стала "Потрепанными Ублюдками Бастиона Бастонь". Тут присутствовал элемент драмы – храбрость посреди паники и поражения; мужество и мрачный юмор посреди физических страданий, холода и почти фатальной нехватки всего; требование капитуляции и слово из четырех букв в ответ; и подлинное товарищество "Бесстрашие и товарищество в сочетании со сплоченной командой – вот то, что немцы не смогли преломить"****. Конечно, боевая группа "В" 10-й бронетанковой дивизии также была в Бастони, но она не была названа в прессе. И, конечно, 82-я воздушно-десантная тяжело и отчаянно дралась на северном краю Арденн: эти бои были, по меньшей мере, столь же значимыми, как и те, что в Бастони. Но она не была в окружении и не имела той огласки, которую получила 101-я. 101-я до сих пор испытывает недовольство. Как история битвы в Арденнах рассказывается в наши дни – это сражение Джорджа Паттона и его 3-й армии, пришедших на помощь окруженной 101-й, как кавалерия прибывает, чтобы спасти поселенцев в кругу повозок. Никто из 101-й ни за что не согласится, что их дивизию нужно было спасать! Когда кольцо окружения было прорвано, личный состав 101-й предполагал вернуться в Мурмелон, чтобы греться в лучах славы и, возможно, отпраздновать Новый год в Париже. Но героические бои в Бастони были оборонительными действиями. Чтобы выиграть войну союзники собирались возобновить наступление: немцы вышли со своих основных позиций Западного вала и стали уязвимыми. Эйзенхауэр хотел воспользоваться этой возможностью. Но в конце декабря у него была та же проблема, что и в середине месяца: нехватка личного состава. Суровая правда заключалась в том, что на Западном фронте немцы имели численное превосходство над союзниками. Соединенные Штаты не сформировали достаточно пехотных дивизий, чтобы вести войну на два фронта. Это было следствием довоенного решения правительства, бывшего щедрыми на отсрочки для работников промышленности и сельского хозяйства, а также воздерживающегося от призыва отцов семейств. Была также нехватка артиллерийских боеприпасов, вызванная сентябрьским решением – когда казалось, что война в Европе закончится в течение нескольких недель – о перемещении производства снарядов вниз по списку промышленных приоритетов. Для перехода в генеральное наступление, которое решено было начать, 101-я и 82-я были нужны Айку на фронте. Встал вопрос о выборе времени. Эйзенхауэр хотел атаковать раньше, в канун Нового Года, но Монти, командовавший силами (состоящими из американских подразделений) на северном фасе Арденн, принялся тянуть, колебаться и искать отговорки, так что этого не произошло. Для "Изи" это значило остаться на линии фронта. Условия несколько улучшились – личный состав получал бахилы и теплое нижнее белье, а иногда и горячую пищу. Но холода продолжались, снег не стаивал, немцы ежедневно обстреливали роту из орудий и минометов, необходимо было высылать патрули и отбивать попытки немцев делать то же самое. 29 декабря "Изи" была в том же лесу, что занимала в течение девяти дней. В ясную погоду люди, находящиеся в охранении, могли видеть лежащий ниже Фуа, находящийся по ту сторону полей Новиль и просматривать местность вдоль дороги к северу примерно на два километра. Шифти Пауэрс прибыл с аванпоста с докладом к Первому сержанту Липтону. "Сержант", сказал он, "там, в Новиле, появилось дерево, которого вчера не было". У Пауэрса не было бинокля, но у Липтона был. Посмотрев в него, Липтон не смог разглядеть ничего необычного, даже после того, как Пауэрс точно указал ему место. Одной из причин, по которой Липтон испытывал затруднение, заключалась в том, что объект не был отдельным деревом. Там было еще несколько деревьев, расположенных вдоль проходящей в том месте дороги. Липтон выразил определенное сомнение, однако Пауэрс настаивал, что в предыдущий день его там не было. Липтон продолжил изучать место в бинокль. Он заметил какое-то движение возле дерева, а затем еще – под другими деревьями рядом с ним. Потом он увидел орудийные стволы – 88-миллиметровки, судя по внешнему виду и углу возвышения. Это были основные зенитные орудия немцев, использующиеся также в качестве полевых. Липтон понял, что немцы расположили среди деревьев зенитную батарею, и поставили замеченное Пауэрсом дерево как часть маскировки. Липтон отправил запрос на вызов передового артиллерийского наблюдателя. Когда тот прибыл, то увидел то же, что и Пауэрс с Липтоном. Он взялся за радио, вызвав батарею 105-мм орудий в Бастони. Описав цель, он без проблем получил добро на огонь всей батареи, несмотря на дефицит снарядов. Для пристрелки цели наблюдатель запросил один выстрел по цели, которую он мог найти на карте: около 300 метров правее деревьев. Одно орудие выстрелило и попало в цель. Затем он дал поправку на 300 метров левее и потребовал навести все орудия батареи по указанным азимуту и дальности. Получив доклад о том, что все готово, он дал орудиям команду вести огонь на поражение, по несколько выстрелов из каждого. Снаряды начали рваться по всей позиции. Липтон видел в бинокль, как немцы бросились выбираться оттуда, спасая, что можно, и помогая тащить раненых в тыл. В течение часа место было опустошено. "Все это случилось", резюмировал Липтон, "потому что Шифти разглядел находящееся почти в миле от нас дерево, которого за день до того там не было". Батарея 88-миллиметровок была размещена там как часть возобновившегося натиска немцев на Бастонь. Потерпев неудачу в своем первоначальном плане форсирования реки Маас, немцы нуждались в Бастони и ее дорожной сети, чтобы удержать свои позиции в Арденнах и быть готовыми к отходу. Они предприняли яростные атаки на узкий коридор, ведущий в город с юга, и усилили давление по всему периметру. К концу года восемь немецких дивизий, в том числе три танковых дивизии СС, вели боевые действия в районе Бастони. 3-я армия Паттона наступала на север, в сторону Бастони. Американская 1-я армия под командой генерала Кортни Ходжеса (находившегося в то время под началом у Монти) планировала начать наступление на юг "в ближайшее время". Если они соединятся вовремя, то отрежут немцев, находящихся внутри "выступа". Если немцы смогут остановить продвижение Паттона, и взять Бастонь, в их распоряжении окажется дорожная сеть, которая позволит им уйти. Такова была ситуация в канун Нового года. В полночь, чтобы отпраздновать приход года победы и показать, насколько все изменилось в Бастони за последние несколько дней, каждое орудие в Бастони и каждый миномет на линии фронта присоединились к серенаде фугасных снарядов, брошенных на немецкие позиции. Капрал Гордон вместе с более чем дюжиной других раненых из состава "Изи" был эвакуирован в тыл. Еще семь человек из роты были погребены в неглубоких могилах в лесу. Двенадцатью днями ранее в Мурмелоне "Изи" погрузила в грузовики 121 солдата и офицера. Ее боевой состав сократился менее чем до 100. На санитарной машине Гордон был доставлен в Седан, а затем на самолете в Англию, в находящийся в Уэльсе госпиталь. Он был сильно заторможен, парализован и испытывал галлюцинации. Ему наложили гипс от талии до макушки. "Не заштукатуренным" осталось лишь лицо. Однако "скорлупа", удерживающая его в неподвижности, препятствовала обработке ран, оставленных пулей, вошедшей и вышедшей у него из спины, так что ее сняли и заменили устройством, известным как скоба Кратчфилда*****. Для фиксации устройства в его теменных буграх были просверлены два отверстия, затем в них вставили стальные клещи и закрепили их на месте. Присоединенный к ним и пропущенный через шкив шнур обеспечивал вытяжение, предотвращая любое движение без необходимости в гипсе. Он оставался в этом положении, лежа на спине и глядя в потолок, в течение шести недель. Постепенно к его конечностям начала возвращаться чувствительность. Врач, майор М.Л. Стэдиум, сказал ему, что отклонись пуля на полдюйма дюйма в одну сторону, она прошла бы мимо, а отклонись на то же расстояние в другом направлении, рана оказалось бы фатальной. Гордон считал, что ему "повезло, очень повезло. Рана на миллион долларов". Только человек, бывший на передовой в Бастони, мог описать такую рану такими словами. * Несколько видоизмененная цитата Джона Брэдфорда, пребендария собора Святого Павла в Лондоне. Будучи заключен в лондонском Тауэре и увидев преступника, отправленного на казнь, он произнес: "Кабы не милость Божия, шел бы так и Джон Брэдфорд" (прим. перев.) ** Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 545. *** На стр. 549 "Свидания с судьбой" есть фотография этого ужина. Офицеры выглядят уместно угрюмыми, однако на что люди из "Изи" обратили мое внимание – это роскошная (относительно, отмечают они) обстановка. Одним из этих штабных офицеров был подполковник (впоследствии генерал-лейтенант Гарри У.О. Киннард. Двадцать лет спустя, в интервью об Арденнском сражении, Киннард сказал: "У нас ни разу не появлялось ощущения, что мы будем разбиты. Мы отбивали все, что они бросали против нас. У нас были дома, и мы были в тепле. Они находились за пределами города, в снегу и холоде". Каждый из выживших членов роты "Е" прислал вырезку этой газетной статьи с едкими комментариями, самый мягкий из которых был: "В каком бою он был?" **** Леонард Раппорт и Артур Нортвуд мл. "Свидание с судьбой: история 101-й воздушно-десантной дивизии" (форт Кэмпбелл, Кентукки, Ассоциация ветеранов 101-й воздушно-десантной дивизии, 1948), стр. 586. ***** Скоба Кратчфилда – устройство, применяемое для иммобилизации при лечении переломов позвоночника. Состоит из скобы, фиксирующейся к черепу, и системы блоков, осуществляющих тягу (прим. перев.)
12. ПРЕДЕЛ ПРОЧНОСТИ. Бастонь 1 – 13 января 1945. Во время осады "Изи" была в обороне, сдерживая ее. Главный недостаток обороны в лесу заключается в том, что сосны имеют оптимальные кроны для разрыва в них артиллерийских снарядов. Но в других отношениях нахождение в обороне имеет некоторые существенные преимущества. В первый день Нового года, снег в некоторых местах достигал одного фута в глубину, с мерзлым, скользким настом. Даже самые короткие передвижения пехота была вынуждена проделывать в очень тяжелых условиях. Чтобы продвигаться вперед, человеку приходилось барахтаться в снегу, пригибаться и уворачиваться, чтобы не сбивать снег с ветвей и не выдать свою позицию. Видимость на уровне земли ограничивалась несколькими метрами. Атакующий имел слабый контакт с людьми слева и справа, и не мог обнаружить пулеметную позицию или окоп, пока едва не наступал на них. В лесу не было дорог, домов или ориентиров, поэтому наступающие могли доложить о своем местоположении лишь приблизительно. Отделения атакующих должны были двигаться по азимуту, пока не натыкались на кого-нибудь: своих или противника. Ящики с боеприпасами доставлялись, как обычно, вручную, но в данном случае людьми, не имеющими четкого представления, куда их нести. Атака через открытые пастбища была столь же сложна. Там была единственная дорога Новиль – Фуа – Бастонь, заледеневшая сверху, с черным льдом под снегом. Она была пристреляна немецкими 88-миллиметровками и заминирована. Но альтернативой наступлению вдоль дороги было продвижение по пересеченной местности, по полям, не обеспечивающим скрытности. Лесопосадка, в течение двенадцати дней служившая "Изи" домом, называлась Буа Жак. Она тянулась вправо (на восток) от "Изи" на пару километров, к железной дороге и за нее. Спереди (к северу) от нее открытое поле спускалось к деревне Фуа. Немцы удерживали часть Буа Жак, лежащую на северо-востоке. Их позиции образовывали клин, вдающийся в линию обороны 101-й. Это была ближайшая к Бастони точка, которой они смогли достичь: всего в трех километрах. Прежде чем 101-я могла бы начать генеральное наступление, необходимо было выбить немцев из Буа Жак и взять Фуа. Дальнейшей задачей будет возвышенность возле Новиля. Новогодний день прошел тихо, однако вечером из дивизии пришел приказ 2-му батальону 506-го атаковать и очистить Буа Жак. В ту ночь несколько немецких самолетов сбросили бомбы на позиции роты "Е". Сержант Той был ранен осколком в запястье. Это было его третье ранение: он был ранен в Нормандии, а потом еще раз в Голландии. Он остался на ногах, медик отправил его в медпункт подлататься. Перед тем, как отправиться туда, Той доложился сержанту Маларки, который сказал на прощанье: "Ты удачливый сукин сын!" Чтобы атаковать на рассвете 2 января батальон сместился на правый фланг, к железной дороге, 1-й батальон, находившийся в полковом резерве, занял старые позиции 2-го батальона. Второй батальон развернулся цепями на дороге Фуа – Бизори, фронтом на северо-восток в сторону густого леса, ожидая приказа на выдвижение. (Это было то самое место, с которого 22 декабря выходил в дозор 1-й взвод.) На правом фланге 2-го батальона находился батальон из 501-го. Он должен был атаковать, поддерживая их. Уинтерс выкрикнул команду: "Выдвигайтесь!" Личный состав начал наступление. Передвижение по такому густому лесу было утомительным занятием даже при самых благоприятных обстоятельствах, а будучи нагруженным винтовками, пулеметами, минометами, гранатами, ножами, боеприпасами и пайками – и подавно. От усилий, затрачиваемых на продирание сквозь лес, тело сильно потело, что не было проблемой, пока не нужно было остановиться. Через несколько минут от мокрого белья тело пробирало холодом до костей. Сразу же после углубления в лес контакт между взводами, даже отделениями, а иногда и между отдельными людьми был потерян. Снег и деревья гасили звуки, так что не было слышно даже бряцания снаряжения, признака того, что люди по сторонам наступают вместе с тобой. Чувство изолированности в сочетании с напряжением создавали вселяющее страх ожидание неизбежного ответа противника. Пулеметный огонь, направленный с фронта, ударил по роте "Е". В тот же момент над головами людей завыли снаряды осуществляющей поддержку американской артиллерии. Немецкая артиллерия тут же открыла ответный огонь, но не контрбатарейный: немецкие снаряды падали на десантников. Стрельба прекратилась так же быстро, как и началась. Разбирая ситуацию, сержант Кристенсен сказал: "Густой лес привел фрицев, у которых видимость была не лучше, чем у нас, в растерянность и замешательство. Если бы они знали, что два батальона, выстроившись цепями, двигались к их позициям, артиллерийский и пулеметный огонь были бы гораздо более интенсивными". Наступление возобновилось. Пулеметный огонь вспыхнул вновь, когда передовые группы начали наталкиваться на немецкое охранение. Американская артиллерия возобновила обстрел, делая залп за залпом. Немецкое огневое противодействие стало более интенсивным. Крики "Я ранен!" и призывы к медикам раздавались по всей протяженности боевых порядков. Тем не менее, наступление продолжалось. Люди метали гранаты и стреляли из винтовок по отступающим через лес немцам. Пройдя от 800 до 900 метров (люди из "Изи" описывали это как "тысячеярдовую атаку"), наступающие вышли к идущей через лес лесовозной дороге. Там большинство из них остановились, но некоторые углубились на несколько метров в лес по другую сторону, дабы убедиться, что там не укрываются немцы. Кристенсен стоял на дороге с несколькими людьми из своего 1-го взвода, когда внезапно увидел справа самое невероятное зрелище. В их поле зрения появился немецкий солдат верхом на скачущей галопом лошади. Американцы увидели его тогда же, когда и он их. Он крутнул лошадь на месте и помчался прочь. Капрал Хублер быстро сделал три выстрела, улыбнулся и подпрыгнул, крича: "Я сделал его! Я сделал его!" Кристенсен поймал себя на странной мысли: он надеялся, что всаднику удастся скрыться. Левее, из леса за дорогой, рядовой Ральф Трапазано крикнул: "Эй, Крис, у меня тут фриц". Кристенсен двинулся в его сторону, прошел на пять метров за его позицию и вклинился в лес, держа М-1 наготове со снятым предохранителем. Он подошел к немцу с правой стороны. "Там стоял очень внушительно выглядевший эсэсовец. В камуфляжной куртке, с автоматом* в левой руке. Его руки были опущены вниз, но оружие было направлено на Трапа. Трап лежал изготовившись, направив свою М-1 в грудь краутника. На лице эсэсовца не было ни намека на страх". Кристенсен направил М-1 немцу в грудь и на ломаном немецком приказал ему бросить оружие. Немец взглянул Кристенсену в глаза и увидел, что тот собирается стрелять, потом посмотрел на его винтовку и понял, что Кристенсен выбирает свободный ход спуска. Он бросил автомат и поднял руки. Кристенсен сказал Трапазано: "В следующий раз, когда столкнешься с таким высокомерным сукиным сыном, как этот, пристрели ублюдка". До сих пор "Изи" везло. Справа от нее 501-й подвергся контратаке. 26-й панцергренадерский полк 12-й дивизии СС (Гитлерюгенд) ударил танками, пехотой и артиллерией, нанеся тяжелые потери. На левом фланге "Изи" танки и пехота 9-й дивизии СС ударили по другим ротам 502-го. Но в секторе "Изи" все было относительно спокойно. Приближалась темнота. По цепи передали приказ окопаться. Людей беспокоил спорадический пулеметный огонь и редкие разрывы снарядов, заставившие их рубить ветки с ближайших деревьев, чтобы перекрыть окопы. Это было трудно и опасно, потому что означало оказаться незащищенным. Когда начинался пулеметный огонь или прилетал снаряд, следовал безумный рывок в окоп, с пронизывающим все тело адреналином. Оказавшись в безопасности окопа, человек оказывался обессиленным, его тело и одежда – пропитанными потом. Теперь он сидел, становилось холодно, еще холоднее, а затем начинался неудержимый озноб. "Ты был уверен, что твое тело больше не может выдержать", прокомментировал Кристенсен, "а потом узнавал, что может". Хублер находился в радостном возбуждении после того, как подстрелил всадника. Он перебирался с одной позиции на другую, засунув руки в карманы и трепался со всеми, кто мог разговаривать. В правом кармане у него был Люгер, который он подобрал на поле боя. Грянул выстрел. Хублер случайно нажал на спуск Люгера. Пуля прошла через его правое бедро, перебив артерию. От сильной боли Хублер катался по земле, взывая о помощи. Рядовой Холланд, медик 1-го взвода, попытался перевязать рану. Два бойца понесли Хублера в медпункт, но он умер вскоре после прибытия. Это была очень холодная ночь, которая, казалось, никогда не закончится. Медленно рассветало. Стрельбы не было. Появился сержант Мартин, идущий вдоль позиций 1-го взвода. Хотя его репутация была такова, что он редко повышал голос и никогда не отдавал приказы в резком тоне, на этот раз он говорил резко и отрывисто: "Через десять минут я хочу видеть всех сержантов 1-го взвода на КП". Сержанты Рэдер, Рэндлмен, Мак и Кристенсен, и капралы Роберт Марш и Томас Маккрири собрались на КП. Мартин предложил им садиться. Здесь же были лейтенанты Стирлинг Хорнер, Пикок и Фоли. Хорнер заговорил первым: "Ваш командир взвода, лейтенант Пикок, был поощрен тридцатидневным отпуском в Штаты, и он убывает сегодня". Он пояснил, что пиарщики в штабе дивизии решили, что будет отличной идеей отправить по одному офицеру из каждого полка, участвовавшего в героической обороне Бастони в Штаты для продвижения облигаций военного займа и прочих рекламных целей. Полковник Синк решил сделать выбор путем жеребьевки. В 506-м выиграл капитан Никсон, Пикок оказался вторым. Никсон сказал, что уже был в Штатах и не хочет ехать, так что назначение получил Пикок. Все посмотрели на Пикока, который, заикаясь, произнес: "Я был удостоен этого отпуска, вне всякого сомнения, за отличную работу, которую вы, парни, проделали в Голландии и здесь, и единственное, что я могу сказать – спасибо!" Сержант Маккрири вскочил, бросился к Пикоку, и принялся трясти его руку, говоря: "Ох, я рад слышать, что вы собираетесь домой, лейтенант! Это лучшая новость с тех пор, как мы оставили Мурмелон". Совершенно недоумевающий Пикок покраснел. Он сказал, что ошеломлен, и эти слова одного из его людей являются для него высшей похвалой. Сержанты переглянулись и заулыбались. Они были так же рады уходу Пикока, как и он сам тому, что уходит. Сержанты считали, что несли ношу за него в Голландии и Арденнах. "Никто не старался больше, чем Пикок", заявил Кристенсен, "но он не был создан для этой работы". Пикок объявил, что командование взводом принимает лейтенант Фоли. Затем, радостно пожелав всем удачи, он ушел. После отбытия Пикока отец Джон Мэлони на своем джипе привез Джо Тоя из находящегося в Бастони медпункта. Он высадил Тоя на дороге и тот пошел по полю в сторону линии фронта. Уинтерс увидел его, с рукой на перевязи, направляющегося обратно на фронт. "Куда ты идешь?" спросил Уинтерс. "Ты не должен возвращаться на позиции" "Я хочу вернуться к ребятам", ответил Той, продолжая идти. В тот же день, 3 января, Уинтерс двинул 2-й и 3-й взводы и приданое отделение базук из 10-й бронетанковой на передовые позиции. Он временно придал 1-й взвод роте "D", которая, как и большинство рот 101-й, насчитывала половину, а то и менее от штатной численности и нуждалась в помощи для удержания линии фронта. Второй и третий взводы начали движение к прежним позициям на участке леса с видом на Фуа. Было около 15.30. Головные подразделения решили срезать путь через открытое поле, чтобы добраться до окопов до наступления темноты. Остальные последовали за ними. Немцы заметили их. Нырнув в лес, люди сразу заметили, что позиции пристреляны артиллерией немцев. Повсюду между окопов были воронки и сучья, сбитые разрывами в кронах деревьев. Большой размер воронок указывал на тяжелую артиллерию, вероятно, 170 мм. Не пришлось отдавать никаких приказов: все как один принялись за работу, укрепляя перекрытия над окопами. Сержант Липтон схватил топор и побежал к ближайшим деревцам, находящимся метрах в пятидесяти от его окопа. Он услышал, как вдалеке ударили немецкие орудия. Времени, чтобы вернуться в окоп, не оставалось, так что он запрыгнул в небольшую открытую яму, которую кто-то начал было копать, но потом бросил. Она была настолько мелкой, что даже когда Липтон залег в ней, его голова выше переносицы оставалась над землей. Так что он видел первые снаряды, рвущиеся в кронах деревьев. Звук был оглушающим и страшным. Земля тряслась и раскачивалась, как при землетрясении. У расчетов базук не было окопов: двух человек убило на месте, несколько других получили ранения. Сержант Джо Той был на открытом месте, отдавая своим людям приказ укрыться. "Нам всегда говорили, что если слышишь снаряд, то все будет окей", вспоминал он. "Этот снаряд я не услышал". Он взорвался прямо над ним. Осколки почти оторвали его правую ногу и ранили в живот, грудь и обе руки. (Осколки из грудной клетки позже удалили, сделав две операции, добираясь до них со стороны спины.) Так же внезапно, как начался, артналет прекратился. Это был худший обстрел, который "Изи" довелось пережить за всю войну. По всему лесу люди звали медиков. Липтон бросился обратно к своему окопу, чтобы взять винтовку, ожидая атаки пехоты. Он услышал, как кто-то стонет в соседнем окопе: на него упало дерево 16 дюймов в диаметре. Липтон попытался сдвинуть его, но не смог. Подоспела помощь. Они подкопали дерево и оттуда, улыбаясь, вылез рядовой Шеп Хауэлл. Той взывал о помощи: он хотел, чтобы кто-нибудь затащил его в окоп. Сержант Гварнери добрался до него первым и начал волочить по земле. Обстрел возобновился. Немцы рассчитали точно. Как и ожидалось, в перерыве люди вылезли из укрытий, чтобы помочь раненым. Снаряд разорвался над головой Гварнери. Осколки пробили его правую ногу, изуродовав ее. Через несколько минут обстрел прекратился. Липтон вылез из окопа. Лейтенант Дайк окликнул его. "Я до сих пор слышу его, этот его глубокий голос", вспоминал Липтон. "Он был примерно в 25 ярдах, без шлема и оружия". "Сержант Липтон", крикнул он мне, "Организуйте здесь все, а я пойду за помощью". И с этими словами он ушел". Липтон принялся созывать людей, оставшихся невредимыми. "Некоторые из них были на грани срыва, а некоторые на удивление спокойны". Он отправил часть из них на помощь раненым, а остальных на организацию отражения атаки пехоты, которая, он был уверен, должна последовать. Затем он пошел узнать, что с Гварнери и Тоем. Липтон посмотрел на лежащего Гварнери. Тот поднял голову и сказал: "Лип, на этот раз они поимели Гварнери". К ним присоединился Маларки. Гварнери и Той, по его воспоминаниям, были в сознании, спокойные, не кричали и не вопили. "Джо сказал: "Дай мне сигарету, Маларк". И я прикурил для него". В нашем интервью возникла пауза. Я убеждал его продолжать. "Я не хочу говорить об этом", сказал Маларки. Еще одна пауза, а затем он продолжил: "Джо курил, смотрел на меня, а потом спросил: "Боже, Маларк, что же должен сделать человек, чтобы оказаться убитым здесь?" Носильщики взяли Гварнери первым. Когда его уносили, он обратился к Тою: "Я же говорил, что отправлюсь в Штаты раньше тебя!" Лейтенант Бак Комптон командовал 2-м взводом. Он был очень близок со своими людьми, слишком близок, по мнению офицеров. "Комптон был моим близким другом", говорил Маларки. "Он не любил армейские символы статуса. Он был даже более дружелюбен с нижними чинами, нежели с офицерами". Он был особенно дружен с Гварнери и Тоем. Выбравшись из своего окопа, Комптон увидел окружающее его побоище. Ближайшими ранеными были его друзья – Гварнери и Той. Их ноги безжизненно болтались, а кровь окрашивала снег вокруг ярко-алым. Комптон бросился в тыл, зовя медиков или кого-нибудь еще на помощь. В конце концов, он успокоился, оказавшись в медпункте. У него обнаружилась тяжелая форма траншейной стопы, и его эвакуировали. Комптон получил Серебряную звезду за Брекур Манор 6 июня 1944 г. Позже он был ранен в Нормандии, и еще раз в Голландии. Он выдержал все, что немцы обрушили на него с 17 декабря по 3 января. Но тяжелые потери в его взводе, и вид двух друзей, изорванных в клочья, привели его к нервному срыву. Пикок убыл, Дайк решил прогуляться, Комптон ушел, один из вновь прибывших лейтенантов лег в санчасть с траншейной стопой (которая к этому времени была почти у всех в роте), а другого подозревали в самостреле в руку. Командиру батальона следовало озаботиться проблемой предела прочности. Во время интервью Уинтерс поведал о своих чувствах: "Я достиг этой стадии в Бастони. Там я знал, что это случится. Раньше ли, позже ли, но это произойдет. Я лишь чертовски надеялся, что все будет не так уж плохо. Однако во мне никогда не было страха, что я окажусь сломлен. Я лишь чувствовал, что буду убит – рано или поздно. Но чтобы сломаться – нет". После некоторого раздумья он продолжил: "Но вы не видели, как людей убивают день за днем, день за днем, день за днем, и это все продолжается и продолжается, и будет длиться неизвестно сколько. Это будет продолжаться вечно? Смогу ли я когда-нибудь снова увидеть родной дом?" Для офицера, продолжал он, дополнительно обремененного необходимостью принимать решения под постоянным давлением, лишенного сна и нормального питания, не было ничего удивительного в том, что люди ломались. * Да, я знаю, что правильно и по-научному это будет "пистолет-пулемет". Однако в те времена этот вид оружия называли автоматом. Вот и я буду (прим. перев.)

Нормальной практикой американской армии было длительное время держать стрелковые роты на линии фронта (непрерывно на протяжении кампаний, в которых участвовали стрелковые дивизии, к которым они относились), индивидуально пополняя людьми для восполнения потерь. Это означало, что новички пойдут в бой не с теми людьми, с которыми они готовились и отправлялись на войну, а с незнакомцами. Это также означало, что для ветерана единственными возможностями избежать угрожающих ему опасностей были лишь смерть или тяжелое ранение. Это создавало описанную Уинтерсом ситуацию безысходности и безнадежности. Война – это мир, вывернутый наизнанку. Совершенно неизвестные люди идут на все, чтобы убить тебя. Если им это удастся, вместо наказания за лишение жизни их будут награждать, чествовать и прославлять. На войне люди днем сидят под землей и занимаются делом по ночам. Быть здоровым – проклятие, а траншейная стопа, пневмония, тяжелая неконтролируемая диарея, сломанная нога – бесценные подарки. Существует предел тому, как долго человек может эффективно функционировать в этом извращенном мире. У некоторых расстройство рассудка наступает раньше. Армейские психиатры обнаружили, что в Нормандии после первой недели боев от 10 до 20 процентов личного состава стрелковых рот страдали той или иной формой психического расстройства и либо бежали, либо были вынужденно выведены с линии фронта (конечно же, многие из них позже вернулись в свои части). У других видимых расстройств не наступает, но, тем не менее, эффективность их действий снижается. То, что переживают люди в бою, вызывает эмоции, более сильные, чем те, с которыми сталкиваются гражданские: чувства ужаса, паники, гнева, печали, недоумения, беспомощности, никчемности, и каждое из них высасывает энергию и разрушает психику. "Нет такого понятия, как "привычка к бою", говорится в официальном докладе армейских психиатров о боевой психологической травме. "Каждый момент боя вызывает настолько сильное эмоциональное напряжение, что состояние людей будет ухудшаться в прямой зависимости от интенсивности и длительности его воздействия в ходе боевых действий психологические потери столь же неизбежны, как огнестрельные и осколочные ранения Большинство людей теряли эффективность после 180 или даже 140 дней. По общему мнению человек достигал пика эффективности в первые 90 дней боев, а после этого его эффективность начинала падать, и в дальнейшем его ценность устойчиво снижалась, пока он не становился совершенно бесполезным"* К 3 января 1945 года рота "Изи" провела двадцать три дня на линии фронта в Нормандии, семьдесят восемь в Голландии, пятнадцать в Бельгии – в общей сложности 116. Согласно статистике рота находилась у опасной черты, и перелом мог наступить в любой момент. Атака немецкой пехоты так и не последовала, ни ночью, ни следующим утром. Врачи закончили обработку раненых. Замерзшие тела погибших оставались на месте в течение еще нескольких дней. Лейтенант Дайк вернулся. Все пришло в норму. 5 января рота "Е" была выведена в полковой резерв, к югу от Фуа. Двое человек: исполняющий обязанности командира батальона и Первый сержант роты "Е", размышляли об одной и той же проблеме: офицерах этой роты. Как выразился Уинтерс: "Я смотрел на младших офицеров и моих командиров рот, и стискивал зубы. По сути, у нас были слабые лейтенанты. Я не верил в них. Что, черт возьми, я мог с этим поделать?" Он знал, что если повезет, он сможет получить дополнительно несколько офицеров, но это будут новобранцы, только что прибывшие из Штатов по окончании программы ускоренной подготовки. Что касается командира роты, Уинтерс категорически заявил: "Дайк был направлен к нам в качестве любимого протеже кого-то из штаба дивизии, и у нас были связаны руки". Уинтерс не видел быстрого решения. Тем временем он решил: "Если уж совсем припрет, поговорю со своими сержантами". Его Первый сержант хотел поговорить. Липтон попросил о личном разговоре. Уинтерс сказал, что встретится с ним ближе к ночи в лесу позади КП батальона. Они встретились, и Липтон выразил озабоченность в связи с командиром роты. Он убийственно-подробно описал как действия Дайка, так и его бездействие, и закончил словами: "Лейтенант Дайк идет к тому, что в роте "Е" погибнет много людей". Уинтерс внимательно выслушал его, задал несколько вопросов, воздерживаясь что-либо советовать. Прибыло пополнение. "Я не верил своим глазам", признался Джон Мартин. "Я не мог поверить, что они собираются пополнить нас и послать в атаку. Боже, я полагал, что они выведут нас отсюда, дадут какую-нибудь одежду, что-нибудь еще. Но нет, они дают тебе пополнение, и "Давайте, ребята, вперед!" А потом, в тот самый момент, мы начинаем атаковать". Он был прав. Леса охватывали Фуа подковой, прямо в середине которой находилась деревня. В результате атаки 3 января американцы взяли под свой контроль ее правую часть. Затем начнется атака на левую часть. 9 января рота участвовала в прочесывании леса к западу от Фуа. Сопротивление было не сильным. Рота выполнила свою задачу и окопалась. Внезапно среди деревьев разорвался снаряд, потом еще и еще. Они продолжали падать. Капрал Джордж Лус был застигнут на открытом пространстве. Он принялся бежать к своему окопу. Сержант Мак и рядовой Алекс Пенкала закричали, чтобы он прыгал к ним. Однако он решил, что доберется к себе. Среди рвущихся повсюду снарядов, летящих щепок, сучьев и валящихся деревьев он сделал это и нырнул в свой окоп. Липтон делил окоп с сержантом Бобом Манном, ротным радистом. Немцы послали им своего рода "известие". Снаряд упал прямо рядом с их окопом и не разорвался. Липтон посмотрел на него. Манн закурил. Липтон не курил никогда в жизни, но попросил одну штуку. В ту ночь он выкурил свою первую сигарету. Лус пошел посмотреть, как дела у Мака и Пенкалы – людей, предлагавших прыгать к ним. Их окоп получил прямое попадание. Лус принялся лихорадочно копать. Он нашел несколько кусков тел и обрывок спального мешка. Теперь 101-я удерживала весь лес, охватывающий Фуа с востока, запада и юга. Однако их целью был не лежащий в небольшой низине Фуа. Ею были Новиль и возвышенность. Генерал Тейлор хотел 9 января развивать атаку прямо на Новиль, но для этого ему нужна была поддержка танков, а поскольку танки могли действовать только на дороге, ему нужно было взять Фуа. Деревня переходила из рук в руки уже в четвертый раз. Для взятия Фуа был выделен 2-й батальон 506-го. Он был снят с позиций к западу от Фуа и отведен к югу от деревни. Уинтерс назначил "Изи" возглавлять атаку. План операции был прост и брутален. Рывок в атаку через открытое, заснеженное поле протяженностью около 200 метров прямо на деревню, где в каждом окне могло быть пулеметное гнездо, где каждый немец был под защитой кирпичных стен, вот, собственно и все. Никаких тонкостей, никаких маневров, просто рывком сблизиться с противником на гранатный бросок, чтобы выковырять их из помещений. Главное было быстро пересечь поле. Если люди поднажмут, атакуя, если огонь прикрытия будет достаточно плотным, это будет просто. Если они замешкаются, это может дорого обойтись им. Штаб дивизии приказал начать атаку в 09.00. Уинтерсу не понравился выбор времени. Он утверждал, что начинать надо на рассвете, чтобы уменьшить риск нахождения на открытой местности, но ему было отказано. Уинтерс наблюдал, как "Изи" развертывается для атаки. У него за спиной стоял командир взвода роты "Дог", 1-й лейтенант Рональд С. Спирс. Спирс был офицером с репутацией. Худощавый, довольно высокий, темноволосый, строгий, грубовато-красивый, он старался выглядеть как командир, и действовал сообразно. Один из его коллег, младших офицеров роты "D", лейтенант Торн Гибсон, описывал его как "жесткого, агрессивного, смелого и находчивого командира стрелкового взвода". Его прозвищами были "Спарки" (среди коллег-офицеров) и "Кровавый" (у нижних чинов). В Нормандии он возглавил штыковую атаку и был награжден Серебряной звездой. О нем рассказывали. Вокруг лейтенанта Спирса кружился рой слухов. Никто не видел собственными глазами, как "это" случилось, но все знали кого-то, кто видел. Это могли быть просто истории, но в роте "Е" верили в них, хотя бы наполовину. Одна из них была о событиях в Нормандии, когда у Спирса во взводе были серьезные проблемы с пьянством. Он отдал приказ по подразделению. Больше никакого вина. Никому. На следующий день он наткнулся на пьяного сержанта. В ответ на его слова о приказе сержант начал пререкаться. Тогда он достал пистолет и выстрелил тому промеж глаз. Итог этой истории выглядел следующим образом: "И с тех пор у него никогда не было никаких проблем с пьянством". Потом однажды в Нормандии, когда Спирс в одиночку шел по дороге, он миновал группу из десяти немецких военнопленных. Они были под охраной и расчищали придорожную канаву. Спирс остановился, распечатал пачку сигарет, и дал по одной каждому пленному. Они были настолько благодарны, что он спрыгнул в канаву и отдал им всю пачку. Потом он вынул свою зажигалку и дал каждому из них прикурить. Он выбрался на дорогу и смотрел, как они курят и разговаривают. Внезапно, без предупреждения он скинул с плеча "Томпсон" .45 калибра, который всегда носил с собой, и принялся стрелять. Он продолжал поливать туда-сюда, пока все пленные не были мертвы. Охранник замер в ошеломлении. Спирс развернулся и пошел прочь. Том Гибсон, который рассказал мне эту историю (я слышал ее из множества других источников, хотя никто не видел, как это было), прокомментировал: "Я твердо верю, что лишь побывавший в бою солдат имеет право судить другого такого же солдата. Только солдат, повоевавший в стрелковой роте, знает, как трудно сохранить здравость рассудка, чтобы выполнить свой долг и выжить, сохранив некое подобие чести. Вы должны научиться прощать других и себя за некоторые вещи". Гибсон сказал, что на протяжении многих лет он часто рассказывал эту историю, никогда не называя имен, но используя ее в качестве примера того, что может произойти на войне. Он продолжил: "Мы все знаем, что военные истории, кажется, живут собственной жизнью. У них есть свойство разрастаться, приукрашиваться. Точны ли детали, или нет, должно быть ядро истины в таких историях, которые когда-то рассказывают впервые". Уинтерс не думал о Спирсе и его репутации. Он наблюдал за атакой роты "Изи". Спирс и другие офицеры из незадействованных рот стояли за ним. Уинтерс разместил два пулемета из штабной секции для ведения прикрывающего огня через открытое поле, протянувшееся перед ними, плавно понижаясь, на 200 метров от опушки леса до границ застройки.** В поле было несколько хаотично разбросанных одиночных деревьев и стогов сена. Лейтенант Фоли, ведший в атаку 1-й взвод, описывал ситуацию: "Мы знали, что Фуа не пытались прощупать днем ранее и не разведывали прошлым вечером. Несколькими днями ранее мы были хорошо осведомлены о прибытии и убытии танков и грузовиков. Мы были свидетелями имевших место многочисленных атак и контратак. Мы видели, как покромсали роту "F", пытавшуюся удерживать это место. Теперь ими командовал 2-й лейтенант. Таким образом, впереди лежала неизвестность". Рота двинулась вперед, выстроившись цепью. Заработало огневое прикрытие. Из деревни раздалось лишь несколько случайных винтовочных выстрелов. Тем не менее, как выразился Уинтерс: "Людям было тяжело идти по этому снегу, выстроившись цепью, однако они держали строй и двигались в хорошем темпе". На левом фланге первый взвод вышел на место с несколькими загонами для скота и небольшими хозяйственными постройками. Фоли приказал проверить лачуги. Когда часть взвода (всего двадцать два человека) принялась за дело, они заметили троих немцев, забирающихся в постройку. Фоли дал команду окружить ее, пнул дверь, а затем сказал на своем лучшем немецком: "Выходите с поднятыми руками!" Ответа не было. Фоли выдернул чеку осколочной гранаты и бросил ее внутрь. После взрыва появились немцы, трясущиеся и окровавленные. Один из них был первым лейтенантом, а двое других – сержантами. Фоли принялся расспрашивать их о местонахождении остальных сил немцев. Один из сержантов потянулся рукой под расстегнутую шинель. Второй сделал то же самое. Третий воскликнул: "Думкопф!"*** Один из людей Фоли срезал немцев очередью из своего автомата. "Мы не добыли пленных", прокомментировал Фоли, "но добыли спрятанные пистолеты". Взвод поспешил присоединиться к остальным. Дайк посмотрел налево и не обнаружил свой 1-й взвод. Остальные два взвода уверенно продвигались вперед. Их обстреляли, но не нанесли потерь. Однако левый фланг Дайка был оголен – или он так думал. Он принял катастрофическое решение – из тех, которые ведут к гибели людей. Он дал 2-му и 3-му взводам сигнал присоединиться к штабной секции роты за двумя стогами. С точки зрения Уинтерса: "Внезапно цепь остановилась примерно в 75 ярдах от края села. Все расселись на корточках в снегу позади тех стогов и оставались там без всякой видимой причины. Я не мог добиться никакого ответа от лейтенанта Дайка по радио. Там в снегу рота превратилась в стаю сидящих уток". Он беспокоился о том, как долго сможет прикрывать их огнем. Первый взвод догнал роту, сгрудившуюся за стогами. Фоли подошел к Дайку за приказами. Дайк не знал, что делать. Фоли настаивал, что он должен что-то предпринять. Липтон и другие сержанты настойчиво поддерживали его. Дайк придумал план. Он состоял в том, чтобы отправить 1-й взвод налево, в широкий фланговый обхват, чтобы окружить деревню и начать атаку с противоположной стороны. Тем временем он из-за стогов будет управлять огнем пулеметов и минометов. В этих целях, сказал Дайк, он оставит при себе минометчиков и пулеметчиков взвода, которые будут вести огонь на подавление. Так что восемнадцать стрелков 1-го взвода отправились сквозь снег, чтобы попытаться попасть в Фуа с дальней стороны. У лейтенанта Фоли и сержанта Мартина было лишь несколько минут, чтобы спланировать маршрут выдвижения на рубеж атаки. Они выбрали путь, на котором через каждые 10 метров или около того, было дерево, за которым можно было укрыться. Линия деревьев тянулась вдаль. Один за другим они снялись с места. Через несколько минут открыли огонь снайпера, Тут и там в цепочке раздались крики: "Медик!". Взвод открыл ответный огонь, не оказавший заметного эффекта. Фоли бросился к ближайшему раненому. "Это был Смит из Калифорнии. Он охал и стенал, когда я разрывал перевязочный пакет и, прежде чем я нашел, куда его ранили, принялся "исповедоваться". Представьте себе! Его "исповедь" состояла в том, что он с двумя товарищами наткнулся на коробку, предназначенную для армейской лавки, и распотрошил ее. Ее содержимое состояло из батончиков "Херши" и сигарет! Я сказал, что он не умрет, пока разрезал штанину, посыпал стрептоцидом и перевязывал его ногу". Мартин приказал рядовому Франку Перконте переместиться за другое дерево и оттуда открыть огонь по зданиям. "Так что Франк перебежал и оказался за деревом, толщиной чуть больше его головы, но недостаточно большим, чтобы укрыть его задницу. И они подстрелили его в задницу". (Когда позже Липтон увидел Перконте, тот лежал в снегу в луже крови, но все еще был в сознании и полон сил. Липтон спросил: "Перконте, тебя сильно ранили?" Он улыбнулся и ответил: "Прекрасная рана, Лип, просто прекрасная".) Мартин отправил к дереву рядового Гарольда Уэбба, и указал ему, куда стрелять. Фоли взялся за радио. "Нас удерживает огонь снайперов. Не можем определить местонахождение. Потеряли пять человек. Можете ли обнаружить? Сообщите". Ему ответил кто-то с КП роты, сказав, что "тем местом", должно быть, является первый стог справа от Фоли. Фоли ответил: "Обстреляйте этот чертов стог с фланга", в то время как его взвод также открыл огонь по нему. Лейтенант Дайк, по мнению Липтона, "потерял голову". Он замер, сидя за стогами, у него не было никакого плана, он не знал, что делать. Для ведущего наблюдение Уинтерса это было очевидно. "У него там все сидели на корточках в снегу, оставаясь на месте без какой-либо видимой причины". Уинтерс был удручен своей неспособностью воздействовать на Дайка по радио. "Двигайтесь!" выкрикивал он. "Продолжайте движение". Ответа не было. Рота "Изи" несла напрасные потери. Все, что ей было нужно – руководящее усилие, чтобы пересечь оставшееся открытое пространство и войти в село. Но там не было руководства. Уинтерс схватил М-1 и бросился через поле, направляясь к замершей в неподвижности роте и ее прижатому огнем 1-му взводу. Он собирался принять командование, заставить этих людей двигаться. Но на бегу к нему пришла мысль: "Черт побери, я не могу этого делать. Я руковожу батальоном. Я не могу позволить себе этого". Он развернулся и побежал обратно. "И когда я подошел, там, прямо передо мной, стоял Спирс. "Спирс! Примите на себя командование ротой, отстраните Дайка и возглавьте атаку". Спирс побежал. Уинтерс переключился на исполнение своих обязанностей. Лейтенант Фоли описал результаты: "Уинтерс приказал пулеметчикам вести огонь на подавление, чтобы мы (1-й взвод) смогли завершить начатое, а минометчикам – сконцентрировать огонь на тех двух стогах. Гранатометчик также сделал несколько выстрелов, и когда один стог начал гореть, двое снайперов было уничтожено". Командование полка отправило роту "I" (численностью двадцать пять человек) атаковать справа. Однако успех или неудача продолжали зависеть от роты "Е". Для роты это было завершающее испытание. Она достигла низшей точки. Ни офицеры, ни нижние чины в массе не дотягивали до тех стандартов, с которыми рота прыгала в Нормандии. В 1945 году в роте не осталось никого из офицеров, командовавших в День "Д". Более половины нижних чинов были новобранцами. Ядром старой роты оставались сержанты. Они были людьми из Токкоа, и они сплачивали роту с тех пор, как Дайк принял командование в Голландии. Они жили в состоянии повышенной готовности и постоянного напряжения. Они жили и служили, пытаясь подавлять чувства, присутствующие постоянно. Те чувства, которые, как отмечал Джон Киган, являются плодом "некоторых из самых глубоких людских страхов: страха ранения, страха смерти, страха подвергнуть опасности жизни тех, за чье благополучие несешь ответственность. Они также очень глубоко затрагивают некоторые из самых сильных человеческих страстей: ненависть, ярость и жажду убивать".**** В этом кипении страстей в их умах проносились неконтролируемые мысли. Они видели, как их офицеры покидали свой пост, или ломались, или просто поджимали хвост, или впадали в ступор (как лейтенант Дайк в тот критический момент). Если у них не было возможности покинуть позиции, у них оставалась возможность не командовать. Никто не мог заставить их делать это. Как в том случае, когда они не смогли заставить действовать Дайка. Эти сержанты были людьми из Токкоа: все, что осталось в "Изи" от того жаркого лета 1942 года и капитана Собела. Они сплачивали роту во время длительного периода некомпетентного командования и тяжелых потерь среди рядового состава. Так что это было испытание. Еще в 1942 задавались вопросом: может ли армия, состоящая из вчерашних гражданских, быть обучена и подготовлена достаточно хорошо, чтобы сражаться с немцами в ходе затяжной кампании в Северо-Западной Европе? Гитлер не был единственным, кто отвечал отрицательно. Но ответ, который будет засчитан, должен был быть дан на заснеженных полях Бельгии в январе 1945 года. Для роты "Изи" испытание состоялось в этот самый момент. Сержанты были готовы к нему. Прошедшее Токкоа ядро роты было готово вести и быть ведомым. В этот момент прибыл запыхавшийся Спирс. Ему удалось выпалить Дайку: "Я беру командование". Сержант Липтон и остальные начали докладывать. Он принялся рубить приказы: 2-й взвод туда, 3-й взвод сюда, хватайте минометы на плечи, все вместе с этими пулеметами, пошли. И он сорвался с места, не оглядываясь, рассчитывая, что люди пойдут за ним. И они сделали это. "Я помню, широкие, открытые поля под Фуа", писал Спирс в письме в 1991 году, "где любое движение вызывало огонь. Когда я в одиночку пересекал открытое место, по мне вело огонь немецкое 88-миллиметровое орудие. Это произвело на меня впечатление". Стоя на том месте в 1991 году с Уинтерсом и Маларки, Липтон вспоминал рывок Спирса. Он также вспомнил, что, когда они добрались до окраин Фуа, Спирс захотел узнать, где находится рота "I". "Так что он просто продолжил бежать прямо через немецкие позиции, добрался до другой стороны деревни, переговорил с командиром роты "I", и побежал обратно. Черт, это было впечатляюще". Когда взводы, возглавляемые Спирсом, пошли вперед, 1-й взвод начал продвигаться к ним. Сержант Мартин проверил личный состав. Он заметил, что рядовой Уэбб, занявший позицию за деревом, не движется. "Давай, Уэбб, пошли, вылезай, давай!" Тот не ответил. "Черт возьми, они все еще стреляли, так что я рванул к дереву, которое было лишь немногим толще руки. И я плюхнулся сверху, прямо на него, потому что было сложно лечь рядом. Я перевернул его: они попали ему прямо промеж глаз". Компания вкатилась в Фуа. Люди вели огонь из всего имеющегося в стрелковой роте оружия: M-1, автоматов, базук, пулеметов, минометов, метали гранаты. У них была артиллерийская поддержка. Они производили оглушительный шум, состоящий из визга пуль, рикошетящих от зданий, взрывов американских гранат в помещениях, глухих звуков минометных выстрелов и грохота разрывов мин, разлетающихся кирпичей и висящей в воздухе пыли. Сопротивление было сильным, несмотря ни на что. Немецкие снайпера, прозевавшие первый рывок, начали наносить потери. Никто не мог обнаружить одного из них, который остановил продвижение на перекрестке, поразив двоих. Потом Шифти Пауэрс, человек, проведший большую часть юности высматривая белок в кронах деревьев Вирджинских гор, крикнул: "Я его вижу", и выстрелил. "Мы больше не были прижаты", вспоминал Липтон, "так что мы продолжили атаку". Все возобновили огонь и продвижение. Противостоящие им силы немцев – 6-я рота 10-го панцергренадерского полка 9-й танковой дивизии – лишь вели арьергардные действия, прикрывая отход в Новиль. Тем не менее, они сражались стойко, умело и без паники, сохраняя открытыми пути отхода. Но когда Спирс двинул своих людей вперед, угрожая перерезать дорогу позади немецких позиций, прочь с грохотом уползли три танка "Тигр": все, что осталось от танковой роты. Вместе с ними отошел взвод пехоты. Около сотни немцев, в основном раненые, сдались. Рота "Изи" прошла испытание силы воли. Она взяла Фуа. Липтон и Попай Уинн решили посмотреть на то место, где их удерживал снайпер, тот, которого застрелил Пауэрс. Они нашли его с дыркой от пули прямо посередине лба. "Вы знаете", прокомментировал Уинн, "не стоит пытаться стрелять в Шифти, когда у него есть винтовка". Было слегка за полдень. На подходе была киносъемочная группа, собирающаяся снять победный фильм. Позади, на гребне у края леса, Уинтерс заметил двух фотографов, снимающих санитаров, несущих раненого из 1-го взвода. "Когда группа оказалась примерно в 25 ярдах от леса, достаточно далеко от опасности, один фотограф оставил камеру, и бросился вперед, чтобы подхватить солдата и помочь нести его. Он схватил его так, чтобы на рукаве и груди его новенькой, чистой, теплой куртки оказалось как можно больше крови. Потом этот парень повернулся к своему приятелю, который все еще фотографировал, и разыграл сцену крайнего истощения на протяжении этих последних ярдов, отделяющих его от леса. Пройдя их, он сразу же бросил его". В тот вечер, полковник Синк собрал всех основных участников атаки на совещание в штабе полка. Синк начал с вопроса Уинтерсу: "Что вы собираетесь делать с ротой "Е"?" "Освободить лейтенанта Дайка и назначить командовать лейтенанта Спирса", ответил Уинтерс. Синк согласился с решением, и совещание закончилась. Лейтенант Фоли также был согласен. Он писал: "Мы были рады уходу Дайка не только потому, что он подвел 1-й взвод. Даже еще тогда, в лесу, когда 2-й взвод был накрыт артиллерией, было очевидно, что "Фоксхол Норман" не подходит на должность командира нашей роты". Очень скоро стало ясно, что таковым является Спирс. На самом деле, он уже продемонстрировал это своим броском на Фуа. * Джон Киган "Лик битвы", стр. 335-336. ** Мы стояли на этом месте в 1991 году с Уинтерсом, Липтоном и Маларки, когда Уинтерс сказал, что поставил один пулемет прямо тут, указав в ноги моей жене, Мойре. Она взглянула вниз, нагнулась, и подняла гильзу .30 калибра, которую передала ему. (Поле было недавно вспахано.) *** Dummkopf (нем.) – дурак, болван (прим. перев.) **** Джон Киган "Лик битвы", стр. 16.
13. АТАКА. Новиль 14 – 17 января 1945. "Когда до нас дошло известие об этой атаке, оно разозлило меня", вспоминал Уинтерс. "Я не мог поверить, что после того, что мы пережили и сделали, после всех потерь, которые мы понесли, они пошлют нас в атаку. От этого так и несло выпендрежем генерала Тейлора, спектаклем, должным продемонстрировать Эйзенхауэру, что теперь, когда Тейлор вернулся, его войска оторвут жопы от земли, и пойдут вперед". Это несправедливо по отношению к генералу Тейлору. Атака была частью общего наступления, задачей которого было прорваться на север и соединиться с американской 1-й армией, тем самым поймав немецкие танки в ловушку на острие выступа. Или те, что останутся там после нерешительности Монти относительно начала контрнаступления. Немцы начали отводить свои танки обратно, и можно было ожидать, что они будут биться изо всех сил, чтобы держать пути отхода открытыми. Что касается бросания роты, столь сильно потрепанной, как "Изи", в лобовую атаку по чистому полю средь бела дня, это произошло не потому, что Тейлор хотел славы, а потому, что Эйзенхауэру нужны были люди. У него не было никаких резервов, которые можно было бы бросить в атаку, и это был момент для атаки. Он должен был атаковать с тем, что имел там, на линии фронта. Иными словами, "Изи" платила за политику ограниченной мобилизации. Там просто не хватало войск для выполнения задачи. После падения Фуа "Изи" и остальные роты 2-го батальона были отведены в полковой резерв, к югу от деревни. В 04.15 на следующий день, 14 января, немцы предприняли контратаку на Фуа силами шести танков и роты пехоты. Она была отбита, но затем еще одна атака четырнадцати танков и батальона заставили 3-й батальон 506-го отойти из Фуа. "Изи" была приведена в готовность, но при поддержке артиллерии 3-й батальон смог провести успешную контратаку и в 09.30 вернулся в село. Эти бои велись в ужасных условиях. Через этот район прошел еще один холодный фронт. Днем температура была около 20 градусов по Фаренгейту (-6,7°С), в ночное время столбик термометра падал ниже нуля (-17,7°С). Почти каждый день шел снег. Дивизии было очень сложно организовать поставку предметов снабжения по дороге Бастонь – Фуа из-за постоянных заносов и общей нехватки. В результате, личному составу "Изи" пришлось так же худо, как в первую неделю осады. Было недостаточно пищи. Не хватало бахил, одеял и спальных мешков. В качестве маскхалатов использовали простыни. Лежащая перед "Изи" также была сложной. Чтобы добраться до Новиля, нужно было пересечь открытое поле, густые леса по-прежнему необходимо было очистить. Немцы удерживали возвышенность. Прочные бельгийские здания в Новиле превратились в снайперские и пулеметные позиции, также обеспечивая немцев укрытиями для танков. Полковник Синк сказал Уинтерсу, что 2-му батальону предоставляется честь возглавить атаку на Новиль. Он должен начать действовать в 12.00 14 января: двигаясь от лежащего к югу от Фуа леса забрать левее (западнее), занять крошечную деревушку Реконь, а затем атаковать через открытое, заснеженное поле в сторону Кобрю, еще одной деревеньки в километре или около того к юго-западу от Новиля. Слева от Уинтерса 1-й батальон будет продвигаться на север через лес, чтобы зачистить его. Уинтерс был недоволен приказом. Перед ним лежало 2 километра заснеженных открытых полей, которые нужно будет пересечь, чтобы добраться до Кобрю. Стоял яркий солнечный день. Зачем атаковать в полдень? Уинтерс предпочел бы переждать ночь, а затем пересечь поле на рассвете. Но Эйзенхауэр жаждал действия, Монти жаждал действия, Тейлор жаждал действия, Синк жаждал действия, так что штабу 2-го батальона и ротам "Дог", "Изи" и "Фокс" придется обеспечить его. Там был довольно глубокий уступ, тянущийся от Новиля на юго-запад, почти до самой Рекони. Уинтерс видел, что, направив своих людей прямо к нему, он будет иметь все лучшее и лучшее укрытие по мере приближения к Новилю. Он построил батальон в колонну по одному, чтобы пробиться сквозь снег: опасно, но быстро. Когда "Изи" и остальная часть 2-го батальона двинулись, то же сделал 1-й батальон на левом фланге. Немецкие танки в Новиле взяли 1-й батальон на прицел и выпустили несколько 88-миллиметровых снарядов. Они не видели 2-й батальон, идущий к Новилю под прикрытием уступа. Уинтерс взглянул налево. 88-миллиметровки терзали 1-й батальон. "Люди взлетали в воздух", вспоминал Уинтерс. "Несколько лет спустя, в фильме "Доктор Живаго", я видел, как орудия с опушки леса расстреливают войска, пересекающие заснеженное поле, и люди взлетают на воздух. Эта сцена показалась мне очень реалистичной". У "Изи" возникли свои проблемы. Немецкие пулеметы из Новиля открыли огонь по роте с рассеиванием в глубину и по фронту, что замедляло американцев, находившихся на открытой местности. Спирс установил два своих пулемета, чтобы вести ответный огонь. Когда американские пулеметчики разразились очередями, группа из восьми или десяти человек смогла броском преодолеть небольшой ручеек. Ручей был достаточно узким, чтобы большинство людей смогла перепрыгнуть его. Но рядовой Тони Гарсия, несший сумку с шестью минометными минами, упал в него. Он промок. К тому времени, как его группа достигла Новиля, "моя одежда обмерзла и издавала треск при ходьбе. Это, однако, спасло меня от необходимости идти на всю ночь в патруль с целью вступить в контакт с одним из наших подразделений. Взводный сержант сказал, что меня будет слышно аж в Берлине и приказал остаться".* К 15.30 2-й батальон пересек поле и вжался в подошву уступа. К наступлению темноты он проделал путь, дойдя до лощины на юго-восточной окраине Кобрю. Спирс провел совещание с офицерами и Первым сержантом Липтоном. Он изложил план утренней атаки: вдоль лощины на Новиль, со 2-м взводом слева и 3-м справа. Предполагалось, что справа их поддержат танки, двигающиеся по дороге Фуа – Новиль. После сбора Спирс сказал Липтону, что он поведет в атаку 2-й взвод. Липтон собрал 2-й взвод, чтобы проинструктировать людей. Уинтерс стоял в стороне, прислушиваясь. Липтон сказал им, что расстояние до города около 800 метров, что они должны двигаться быстро, чтобы проскочить вдоль дороги и оказаться под прикрытием зданий, что им нужно зачистить здания, действуя в команде, используя винтовки и гранаты, что минометчики должны быть готовы поразить немецкие опорные пункты, что пулеметчики должны организовать огневое прикрытие и вести огонь на подавление, что они не должны сбиваться в кучу, и так далее. Единственным комментарием Уинтерса было то, что расстояние составляет скорее около 1000 метров. Когда инструктаж прервался, люди услышали, как завелись моторы и танки начали движение. Было невозможно определить, то ли это отходят немцы, то ли по дороге Фуа – Новиль подходят американцы. Та ночь запомнилась Уинтерсу как самая холодная в его жизни. Некоторое укрытие обеспечивали лишь наспех вырытые окопы. Добираясь до Кобрю, люди взмокли насквозь. Они дрожали всю ночь. Они лежали в теперь уже обмерзшей одежде и задремывали лишь для того, чтобы проснуться от усилившегося озноба. Большинство отказалось от попыток заснуть. Стало настолько плохо, что в какой-то момент Уинтерс подумал было отдать приказ атаковать ночью, но решил не делать этого из-за опасности в суматохе перестрелять друг друга. Липтон беспокоился о том, как вести в атаку 2-й взвод, не зная, что впереди, и поэтому решил вместе с радистом выдвинуться вперед, чтобы разведать ситуацию в Новиле. Вдвоем они подобрались к сараю на окраине, вошли в него через заднюю дверь и на ощупь пробрались к двери, выходящей во двор рядом с главной улицей Новиля. Все было тихо. Липтон связался со Спирсом по радио, чтобы доложить ротному о своем местонахождении и запросить разрешение на разведку города. Он сказал, что видит впереди какие-то "Шерманы" и спросил, не в курсе ли Спирс, не захватили ли уже город американские танкисты. Спирс не знал, и приказал Липтону осмотреться вокруг. Липтон тихо двинулся к танкам. Они были подбиты. Вокруг них были разбросаны замерзшие трупы американцев. Они остались там, когда группа Дезобрю отходила из Новиля 20 декабря, почти месяц назад. Немцы все еще удерживали город. Липтон и его радист вернулись обратно. Атака началась на рассвете 15 января. Она встретила сопротивление, наиболее сильное на правой стороне дороги, против 3-го взвода. 2-й взвод быстро дошел до центра Новиля, к сожженным "Шерманам". 3-й взвод занял выгоревшее здание и устроил там КП. По радио пришло сообщение: "Наши танки справа". Когда лейтенант Шеймс и сержант Алли получили это сообщение, они услышали движущиеся снаружи танки. Стремясь приступить к делу, Алли сказал Шеймсу, что пойдет им навстречу. Шеймс решил присоединиться к нему. Они миновали несколько сгоревших зданий и свернули за угол, на главную улицу. Впереди, между двумя зданиями, частично скрытый ими, был танк, который они искали. Алли перебежал на сторону, где находился танк. Его командир стоял в башенном люке и смотрел в другую сторону, так что Алли крикнул ему сквозь рев двигателя: "Двигайся в этом направлении". Командир танка обернулся, и Алли понял, что ошибся, приняв немецкий танк за американский. Немец выругался, нырнул в танк, и принялся разворачивать башню в сторону Алли и Шеймса. Не произнеся ни слова, они рванули так быстро, что только пятки засверкали. Танк последовал за ними. Американцы забежали за угол. Шеймс увидел открытое окно и нырнул в него головой вперед. Алли пробежал дальше метра на 3 и запрыгнул в дверной проем с винтовкой наготове, чтобы встретить пехоту, которая, он был уверен, пойдет вслед за танком. Танк повернул за угол и проехал мимо Шеймса и Алли. Он дошел до места, где 1-й взвод занимался зачисткой зданий, рядом со сгоревшими "Шерманами". Пытаясь укрыться, Липтон и его люди нырнули под танки, или попрятались за стенами. Немецкий танк остановился и, повернув башню, положил по снаряду в каждый из подбитых "Шерманов", чтобы никто не смог использовать их орудия и выстрелить, когда он будет проезжать мимо. Липтон вспоминал: "Когда эти снаряды ударили по "Шерманам", нам, находящимся под ними, показалось, что они подлетели в воздух на фут". Танк, ревя, выкатился из города и направился на север, пытаясь скрыться. Его заметил пилот истребителя P-47, обстрелял и сбросил на него бомбу, уничтожив танк. Алли пошел искать Шеймса. Он услышал стоны и крики о помощи. Когда он добрался до окна, в которое нырнул Шеймс, и заглянул внутрь, то разразился хохотом. Он увидал, что его лейтенант запутался в пружинах матраса и обломках кровати и другой мебели, находившейся в подвале, о существовании которого Шеймс не подозревал. К полудню 2-й батальон взял Новиль и занял круговую оборону. Этот небольшой городок и окружающие его холмы являлись целью 101-й с 20 декабря. Наконец они были в руках американцев. "Мы смотрели в северном направлении, на Новиль, с наших позиций под Фуа с тех самых пор, как прибыли в Бастонь", писал Липтон, "и мы убеждали себя, что он будет нашей конечной целью в Бастоньской кампании". Но нужно было совершить еще одну атаку – генерал Тейлор хотел, чтобы 2-й батальон двинулся дальше на север, в направлении Уффализа, чтобы отбить деревню Рашам. Рашам находилась в стороне от шоссе, правее (восточнее) него. Она лежала в долине. Заснеженный ландшафт со всех сторон плавно понижался к середине, создавая эффект, сравнимый с атакой от края блюдца к центру. 2-й батальон атаковал с юга и юго-запада, в то время как левее него 1-й батальон наступал на деревню с севера. Личный состав был хорошо рассредоточен и уверенно продвигался вперед. Немцы оказали некоторое сопротивление, в основном артиллерией, использовавшей снаряды с белым фосфором. Но едва бойцы 506-го достигли окраин деревни, большая часть обороняющихся бежала. По мере того как американцы продвигались, немцы начали обстреливать деревню. Сержант Граф Хейл вошел в Рашам одним из первых. Он и Либготт заскочили в сарай, где застали врасплох и взяли в плен шесть офицеров СС. Хейл выстроил их нос к носу и сказал, что если его и Либготта убьют, они постараются прихватить немцев с собой. Чтобы поставить точку, Хейл взял их на прицел своего "Томми". Снаружи разорвался снаряд. Хейл стоял у двери. Он получил осколочное ранение и упал. Офицер СС выхватил нож из сапога и полоснул Хейла по горлу. Он не смог вскрыть артерию или перерезать трахею, но разрезал пищевод. Хлынула кровь. Либготт пристрелил нападавшего офицера, а следом и остальных. Медик Роу засыпал рану Хейла стрептоцидом. На джипе его эвакуировали в Люксембург, где изумленный доктор заштопал его, но пищевод остался искривленным. Исходя из его состояния, врач дал Хейлу медицинское освобождение, гласящее, что ему нельзя носить галстук. (Позже Хейл был остановлен разгневанным генералом Паттоном, принявшимся отчитывать его за отсутствие галстука. Хейл торжествующе протянул ему листок бумаги, оставив Паттона лишенным дара речи, что было чрезвычайной редкостью.) * У Гарсии осталось еще одно воспоминание об этом дне: "Одним из наиболее волнующих случаев, повлиявших на меня, был вид лошади, беспомощно стоявшей в снегу с одной из передних ног, перебитой осколком. Один из сержантов милостиво избавил ее от страданий парой пуль в голову. Хотя жестокость человека по отношению к себе подобным достаточно трагична, видеть, как от их деяний страдают беспомощные животные еще более трагично".

Легкая победа в Рашаме показала, насколько полной была победа 101-й десантной, сражавшейся лицом к лицу с дюжиной первоклассных немецких танковых и пехотных дивизий. Американцы пережили гораздо более бедственный месяц, чем немцы, в чьем распоряжении были пути подвоза и обильное снабжение. Ибо 101-я, находясь в окружении, в первую неделю не имела снабжения, а потом снабжалась недостаточно. То были недели, в которые испытаниям подверглись души людей, бывших плохо накормленными, обмундированными и вооруженными. То была война в ее самом суровом и ужасном проявлении. 101-я в голоде и холоде, при недостатке вооружения сражалась против лучших подразделений, которые могла выставить на данном этапе войны нацистская Германия. Эти войска вермахта и СС были тепло одеты, хорошо накормлены и вооружены, и значительно превосходили 101-ю численно. Это было испытание оружия, воли и национальных систем, сравнение всего лучшего, имевшегося у нацистов с тем лучшим, что было у американцев, когда все преимущества были на стороне немцев. 101-я не только выдержала, она одержала победу. Это – эпический рассказ как в части того, что выявилось, так и в том, что произошло: поражение немцев в их крупнейшем наступлении на Западе во время Второй мировой войны, и превращение этого поражения в возможность "убивать немцев к западу от Рейна", как выразился Эйзенхауэр, было выдающимся ратным подвигом. Американцы завоевали моральное превосходство над немцами. Оно основывалось не на оснащении или количестве вооружения, а на коллективной работе, координации, лидерстве и взаимном доверии в цепочке, протянувшейся от штаб-квартиры Айка вниз, до роты "Е". Немцам недоставало таких качеств. Моральное превосходство основывалось на более совершенных методах обучения, более совершенных методах отбора командных кадров, в конечном счете, на более открытой армии, отражающей более открытое общество. Демократия доказала, что более, чем нацистская Германия, способна порождать молодежь, из которой можно сделать превосходных солдат. То, что эти немецкие солдаты были ветеранами других кампаний, выяснилось в результате небольшого инцидента в Рашам. Сержант Рейдер рассказал о нем: "После того, как я попал в город, то чуть не убил пленного фрица за то, что он смеялся надо мной. Только тогда кто-то схватил мою М-1, и прокричал "Сардж*, у него нет ни губ, ни век!" Он потерял их на русском фронте, отморозил". Битва сделала 101-ю легендой. Легендой, которая началась в Нормандии, продолжилась в Голландии и достигла своей кульминации в Бастони. 101-я воздушно-десантная была самой известной и вызывавшей наибольшее восхищение из всех восьмидесяти девяти дивизий армии Соединенных Штатов, участвовавших во Второй Мировой войне. С той поры личный состав с величайшей гордостью носил на левом плече ее Кричащего Орла. В Рашам, Спирс устроил ротный КП в женском монастыре. Это был первый раз, когда их КП располагался в здании с тех пор, как они оставили Мурмелон месяцем ранее. Тем вечером монахини привели в центральный зал монастыря группу двенадцати и тринадцатилетних девочек, чтобы они пели для роты "Е". Программа включала в себя французские и бельгийские песни, несколько английских, и немецкую маршевую песню "Лили Марлен". На следующее утро, 17 января, 17-я воздушно-десантная дивизия сменила 101-ю на передовой. Рота "Изи" погрузилась на грузовики, чтобы начать движение в Эльзас. Грузовики провезли людей обратно по шоссе, которое они оседлали и удерживали на протяжении четырех недель, и через Бастонь. Для большинства из них это был всего лишь второй раз, когда они видели Бастонь. Первый был 19 декабря, когда они шли через город, в то время как навстречу им бежали напуганные американские солдаты, спасаясь от натиска немцев, а второй – 17 января, когда город был в безопасности. Хотя люди и не видели толком Бастони, это имя – и впечатления, которые оно олицетворяло – останутся с ними навсегда. Всякий раз после этого, когда человек из "Изи" испытывал холод, или голод, или недостаток сна, он напоминал себе о Бастони, и вспоминал, что переживал и куда худшее. Потери "Изи" были тяжелыми. Найти точные цифры не представляется возможным: при поспешном выдвижении из Мурмелона список личного состава роты оказался неполон; пополнения прибывали в виде отдельных бойцов или малых групп и не были должным образом учтены в списках; раненые убывали с передовой лишь для того, чтобы вернуться обратно через несколько дней. По приблизительным подсчетам "Изи" прибыла в Бельгию, имея 121 солдата и офицера, получила около двух десятков человек пополнений, и убыла, имея численность 63 человека. Из "Изи" в Бельгии погибли: сержант Уоррен Мак, капрал Фрэнсис Меллетт и рядовые А.П. Херрон, Кеннет Уэбб, Гарольд Уэбб, Карл Совоско, Джон Шинделл, Дон Хублер, Гарольд Хейс, Алекс Пенкала и Джон Джулиан. Лучшее описание цены битвы в Арденнах для роты "Изи" исходит от рядового Вебстера, присоединившегося к роте в ходе ее переезда на грузовиках в Эльзас. Он был ранен в начале октября, теперь же была середина января. Он писал: "Когда я увидел, что осталось от 1-го взвода, я, должно быть, заплакал: из сорока человек осталось одиннадцать. Девять из них были "стариками", которые прыгали в Голландии или Нормандии, или там и там. Маккрири, Либготт, Марш, Кобб, Уайзман, Лиолл, Мартин, Рэдер и Шолти. Хотя в других двух взводах осталось больше людей, чем в первом, у них был такой некомплект, что, если добавить их к первому, они не составили бы и нормального взвода, не то что роты". Помимо раненых и убитых, пострадал каждый из находившихся в Бастони людей. Те, кого не поразили осколки или пули, все же претерпели в той или иной степени. Никто из тех, кто был в Бастони, не остался невредимым. Как выразился Уинтерс, "я не уверен, что каждый из тех, кто пережил это, не имеет глубоко внутри себя скрытых шрамов. Может быть, это тот фактор, который помогает людям из "Изи" быть так необыкновенно близко привязанными друг к другу". Они познали друг друга до такой степени, какой могут достичь только те, кто воевал вместе в самой разной обстановке, только те, кто вместе пережил непомерные страдания от сочетания холода, нехватки еды, недостатка сна и пребывания в постоянном напряжении. Вместе они познали страх. Не только страх смерти или ранения, но страх того, что все это было зря. Гленн Грей писал: "Самый глубокий страх моих военных лет, тот, что до сих пор со мной, это страх того, что все эти события не имели никакой реальной цели Как я часто писал в своих военных журналах, если тот день не имел какого-то положительного значения для моей будущей жизни, он не мог бы стоить боли, которой был оплачен".** Они прошли через битву в Арденнах, потому что стали "ватагой братьев". Рота осталась единым целым в тот критический момент в снегу под Фуа, потому что Первый сержант Липтон и его коллеги-сержанты, почти все выходцы из Токкоа, продемонстрировали лидерство, целостность и слаженность. Несмотря на нового командира роты, новых офицеров и солдат-новобранцев, дух роты "Е" был жив – благодаря сержантам. Большую поддержку оказывало наличие Уинтерса в качестве заместителя командира батальона, а по факту – в качестве командира (подполковник Стрейер провел большую часть месяца в штабе полка, временно исполняя обязанности начальника оперативного отдела при полковнике Синке). И Спирс показал себя отличным командиром, способным извлечь из роты все лучшее. Этот дух был хорошо описан Вебстером. К тому времени Вебстер был дважды ранен и после каждого раза возвращался в бой. Он не позволил бы своим родителям использовать их влияние, чтобы вытащить его с линии фронта. Он не собирался занимать никаких ответственных постов в роте "Е". Он был Гарвардским интеллектуалом, который принял решение о том, каким будет его место во Второй Мировой войне, и придерживался его. Он был книжно-библиотечным человеком: читателем и писателем, чувствительным, уравновешенным, остро наблюдательным, вдумчивым и хорошо образованным. Здесь он оказался в самом тесном контакте (зажатым в открытом грузовике на идущей через холмы обледенелой дороге, спящим вместе в окопах) с малообразованной деревенщиной: фермерами с юга, шахтерами, лесорубами, рыбаками и тому подобной публикой, составлявшей большинство нижних чинов роты. Из тех, кто был в колледже, большинство занялось бизнесом, или продолжило образование по специализации. Короче говоря, Вебстер оказался среди того слоя людей, с которыми у него не было ничего общего. Не то чтобы он любил или не любил их в гражданской жизни – он бы просто их не знал. Тем не менее, он оказался в этой группе малоперспективных людей, среди которых Вебстер нашел самую близкую дружбу и удовольствие от чувства полного единения с остальными. Его описание поездки на грузовике вместе с его взводом в Эльзас заслуживает того, чтобы процитировать его полностью: "Мы прохлюпали по грязи к нашим грузовикам и забрались в них. Маккрири и Марш закурили. Мартин отпустил шутку о проходящем мимо офицере. Я спросил, что случилось с Хублером. Погиб в Бастони. Бедняга Хублер, для которого война закончилась вот так: смертью в снегу. А остальные? Мак и его приятель Пенкала, у которых был самый глубокий окоп на позиции, были убиты прямым попаданием. Совоско был убит выстрелом в голову в атаке на Фуа. И так далее. Некоторые из новичков, прибывших после Голландии, также погибли. Многих отправили в тыл из-за траншейной стопы, слишком многих, по мысли Маккрири. Взвод уже был не тот, что раньше". Вебстер подумал, что вот оно. Он проделал долгий и сложный путь через "репо депо", чтобы вернуться в роту – время разочарований и одиночества, когда он находился среди этой безликой массы одетых в хаки солдат. Теперь он был дома: вновь в 1-м взводе, вновь в роте "Изи". "Я был рад вернуться к товарищам, которых я знал и которым мог доверять", писал он. "Слушая болтовню в грузовике, я ощущал внутри теплоту и расслабленность, как потерявшийся ребенок, который вернулся в светлый дом, полный любви, после блуждания по холодному, темному лесу". Однако в этом доме остались пустующие стулья. Они принадлежали людям, которые были убиты, тяжело ранены или оказались сломлены. Но, как указывает реакция Вебстера, хотя "Изи" потеряла многих людей и получила взамен других, благодаря бывшим офицерам роты, теперь находящимся в штабах батальона и полка, и сержантам, она сохранила свою целостность. * "Sarge" (англ.) – сокращенное от "сержант" (прим. перев.) ** Гленн Грэй, "Воины", стр. 24.
14. ПАТРУЛЬ. Хагенау* 18 января – 23 февраля 1945. В середине января, отчаянно пытаясь спасти остатки личного состава и снаряжения в Арденнах, немцы начали в Эльзасе отвлекающую операцию под кодовым названием "Северный ветер" (Нортвинд), пытаясь привлечь американские войска, задействованные в Арденнах. Как и в середине декабря в Арденнах, они ударили по слабо обороняемому участку фронта. (Когда 3-я армия Паттона оставила Эльзас, чтобы двинуться в Арденны, американская 7-я армия растянулась влево, чтобы занять ее позиции, продолжая удерживать собственные.) Когда начался "Нортвинд", Эйзенхауэр направил в Эльзас 101-ю, чтобы подпереть оборону. Когда до десантников дошло известие, что их должны грузовиками перебросить в Эльзас, оно сопровождалось слухами, оказавшимися преувеличенными: немцы прорвались. Мыслью Уинтерса было: "Боже мой, неужели у них в армии не осталось никого, чтобы затыкать все эти дыры?" Это была долгая поездка. Эльзас находился 160 милях к югу и немного восточнее Бастони. Погода стояла холодная и отвратительная, со снегопадом. Дороги были скользкими и опасными. Грузовики шли со скоростью пешехода: люди могли спрыгнуть, облегчиться, и без труда догнать их, чтобы взобраться обратно. Однако наблюдать этот процесс часто было забавно, поскольку, если считать сверху вниз, на людях были надеты: штаны от полевой формы, шерстяные брюки оливкового цвета, теплые кальсоны и, наконец, оливковые трусы. Все они были на пуговицах – никаких молний. Люди пытались расстегнуть все это, не снимая перчаток. Иногда казалось, что это будет длиться вечно. Конвой вышел из Бастони и, проследовав через Бельфонтейн, Виртон, Этейн, Туль, Нанси и Друлинген, прибыв туда 20 января. 506-й парашютный полк был определен в резерв. Находясь в дороге, сержант Липтон заболел, с ознобом и высокой температурой. На Друлингене он обратился к офицеру медслужбы, который осмотрел его и заявил, что у него пневмония, и он должен быть эвакуирован в госпиталь. Липтон ответил, что является Первым сержантом роты "Е" и не может оставить ее. Поскольку врач все равно не мог эвакуировать его той ночью, он сказал, чтобы Липтон пришел еще раз утром. Лейтенант Спирс и сержант Липтон ночевали в одной комнате в немецком доме. (Эльзас, находящийся на границе между Францией и Германией, переходил из рук в руки после каждой войны. В 1871 году он стал немецкой территорией. В 1919 французы получили его обратно. В 1940 он вновь стал немецким, а в 1945 – французским). В комнате была лишь одна односпальная кровать. Спирс сказал, что на ней должен спать Липтон. Липтон ответил, что это неправильно: как нижнему чину ему положено спать в спальном мешке на полу. Спирс ответил просто: "Ты болен", и таким образом уладил дело. Липтон отправился в кровать. Пожилая немецкая пара, жившая в том доме, принесла ему шнапс и Апфельштрудель**. Липтон ни разу не пил спиртного, но принялся потягивать шнапс, пока не прикончил большой стакан, и съел штрудель. Он провалился в глубокий сон. Утром оказалось, что его лихорадка прошла и к нему вернулась бодрость. Он пошел к медику, который не мог поверить в его улучшившееся состояние. Врач назвал это чудом. Спирс, в восторге от его выздоровления, сказал, что они с Уинтерсом рекомендовали Липтона для полевого производства***, и что полковник Синк хочет поговорить с ним. Липтон отправился в штаб полка, где Синк устроил ему часовой допрос о его боевом опыте. "Изи" оставалась в резерве почти две недели, почти ежедневно перемещаясь из одной деревни в другую. Становилось теплее. Светило солнце, и снег начал таять. Грунт развезло. Прибыли грузовики, доставившие зимние ботинки вкупе с арктическими носками и фетровыми стельками. "Где вы были шесть недель назад, в Бастони, когда вы были нам нужны?" кричали люди водителям. Грязная одежда, одеяла и спальные мешки были собраны интендантской ротой и отправлены в армейскую прачечную. Был привезен и установлен сборный душ, способный обслуживать по 215 человек в час. "Изи" прошла через него в полном составе. Вода не была горячей, но, по крайней мере, не была и ледяной. Мылить и скрести, мылить и скрести – таков был секрет успеха в удалении шестинедельных грязи и пота. Привезли фильмы, включая "Рапсодию в голубых тонах"****, "Баффало Билл", и "Наши сердца были молоды и веселы"*****. "Стаз энд Страйпс", "Янки" и "Кангаро Кроникл" приносили вести из внешнего мира. (Не такие уж и желанные, как можно было бы предположить, поскольку вести с Тихого океана гласили, что война там продлится еще долго. Это подогревало слухи о том, что 101-я будет отправлена на Тихий океан для "большого прыжка" на Японию.) 5 февраля "Изи" выдвинулась на линию фронта, поскольку 506-й сменил 313-й пехотный полк 79-й дивизии в городе Хагенау. В нем было почти 20 тысяч жителей – очень много по меркам парашютистов в Европе. В Карантане было около 4000 жителей, в Мурмелоне – около 4500, и в Бастони, может быть, 5500. Хагенау лежал на реке Модер, притоке Рейна. Позиция "Изи" находилась на правом фланге 506-го, на стыке Модера и канала, протянувшегося через город, срезая излучину Модера. "Наша позиция была чем-то вроде точки в линии обороны немцев", вспоминал лейтенант Фоли. "Изи" занимала здания на южном берегу, немцы удерживали дома на северном берегу. Река была полноводной, вышедшей из берегов, с быстрым течением. В ширину она варьировалась от примерно трех десятков до почти сотни метров, это было слишком далеко, чтобы перебросить гранату, но достаточно близко для пулемета, винтовки и миномета. Обе стороны имели поддержку артиллерии. В нескольких километрах позади линии фронта у немцев была огромная железнодорожная пушка (вероятно, 205 мм) времен Первой мировой войны. Она стреляла снарядами почти такого же размера, что и 16-дюймовые морские орудия, поддерживавшие американцев на "Юта-бич". Десантники разместились в зданиях, которые занимала 79-я дивизия. Вебстер и еще пятеро бойцов из 1-го взвода заняли дом на стыке Модера и канала. "В лучших десантных традициях, полагаясь на безумие вместо огневой мощи", писал Вебстер, "мы вшестером с одним "БАР"-ом заменили восемнадцать "собачек" из 79-й дивизии, у которых были пулемет .50 калибра с водяным охлаждением и пулемет .30 калибра с воздушным". Люди из 79-й дивизии сказали 1-му взводу, что это спокойный сектор, ни одна из сторон не предпринимала никаких действий, однако Вебстер отметил, что, чрезвычайно кратко описав обстановку, они спешно покинули их. Здание, которое заняло 1-е отделение 1-го взвода, было руиной. Куски стен были сметены взрывами, крыша частично снесена минометным огнем, все окна разбиты, полы по щиколотку в штукатурке, кирпичах и битом стекле, перила разломаны на дрова, туалеты забиты испражнениями, в подвале помойка из золы, нечистот и консервных банок. Оглядевшись вокруг, капрал Том Маккрири выразил общее настроение своего отделения: "Теперь у нас есть все". Это был первый раз, когда кто-либо из отделения, находясь на линии фронта, располагался под крышей. Люди взялись за улучшение своего жилья. Они переоборудовали подвал, разместив койки и пайки в одной комнате, и перебросив мусор в другую. Они нашли несколько керосиновых ламп и рабочую плитку. Подключившись к оставшемуся от немцев полевому телефонному кабелю, они установили связь с КП 1-го взвода. Когда им было нужно облегчиться, они отправлялись на третий этаж, где "унитаз был заполнен лишь наполовину". Джордж Лус, радист с КП 1-го взвода, нанес им визит. Отделение Маккрири с гордостью продемонстрировало свои апартаменты. "Если вы думаете, что это хорошо", ответил Лус, "вам надо взглянуть на штаб роты. Они живут по-королевски". Он огляделся вновь, и добавил, "эти ублюдки". (Вебстер разделял чувства Луса. Он бывал на ротном КП как можно реже, потому что "вообще в том месте было слишком много старших по званию и у рядового было мало шансов на выживание".) Как и на острове, передвигаться в дневное время было невозможно. Снайпера всегда были готовы уничтожить любого, застигнутого на открытом месте. Малейшее движение вызывало минометный огонь, пара-тройка человек, оказавшихся снаружи, заслуживали пары 88-миллиметровых снарядов. Так что, писал Вебстер, "нашим основным развлечением была еда. Мы потратили на приготовление и употребление пищи больше времени, чем на любое другое занятие". Задачами роты было удерживать позиции, высылать патрули в достаточном для поддержания контакта с немцами количестве, и служить в качестве передовых артиллерийских наблюдателей. Отделение Маккрири удерживало наблюдательный пункт № 2. На посту постоянно находились по два человека, несших службу в течение часа: один у окна третьего этажа, второй в подвале у телефона. Из окна открывался прекрасный обзор занятой немцами части города. Они могли вызвать огонь артиллерии едва ли не всякий раз, когда хотелось: ранее неизведанная роскошь. Немцы отвечали тем же самым. Трудно было сказать, что было опаснее: минометы, прицельный огонь снайперов, пулеметные очереди, 88-миллиметровки или то большое железнодорожное орудие. С тем монстром была связана одна штука: несмотря на то, что он был слишком далеко, чтобы можно было услышать его выстрел, полет его относительно низкоскоростного снаряда был слышен издалека. Он был похож на звук поезда. Шифти Пауэрс вспоминал, как был наблюдателем у окна на третьем этаже. Когда он услышал снаряд, то успел броситься вниз по лестнице в подвал, прежде чем он прилетел. Хотя люди жили в постоянной опасности – прямое попадание железнодорожного орудия разрушало здания целиком – они в некотором смысле оказались зрителями на войне. Гленн Грей пишет, что "тайными привлекательными сторонами войны" являются "восхищение увиденным, наслаждение товариществом и радость разрушения". Он продолжает: "Войну как представление, как некое зрелище, никогда не следует недооценивать".****** Грей напоминает нам о том, что человеческий глаз похотлив: он жаждет чего-то оригинального, необычного, захватывающего. Война дает больше пищи для удовлетворения этой жажды, чем любой другой вид человеческой деятельности. Эти шоу с фейерверками длятся гораздо дольше, и выглядят куда роскошнее, чем самое искусное представление 4-го июля*******. С НП-2 Вебстер мог видеть "снаряды, рвущиеся на вражеской и нашей половинах Хагенау, и наблюдать Р-47, заходящие на штурмовку справа и слева". По ночам зенитные батареи, находящиеся в нескольких милях позади позиций, направляли свои прожектора прямо в небо, так что их свет, отражаясь от облаков, подсвечивал линию фронта. Обе стороны пускали осветительные ракеты, когда этого требовали наблюдатели: человек, застигнутый ею снаружи, был вынужден замереть в неподвижности, пока она не сгорала. Каждая пулеметная очередь добавляла к общей картине порцию трассеров. Снаряды крупнокалиберной артиллерии вызывали пожары, которые пылали с треском, освещая местность. "Есть что-то жуткое в пожаре, вызванном боем", отмечал Вебстер. "Огромные, мощные языки пламени кажутся чуждыми и диссонирующими в ситуации, когда ни одна из сторон не осмеливается выдать себя даже пламенем спички". Война удовлетворяет не только вожделение видеть: она может создать, даже больше, чем совместно перенесенные тяготы подготовки, чувство товарищества. 9 февраля Вебстер написал своим родителям: "Я снова дома". В его рассказе о жизни на НП-2 есть упоминания о перенесенных опасностях, однако он концентрируется на своих чувствах в отношении товарищей по отделению. "Как опасность ломает барьеры личности и дает человеку опыт жизни в сообществе?" спрашивает Грей. Его ответ "силой единения с нашими товарищами. В моменты (опасности) многие из них обретают неуловимое понимание того, какой изолированной и одинокой была до сей поры их жизнь, и сколько они потеряли Расширив границы собственного "я", они чувствуют неизведанное ранее родство".******** (Однажды ночью Вебстер и рядовой Боб Марш получили приказ установить пулемет на крыльце своего дома, чтобы в случае необходимости прикрыть огнем патруль. Их позиция была настолько открыта, что, открой они огонь, экипаж немецкого самоходного орудия, находящегося прямо за рекой обнаружил бы их без помощи наблюдателей. Но они решили, что если патруль будет обстрелян, они откроют огонь из всего, что у них есть, "потому что от нас могут зависеть жизни двух десятков человек". Вебстер, никогда и никуда не вызывавшийся добровольцем, прокомментировал: "Это был один из тех моментов, когда я мог вообразить себя играющим в героя, даже если это будет означать нашу смерть".) Третьим "наслаждением", которое, по мнению Грея, обеспечивает война, является радость разрушения. Нельзя отрицать, что люди получают удовольствие, глядя на то, как уничтожаются здания, техника и прочее оборудование. Толпы, собирающиеся в любом городе, когда собираются сносить здание, иллюстрируют суть этого явления. Для солдата вид здания, могущего обеспечить убежище противнику, стираемого артиллерией с лица земли, являет радостное зрелище. В своих дневниках времен Первой мировой войны немецкий солдат Эрнст Юнгер писал о "чудовищной жажде уничтожения, реявшей над полем боя... Сторонний наблюдатель мог бы, возможно, счесть, что мы были переполнены счастьем".********* Заботой солдата является смерть, а не жизнь, разрушение, а не созидание. Высшей степенью разрушения является убийство другого человеческого существа. Когда снайпер поражал немца на той стороне, он кричал: "Я сделал его! Я сделал его!" и танцевал от радости. Рядовой Рой Кобб заметил немца, нахально расхаживавшего взад-вперед перед коттеджем в паре сотен метров. Он поразил его первым выстрелом. Рядовой Кларенс Лиолл, наблюдавший в бинокль, сказал, что нужно было видеть выражение боли и недоумения на лице немца. Когда солдат попытался отползти обратно в коттедж, Кобб выстрелил в него еще дважды. Каждое попадание сопровождалось победными криками. Как всегда на переднем крае, не существовало ни прошлого, ни будущего, только настоящее, в напряжении от вездесущей угрозы того, что насильственная смерть может наступить в любой момент. "Жизнь превратилась в сугубо ежедневное и сиюминутное событие", писал Вебстер своим родителям. * Ныне город Агно в Эльзасе, департамент Нижний Рейн, Франция (прим. перев.) ** Яблочный штрудель – рулет из тонкого теста с яблочной начинкой. Национальное австрийское блюдо. Также называется "венский штрудель" (прим. перев.) *** Полевое производство в офицерское звание (battlefield commission или field commission) – вид поощрения, при котором нижним чинам присваивается офицерское звание (обычно 2-го лейтенанта в армии и морской пехоте или энсайна на флоте). Применяется в случае, если военнослужащий проявил выдающиеся лидерские качества на поле боя. Берет свои истоки из времен средневековья, когда простолюдин, выдающимся образом проявивший себя в бою, мог быть произведен в рыцарское достоинство. Наиболее известной персоной, получившей полевое производство, был Оди Мерфи, во время Второй мировой войны произведенный из штаб-сержанта во вторые лейтенанты (прим. перев.) **** "Rhapsody in Blue" (1945) – биографическая лента о жизни Джорджа Гершвина, знаменитого американского композитора и пианиста (прим. перев.) ***** "Our Hearts Were Young and Gay" (1944) – комедийный фильм, поставленный по книге актрисы Корнелии Отис Скиннер и журналистки Эмили Кимброу, описывающей их путешествие по Европе в 1923 году (прим. перев.) ****** Гленн Грей, "Воины", стр. 28-29. ******* Национальный праздник – День независимости США. Традиционно отмечается грандиозными пиротехническими шоу (прим. перев.) ******** Гленн Грей, "Воины", стр. 43-46. ********* Цитируется по Гленн Грей, "Воины", стр. 52.

Прибыло пополнение. Это было печально, потому что когда воздушно-десантная дивизия, которую обычно доводят до штатной численности в базовом лагере в рамках подготовки к следующему десантированию, получает подкрепление, находясь на линии фронта, это означает, что ей предстоит воевать дальше. К находящемуся на НП-2 отделению присоединилось "четверо чрезвычайно напуганных, очень молодых ребят, только что из парашютной школы". Вебстер говорил: "Мое сердце сжалось. Почему армия, имея столько здоровых лбов в тылу, и всех этих разгильдяев из ВВС в Англии, решила отправить своих самых молодых, самых неопытных людей, едва прошедших базовую подготовку, на самую опасную в мире работу – пехотинцами на линию фронта?" Одним из новичков был 2-й лейтенант Хэнк Джонс, выпускник Вест-Пойнта (6 июня 1944, класс Джона Эйзенхауэра), окончивший парашютную школу в Беннинге в конце декабря. Он покинул Нью-Йорк в середине января, высадился в Гавре, и прибыл в Хагенау в середине февраля. Как прокомментировал лейтенант Фоли: "Научить их, как сказать "Следуй за мной", и отправить за море, было самым быстрым способом восполнить потери". Джонс был самоуверен, опрятен, привлекателен. Он жаждал шанса проявить себя. И он быстро получил свой шанс, потому что начальнику разведки полка, капитану Никсону, было нужно несколько пленных для допроса. 12 февраля он попросил Уинтерса организовать захват пары немцев. Уинтерс все еще был капитаном – явно невыгодное положение в отношениях с двумя другими комбатами в званиях подполковников. Но у него были друзья в штабе полка, где заместитель командира подполковник Стрейер, Никсон и зампотыл (Мэтьюсон) были "стариками" из роты "Е". Мэтьюсон добыл для Уинтерса несколько немецких резиновых лодок, чтобы тот воспользовался ими для переправы патруля через реку. Для высылки патруля Уинтерс выбрал роту "Е". Он должен быть усиленным, численностью в двадцать человек, отобранных из всех взводов и штабной секции роты, плюс два говорящих по-немецки человека из разведотдела полка. Из 1-го взвода лейтенант Фоли отобрал Кобба, Маккрири, Уинна и Шолти. Оказавшись на той стороне реки, патруль должен будет разделиться на две части: одну возглавит сержант Кен Мерсье, другую – лейтенант Джонс. Люди, отобранные в патруль, провели два дня в окрестностях Хагенау, практикуясь в обращении с резиновыми лодками. 14 февраля Уинтерс и Спирс посетили НП-2, вызвав большой испуг у 1-го отделения, потому что они стояли перед НП, изучая немецкие позиции в бинокль, жестикулируя и размахивая картой. "Про себя мы от всей души проклинали их", вспоминал Вебстер, "опасаясь, что немецкий наблюдатель заметит их, и вызовет огонь артиллерии по нашему уютному домику". План, разработанный Уинтерсом и Спирсом, потребует от "Изи" демонстрации многих наработанных тяжким трудом навыков. Головным разведчиком пойдет капрал Эрл Маккланг, наполовину индеец, имевший репутацию умеющего "вынюхивать фрицев". Патруль должен будет собраться на НП роты "D", где личный состав будет пить кофе с бутербродами до 22.00. Они должны будут подойти к реке под покровом темноты и спустить первую резиновую лодку. Она переправит через реку веревку, которую прикрепят к телефонному столбу на северной стороне так, чтобы с помощью нее остальные могли перетянуть свои лодки. Оказавшись на немецких позициях, патруль разделится на две секции: одна под командованием лейтенанта Джонса пойдет в город, другая, возглавляемая сержантом Мерсье, в дом на берегу реки, в котором, предположительно, находился аванпост немцев. Вне зависимости от того, удастся или нет патрулю захват пленных, у него будет серьезная поддержка на отходе обратно за реку. Если какая-то из секций попадет в неприятности, или получит в свои руки пленных, ее старший подаст сигнал свистком, давая знать, что они начинают отход. Это будет для обеих секций сигналом собраться у лодок, а для лейтенанта Спирса и сержанта Маларки – открыть заградительный огонь. План заградительного огня был проработан до мельчайших подробностей. По каждый известной или предполагаемой позиции немцев был запланирован винтовочный, пулеметный, артиллерийский и минометный огонь. У дивизионных артиллеристов была позаимствована 57-мм противотанковая пушка, установленная для ведения огня в подвале дома, который мог быть поражен лишь прямым попаданием артиллерии. В роте "D" имелся пулемет .50 калибра (украденный в Бастони у 10-й бронетанковой), который установили для ведения продольного огня по немецким позициям. 1-й взвод установит свой пулемет .30 калибра на балконе НП-2 в готовности при необходимости поливать огнем немецкие дома по ту сторону реки (переправа будет проходить прямо напротив НП-2). Ночь 15 февраля была тихой и темной. Немцы выпустили лишь пару осветительных мин и один или два 88-миллиметровых снаряда. Американская артиллерия молчала в ожидании свистка. Прожектора были выключены, как было предложено Спирсом. Американцы не пускали ракет. Не было огня из стрелкового оружия. На небе не было видно ни луны, ни звезд. Первая лодка переправилась успешно. Две других также сделали это. Четвертая лодка с Маккрири и Коббом в ней перевернулась. Они были отнесены на сто или около того метров вниз по течению, смогли выбраться, попытались еще раз, лишь чтобы перевернуться вновь. Они бросили это занятие, посчитав его безнадежным, и вернулись на НП-2. Джонс и Мерсье собрали сумевших переправиться людей, разделили их, и поставили им задачи. С Мерсье был только что прибывший новичок из роты "F". Молодой офицер, полный наивного энтузиазма и стремящийся проявить себя, он пристал к патрулю без ведома Спирса или Уинтерса. Следуя за Мерсье вверх по северному берегу реки, он наступил на "Шу-мину"* и погиб. Он пробыл на передовой чуть больше суток. Мерсье продолжил двигаться к цели, за ним следовало восемь человек. Подобравшись достаточно близко к немецкому аванпосту, он выстрелил винтовочной гранатой в окно подвала. После ее взрыва люди бросились в здание и забросали подвал ручными гранатами. Когда они взорвались, Мерсье повел людей в подвал, так близко за взрывом, что рядовой Юджин Джексон из пополнения, прибывшего в роту в Голландии, был ранен осколками в лицо и голову. В подвале американцы обнаружили выживших немцев в состоянии шока. Они схватили одного раненого и двоих, оставшихся невредимыми, и бросились наружу. Мерсье дунул в свисток. Сигнал вызвал гигантский шквал огня. Он сотряс землю. Тяжелую артиллерию, ведущую огонь с тыловых позиций, дополняли минометы и противотанковое орудие. Вебстер, наблюдавший с балкона НП-2, описывал сцену: "Мы увидели язык пламени, а затем красный шар влетел в подвал жилого дома по ту сторону реки. Артиллерийские снаряды вспыхивали оранжевым на немецких дорогах и опорных пунктах. В полумиле прямо по фронту от нас один из домов начал гореть. Позади нас с равномерным рокотом вступил в дело .50 калибр роты "D". Нескончаемый поток трассеров устремился вверх по ручью, вызывая на дуэль немецкий пулемет, который из укрытия в оставшемся целым подвале поливал роту "D" столь же плотной струей трассеров". Мерсье и его люди рванули обратно к лодкам, где встретились с Джонсом и его секцией. Когда они начали переправляться, то решили, что раненый немецкий солдат уже слишком плох, чтобы оказаться полезным, так что они бросили его на берегу реки. Один из новичков, рядовой Элиен Уэст, вытащил пистолет, чтобы добить его, но ему приказали не стрелять. Раненый немец не собирался причинить им никакого вреда, и не было никакого смысла выдавать свою позицию. Несколько человек отправились вплавь, используя для переправы веревку, остальные воспользовались лодками. Переправившись, члены патруля побежали в подвал НП-2, толкая двоих пленных перед собой. Когда они добрались до подвала, во дворе начали рваться снаряды немецкой артиллерии: немцы начали обстрел всей линии обороны роты "Е". Внизу, в подвале, члены патруля столпились вокруг пленных. Американцы были возбуждены, многие из них болтали без умолку или скорее кричали, пытаясь перекрыть шум и поделиться собственными впечатлениями. Их кровь бурлила. "Дайть' мне убить их, дайть' убить их!" заорал Уэст, бросаясь к пленным, выхватив свой пистолет. Кто-то остановил его. "Убирайся отсюда, Уэст. Этих ублюдков нужно доставить в батальон", крикнул кто-то. Пленные, по словам Вебстера, "были парой чрезвычайно хладнокровных сержантов: унтер-офицер (младший сержант) и фельдфебель, или старший сержант. Они стояли спокойно, как скалы, в жаркой, вонючей комнате, переполненной людьми, которые хотели убить их, не выдав своего состояния ни жестом, ни мимикой. Это были самые уравновешенные люди, которых я когда-либо видел". По мере того, как взрывы снаружи усиливались, рядовой Джексон, раненый в патруле, начал кричать: "Убейте меня! Убейте меня! Кто-нибудь, убейте меня! Я не выдержу, боже, я не могу. Убейте меня, Христа ради, убейте меня!" Его лицо было залито кровью от осколка гранаты, который пробил его череп и засел в мозгу. Сержант Мартин рассказывал: "Конечно, никто не собирался убивать его, потому что всегда есть надежда, и этот проклятый пленный так чертовски разозлил меня, что я принялся пинать этого проклятого сукина сына, я имею в виду, что колотил этого ублюдка изо всех сил". Он, запинаясь, закончил: "Страсти действительно накалились". Кто-то позвонил медикам, чтобы те прибыли с носилками как можно быстрее. Роу ответил, что будет там в мгновение ока. Джексон продолжал взывать: "Убейте меня! Убейте! Мне нужен Мерсье! Где Мерсье?" Он зарыдал. Мерсье подошел к нему и протянул руку: "Все в порядке, приятель, все хорошо. С тобой все будет в порядке". Кто-то воткнул в руку Джексона шприц-тюбик с морфием. К тому моменту он настолько обезумел от боли, что его пришлось удерживать на койке. Прибыл Роу с еще одним медиком и носилками. Когда они понесли пациента в пункт медицинской помощи, Мерсье пошел рядом с носилками, держа Джексона за руку. Джексон умер раньше, чем они добрались до медпункта. "Ему не было и двадцати лет", писал Вебстер. "Он еще толком не начал жить. Он расстался с жизнью на носилках, крича и стеная. Там, в Америке, продолжал расти уровень жизни. Там, в Америке, был бум гонок, ночные клубы делали наибольшие прибыли в своей истории, Майами-Бич был настолько переполнен, что нигде не было свободных номеров. Очень немногие выглядели озабоченными. Черт, это был бум, это было процветание, это был способ вести войну. Мы читали о подпольных ресторанах, о немедленно начавшихся мольбах производителей о постепенном переходе к мирной продукции, и задавались вопросом, а знают ли вообще люди о том, какой ценой солдаты среди всего этого ужаса, кровопролития и безобразных, мучительных смертей выиграют войну?" Во время паузы в немецком артобстреле пленных под охраной отвели к капитану Уинтерсу в штаб батальона. Передавая их, Мерсье улыбался до ушей. Унтер-офицер рассказал многое, фельдфебель молчал. * Немецкая противопехотная мина Schьtzenmine 42 (Schь.Mi.42). Фугасная, нажимного действия, ящичного типа. Имела деревянный корпус с подвижной верхней крышкой, боковая стенка которого при нажиме выдавливала чеку взрывателя, освобождая ударник. Снаряжалась тротиловой шашкой Spengkцrper 28 весом 232 г. Ввиду использования сравнительно небольшого заряда взрывчатого вещества фактическое могущество боеприпаса зависело от множества факторов. Тем не менее, мощности заряда было достаточно для нанесения серьезных травм бойцу имевшему неосторожность наступить на мину. В большинстве случаев подрыв приводил к травматической ампутации стопы и части голени, и тяжелой контузии. Потеря конечности, болевой шок, кровопотеря и другие факторы могли привести к быстрой смерти пострадавшего (прим. перев.)

Ночь перестала быть тихой. Обе стороны палили из всего, что имели. Вверх и вниз по реке полыхали пожары. Над водой, перекрещиваясь, летали трассера. Всякий раз, когда наступало затишье, люди на НП-2 слышали доносящиеся с той стороны реки хрипы и сдавленное бульканье. У брошенного патрулем раненого немецкого солдата были пробиты легкие. Вебстер с товарищами обсуждали, что делать: убить его и избавить от страданий, или дать ему умереть спокойно. Вебстер склонялся к тому, чтобы убить, потому что если оставить его в покое, немцы пошлют за ним патруль, и он сможет рассказать обо всем произошедшем. "Тогда они будут обстреливать нас еще сильнее", пророчил Вебстер. Вебстер решил переправиться через реку с помощью веревки и прикончить его ножом. Маккрири наложил вето на его идею. Он сказал, что немцы устроят ловушку, используя раненого в качестве приманки. Вебстер решил, что он прав. Граната будет лучше. Сопровождаемый рядовым Бобом Маршем, Вебстер осторожно двинулся вниз к берегу реки. Он слышал, как немец задыхается, хлюпает и жутко хрипит. "Мне было жаль его", писал Вебстер: "умирать одному, вдали от дома, медленно, беспомощно, без надежды и любви на берегу грязной речушки". Марш и Вебстер выдернули кольца из своих гранат, и метнули их в немца. Одна взорвалась, вторая не сработала. Хрипы продолжались. Американцы вернулись на НП, набрали еще гранат, и повторили попытку. Хрипы продолжались. Они прекратили попытки: пусть умрет, когда настанет его час. Когда незадолго до рассвета артобстрел, наконец, прекратился, немец продолжал хрипеть, действуя всем на нервы. Кобб решил, что больше не может это терпеть. Он схватил гранату, вышел на берег, зашвырнул ее через реку и, наконец, убил немца. Ночью сержант Липтон был ранен минометной миной. Один осколок попал ему в правую щеку рядом с ухом, а второй в заднюю часть шеи. Он отправился в медпункт, где его подлатали. (Кусок металла из его шеи удалили тридцать четыре года спустя, когда он начал доставлять беспокойство.) На следующий день, 16 февраля, Уинтерс вызвал Липтона в штаб батальона, чтобы ознакомить его с приказом от 15 февраля об увольнении с почетом из нижних чинов, и вручить его экземпляр приказа о полевом производстве во 2-е лейтенанты с 16 февраля. "Я был гражданским, когда меня ранило!" заметил Липтон. "Я уже был уволен, но мое производство в офицерский чин еще не действовало. Я часто задумывался, как это было бы обставлено, если бы я был убит этой миной?" Он добавил: "Я всегда чувствовал, что полевое производство, это самая большая честь, которую мне когда-либо оказывали". Лейтенант Джонс, судя по всему, хорошо зарекомендовал себя во время своего первого патруля – по-видимому, имелось в виду, что он мудро позволил Мерсье принимать решения. В течение недели Джонс покинул подразделение, будучи повышен до 1-го лейтенанта. "После одного патруля!" прокомментировал лейтенант Фоли. "Джонс был из Вест-Пойнта, членом WPPA, Вест-Пойнтской Протекционистской Ассоциации, опознаваемым по кольцу, которое они все носили. "Ты не значишь нифига без такого перстенька!" Джонс перешел на работу в штаб полка. Маларки писал: "По слухам вскоре грядет завершение войны, и тех выпускников Вест-Пойнта, которые будут руководить армией мирного времени, старались защитить". Полковник Синк был настолько восхищен успехом патруля, что приказал следующей ночью сделать еще одну вылазку. Однако тем временем пошел снег, а затем похолодало. Верхний слой снега замерз, став ломким и хрустящим. Холодный воздух очистил небо, и выглянула луна. Уинтерс подумал, что идти в патруль в таких условиях будет самоубийством и поэтому решил не выполнять этот приказ. Синк с несколькими офицерами штаба прибыл на КП 2-го батальона, чтобы пронаблюдать за операцией. У них была с собой бутылка виски. Уинтерс сказал, что отправиться на берег, чтобы проконтролировать действия патруля. Добравшись до аванпоста, он приказал людям просто сидеть тихо. Под воздействием виски Синк вскоре будет готов отправиться в кровать. Утром же патруль сможет доложить, что переправился через реку, побывал на немецких позициях, но не смог взять пленных.* Кое-кому тоже хотелось спиртного. Однажды днем Кобб и Вайзман отправились поискать чего-нибудь, невзирая на приказ не показываться снаружи в дневное время. Они нашли подвал, полный шнапса. Схватив по две бутылки каждый, они, обстреливаемые немецкими снайперами, помчались вдоль по улице, словно школьники с крадеными яблоками. Вайзман был ранен в колено. Он споткнулся и упал, разбив бутылки. Кобб спас его. Двое парней заскочили в подвал и принялись наслаждаться шнапсом. "Возьмите наших джи-ай", подчеркивал Мартин, "они не могут просто взять и выпить рюмку шнапса. Они вылакают все чертово бухло, прежде чем перестанут". Вайзман и Кобб выпили по бутылке каждый. По возвращении в расположение 1-го взвода оба были вдребезги пьяны. Кобб затеял драку с Маршем. Лейтенант Фоли растащил их. Он устроил Коббу разнос за выход за рамки дозволенного, неподчинение приказам, пьянство, нарушение порядка и т.п. Кобб разъярился и принялся огрызаться. Он проигнорировал прямой приказ Фоли заткнуться. Вместо этого он набросился на него. Двое бойцов схватили его и швырнули на землю. Сержант Мартин вытащил свой .45-й. Фоли сказал, чтобы он убрал оружие, приказал арестовать Кобба и доставить в штаб полка для заключения в карцер. Вайзман, тем временем, шумно отверг приказ медика Роу эвакуироваться. Он сказал, что останется со своими друзьями. Фоли успокоил свой взвод, а затем отправился в штаб полка, чтобы подготовить бумаги Кобба для военного трибунала. Это заняло у него несколько часов. Он подал бумаги полковнику Синку и доложил подробности. Когда Фоли уходил, Синк сказал ему: "Фоли, вы могли избавить нас от множества проблем. Вам нужно было расстрелять его". Вайзман, все еще пьяный, отказался от какой-либо медицинской помощи. Он сказал, что будет говорить с сержантом Рэдером, и ни с кем иным. Рэдер попытался вразумить его, но безуспешно. Он также был отдан под трибунал. По словам Рэдера: "Это испытание нанесло еще один удар по моему расположению духа после того как в Бастони погиб Хублер, а Хауэлл был ранен". 20 февраля "Изи" была выведена резерв, а ее позиции занял 3-й батальон 506-го. Через несколько часов после отбытия "Изи" немцы добились прямого попадания в НП-2. В тот же день Уинтерс был произведен в майоры. 23 февраля 101-ю сменила 36-я дивизия. Дивизия переместилась в тыл, в Саверн, готовясь к возвращению к Мурмелон. 101-й редко доводилось бывать в тылу. Увиденное там заставило людей задуматься над тем, как хоть что-то из предметов снабжения попадает на линию фронта. В Хагенау они дважды получали порцию пива – по три бутылки на каждого. Сигаретами, которые они получали, были презираемые всеми "Челси" или "Роли". Мыла не было. Случайная пачка жевательной резинки и однажды немного зубной пасты – за исключением полевых и боевых пайков и боеприпасов это было все, что достигло линии фронта. Оказавшись поблизости от тыловых складов, люди узнали, почему. Портовые батальоны, разгружавшие суда, прибывающие из Америки, брали свою долю. Железнодорожные батальоны не стеснялись в отношении шоколадных батончиков "Милки вей" и ящиков пива "Шлиц", списывая его как "разбившееся". Водители грузовиков брали "Лаки страйк" (самый любимый бренд на тот момент) коробками. И к тому времени, когда дивизионные интенданты и тыловики полкового и батальонного звеньев разворовывали лучшее из оставшегося, стрелки на линии фронта были рады получить сухие пайки и сигареты "Роли". Шифти Пауэрс получил новую М-1. Это оказалась палка о двух концах. До этого он пользовался той, что ему выдали в Штатах. Он любил свою старую винтовку. "Казалось, мне достаточно было ткнуть ею куда-либо, и она попадала в то, на что я ее направил. Из всех винтовок, что я когда-либо имел, эта имела самый лучший бой. Но всякий раз, когда у нас был смотр, я получал выговор, потому что у нее была раковина там, в стволе. Вы же знаете, от раковины в стволе невозможно избавиться. Она въедается". Он устал от выговоров, сдал ее, и получил новую М-1. "И должен заявить, что из этой винтовки я не мог попасть даже в сарай. Отвратительнейший ствол из всех, с какими довелось столкнуться". Но, по крайней мере, он больше не имел выговоров. Полковник Синк спустил приказ соблюдать жесткий график тренировок при нахождении в резерве. Спирс полагал, что это идиотское заявление и не делал никаких попыток скрыть свои чувства. Он сказал личному составу "Изи", что, по его мнению, жестко и серьезно нужно тренироваться, находясь в базовом лагере, а будучи в резерве, следует смотреть на вещи проще. Спирсу не удалось избавить роту от двух обязательных построений. На первом должен был проводиться розыгрыш отправки в Штаты в рамках ротации. Один человек из каждой роты отправится домой в тридцатидневный отпуск, он будет выбран путем лотереи. Победитель должен быть участником кампаний в Нормандии, Голландии и Бастони, и иметь совершенно чистый послужной список. Ни разглашения служебных сведений, ни самоволок, ни трибунала. В "Изи" под эти требования подходили лишь двадцать три человека. Спирс перемешал бумажки с именами в каске и вытащил листок Форреста Гата. Послышались вежливые поздравления. Спирс сказал, что ему чертовски жаль терять Гата, но он желает ему удачи. Несколько человек пожали ему руку. Остальные грустно разошлись, по словам Вебстера, "как люди, мельком заглянувшие в рай по дороге в ад". Вторым построением был батальонный смотр. Философией Спирса было избегать ненужного, но правильно и четко выполнять требуемое. Он сказал людям, что хочет, чтобы они выглядели как следует. Винтовки должны быть чистыми. Боевая форма должна быть выстирана. Был установлен огромный котел, люди приготовили свою одежду и куски мыла. Это требовало много времени – рядовой Хадсон решил, что не будет участвовать. Когда он появился на построении в грязной форме, Спирс яростно отругал его. Фоли, его командир взвода, набросился на него. Сержант Марш, его командир отделения, пытался заставить его почувствовать невероятную величину его проступка. Хадсон застенчиво улыбнулся и сказал: "Черт возьми, ну и дела, чего они все ко мне привязались?" Генерал Тейлор прибыл на смотр батальона, сопровождаемый фотографом из дивизионного отдела пропаганды. Как назло, он остановился перед Хадсоном и заговорил с ним. Фотограф снял их вместе, спросил имя и домашний адрес Хадсона, и отправил фото в местную газету, а еще один экземпляр родителям Хадсона. Разумеется, генерал выглядел великолепно: рядом с линией фронта, общаясь с закаленным в боях солдатом, а не с кучкой тыловиков на плацу. "Так что", прокомментировал Вебстер, "единственный человек из роты "Е" в грязной форме стал единственным человеком, сфотографировавшимся с генералом". "Мы еще не осознали этого" сказал Уинтерс, "но мы стали больше осторожничать, держа глаза на затылке, чтобы гарантировать, что нас не прикончат". После Хагенау, пояснил он, "мы вдруг нутром почуяли: "Ей-богу, кажется, я смогу сделать это!" * Гленн Грей пишет: "Требование исполнять приказы, в которые он не верит, отдаваемые людьми, зачастую далекими от обстоятельств, которых эти приказы касаются является знакомым многим солдатам на войне. Большое благо передовых позиций в том, что там часто можно ослушаться, поскольку в присутствии опасности для жизни контроль становится не столь жестким. Многие добросовестные солдат обнаруживали, что могут истолковать приказ по-своему, прежде чем подчиниться ему". "Воины", стр. 189.
15. ЛУЧШЕЕ В МИРЕ ЧУВСТВО. Мурмелон 25 февраля – 2 апреля 1945. 25 февраля с личным составом роты "Изи" произошло событие, весьма своеобразное для них, но совершенно обыденное для их отцов: поездка по Франции на "40 и 8" – французских железнодорожных вагонах, вмещающих сорок человек, либо восемь лошадей. Для роты это была первая поездка на поезде за время нахождения на войне, и ее оценили должным образом. Погода была теплая и солнечная, теплушки были по колено застелены соломой, там было много еды, и в них никто не стрелял. "Как что мы тряслись по Франции", писал Вебстер, "свесив ноги из дверей, махая фермерам и прихлебывая шнапс из бутылок. Думаю, ничто не сравнится с выводом с линии фронта. Это было самое лучшее в мире чувство". Они вернулись Мурмелон, но не в казармы. На сей раз их расквартировали в больших зеленых двенадцатиместных палатках, примерно в миле от того, что Вебстер назвал "умилительно потрепанной гарнизонной деревушкой Мурмелон, подвергавшейся надругательству солдат еще со времен Цезаря, состоявшей из шести баров, двух борделей и маленького клуба Красного Креста". По едкому суждению Вебстера, "Мурмелон был хуже Фейетвилла, что в Северной Каролине". Первой задачей была чистота. Там были душевые, хотя вода была в лучшем случае теплой. Но для людей, толком не мывшихся со времени убытия из Мурмелона десять недель назад, шанс мылить и скрести, скрести и мылить, намылить и прополоскать, а потом повторить, был настоящим счастьем. Затем они получили чистую одежду и новую парадную форму. Но когда они заглянули в свои казарменные баулы, оставленные в расположении, когда рота выдвинулась в Бастонь, их радость переросла в ярость. Тыловые "охранники" открыли склады для 17-й воздушно-десантной, когда эта дивизия двинулась в Арденны, и ребята из 17-й быстро и жадно разграбили их. Пропали прыжковая форма, рубашки, полковые эмблемы, прыжковые ботинки, английские парашютные куртки, куски использовавшихся в Нормандии и Голландии парашютов, Люгеры и прочие бесценные сувениры. Режим, установленный майором Уинтерсом, добавил недовольства. Прибыли новобранцы, и чтобы интегрировать их в роту, Уинтерс ввел жесткую программу подготовки. Это было похоже на прохождение всего курса с нуля, и вызывало отвращение. Вебстер был сыт по горло до такой степени, "что иногда, в моменты забвения, мне хотелось вернуться в относительную свободу боев". Одним из новобранцев был рядовой Патрик С. О'Киф. Он вступил в армию, когда ему было семнадцать, прошел через парашютную школу, и в конце января отплыл из Нью-Йорка на "Куин Элизабет"*. "Я крепко спал, когда мы проходили мимо Ирландии", вспоминает О'Киф, который был разочарован этим, поскольку его родители родились в графстве Керри – первой земле, возникающей на пути пересекающих Атлантику судов. Он прибыл в Мурмелон вскоре после того, как рота вернулась туда. Его первым впечатлением от ее людей было: "все они были жесткими, старыми и поседевшими. Я подумал: "Ты откусил больше, чем сможешь проглотить, О'Киф". Он был назначен в 1-й взвод, под командование лейтенанта Фоли и сержанта Кристенсена. В свою третью ночь в Мурмелоне О'Киф отправился на "ночную проблему", начинавшуюся с полуночи. Двигаясь в колонне по одному в темноте, он потерял из виду человека перед собой, и сделал судорожный вздох. Он напрягся, оглядываясь по сторонам. Тихий голос позади сказал: "Ты в порядке, сынок. Просто встань на колено и посмотри вверх, и сможешь увидеть их на фоне неба". О'Киф сделал это, увидел их, пробормотал "спасибо" и пошел дальше. Позже он обнаружил, что совет исходил от майора Уинтерса. Таков уж был Уинтерс: штаб его батальона резвился в Париже, а он возглавлял ночные занятия с новобранцами. Незадолго до рассвета О'Киф занял место головного дозорного. С первыми лучами они должны были провести учебную атаку на позиции противника на другом конце открытого поля. О'Киф добрался до последнего гребня перед целью. Он подал батальону сигнал остановиться. Он нервничал при мысли о том, что восемнадцатилетний пацан ведет группу закаленных в боях ветеранов. Он дал идущему позади второму дозорному знак выдвинуться вперед с идеей попросить его поменяться местами. Рядовой Хикмен поспешно подошел, и прежде чем О'Киф смог открыть рот, выпалил: "Рад, что ты здесь, парень. Я попал в это подразделение всего три недели назад". Понимание того, что батальона был полон новичков, восстановило дар красноречия О'Кифа. "Это нормально, малыш", сказал он Хикмену. "Я собираюсь перебраться через гребень, посмотреть, что с той стороны. Ты иди назад и будь готов передать мой сигнал, когда я его подам". Через пару минут О'Киф вновь появился на гребне, держа винтовку в вытянутых вверх руках, как сигнал, "Вижу противника". Фоли выдвинул свой взвод на рубеж, крикнул: "Открыть огонь на подавление!" и атака началась. Через несколько минут пальбы Джо Либготт вскочил, издал индейский боевой клич, бросился к цели и с примкнутым штыком атаковал пулеметную позицию, потроша мешки с песком и изображая из себя героя. На О'Кифа и других новичков это произвело сильное впечатление. 8 марта полковник Синк нашел время для назначения на постоянные должности офицеров, которые в течение уже двух месяцев служили, временно исполняя обязанности. Подполковник Стрейер стал заместителем командира полка. Майор Уинтерс – командиром 2-го батальона. Также произошли некоторые перестановки: майор Мэтьюсон из зампотыла стал начальником разведки полка, заменив капитана Никсона, который стал офицером разведки 2-го батальона. Лейтенант Уэлш, оправившийся от полученного в Сочельник ранения, стал оперативным офицером 2-го батальона. Капитан Собел заменил Мэтьюсона в качестве начальника тыла полка. Понижение Никсона в должности с перемещением из штаба полка в батальон произошло из-за его пьянства. Как и все, кто его знал, Синк признавал, что Никсон был гением и, вдобавок к тому, храбрым, здравомыслящим солдатом, но Синк – сам безудержный пьяница ("за глаза" его прозывали "Бурбон Боб") – не мог вынести ночных попоек Никсона. Он спросил Уинтерса, сможет ли тот справиться с Никсоном. Уинтерс был уверен, что сможет, поскольку они были самыми близкими друзьями. К марту офицеры, бывшие выходцами из роты "Изи", занимали ключевые позиции в полку (начальники разведки и тыла) и батальонах (командиром 1-го батальона был подполковник Хестер, а Уинтерс командовал 2-м батальоном, где оперативный офицер и офицер разведки были из "Изи"). Один из их числа, Мэтьюсон, в конечном счете стал генерал-майором и командовал 101-й воздушно-десантной во Вьетнаме. И должно заметить, в свою очередь, что капитан Собел, должно быть, сделал что-то правильное тогда, летом 42-го в Токкоа. Однако убедить в этом Уинтерса, чьи чувства к Собелу так и не смягчились, было невозможно. И, конечно же, возвращение Собела предоставило Уинтерсу один из моментов величайшего в жизни удовлетворения. Прогуливаясь по улице в Мурмелоне, майор Уинтерс увидел идущего навстречу капитана Собела. Собел увидел Уинтерса, опустил голову, и прошел мимо, не отдавая честь. Когда он прошел на один или два шаг, Уинтерс окликнул его: "Капитан Собел, мы приветствуем звание, а не человека". "Да, сэр", ответил Собел и четко отсалютовал. Стоявшие неподалеку Вебстер с Мартином были в восторге ("мне нравилось видеть, как офицеры давят друг друга званиями", прокомментировал Вебстер). Но он и вполовину не дотягивал до того, что испытал Уинтерс. (У Уинтерса в Мурмелоне нашлось еще одно развлечение, на сей раз ежедневное. В госпитале работали немецкие военнопленные. Каждый вечер на закате они отправлялись в свой огороженный барак. Маршируя, они пели свои строевые песни. "Они пели и маршировали гордо и энергично", писал Уинтерс, "и это было прекрасно. Клянусь богом, это были солдаты!") Человек, сменивший Собела и Уинтерса на посту командира "Изи", капитан Спирс, продолжал впечатлять и офицеров, и рядовых. "Капитан Спирс обещал стать столь же хорошим офицером, как Уинтерс", полагал Вебстер. Он понимал, что многие не согласны с ним: люди, "ненавидевшие Спирса на том основании, что он убил одного из своих людей в Нормандии, был упрям и недоверчив, считал, что такой вещи, как "боевое истощение" не существует". Но для Вебстера "он был человеком, храбрым в бою, фактически до безумия, по праву получившим свои Серебряную звезду, Бронзовую звезду и три Пурпурных Сердца. Спирс молился на здравый смысл, боевых сержантов и тренировки с упором на бой, а не на букву устава. Мне нравится Спирс". Перетряска произошла и среди сержантов. Сержант Тэлберт заменил лейтенанта Липтона в качестве Первого сержанта. Будучи доброжелательным, Тэлберт был высоко ценим нижними чинами, потому что игнорировал волокиту и в делах руководствовался здравым смыслом, а не параграфами. Карсон стала писарем роты, Лус – взводным связным. Взводными сержантами стали Чарльз Грант (2-й), Амос Тэйлор (3-й) и Эрл Хэйл (1-й), все они были рядовыми в Токкоа, и все были ранены, по крайней мере, по разу. Продвижение Хейла вызвало в 1-м взводе некоторый ропот. Люди не имели ничего против него, кроме того, что он был чужаком (он был радистом в штабной секции роты). Бойцы взвода распустили слух о том, что Хейл пожаловался Уинтерсу, что жена пилит его по поводу получения очередной лычки, и в результате Уинтерс дал ему взвод. Личный состав взвода не радовало то, как был обойден Джонни Мартин. "Я полагаю, что офицерам не нравилось его легкомысленное отношение", заметил Вебстер, "тем не менее, среди нас он был самым сообразительным, лучшим лидером, и был прирожденным взводным сержантом". Мартин думал так же. Пережив три кампании без единого ранения, он решил дать знать медикам, что у него поврежден мениск в колене, что делало его негодным к боевой службе. Вскоре он был на пути обратно в Штаты. "Люди из Токкоа редели, как листья клена в ноябре", писал Вебстер. "Чувства безнадежности и раздражения переполняли стариков в Мурмелоне. Мы все еще были здесь, по-прежнему шляясь по лугам и болотам, по-прежнему вытаптывая брюкву на полях и проламываясь через заборы, по-прежнему в поле, на учебных занятиях". Ветераны пытались мошенничать, чтобы избежать занятий в поле. На утреннем осмотре они сказывались больными. Спирс спрашивал, в чем проблема, ворчал, и отправлял их в медпункт. Там им прописывали день госпитального режима. День, который можно было просто проваляться, листая журналы. Это было легко сделать. Все они делали это, но не более чем по паре раз. Даже Вебстер предпочитал игры в войну чтению и ничегонеделанью. * "Куин Элизабет" ("RMS Queen Elizabeth") – океанский лайнер, построенный для английской судоходной компании "Кунард Лайн". Помимо пассажиров перевозил почту по договору с Британской королевской почтой, и поэтому получил индекс RMS (Royal Mail Ship – Королевское почтовое судно). Корабль был назван в честь Королевы Елизаветы. В период с 1940 по 1972 год судно являлось крупнейшим пассажирским лайнером в мире. Во время Второй Мировой войны судно использовалось для перевозки войск. Сначала из Австралии в Азию и Африку, а после 1942 года – из США в Европу (прим. перев.)

Середина марта принесла людям из 101-й воздушно-десантной заслуженные награды. Состоялся парад дивизии перед самыми высоким чинами, которых они когда-либо видели. Там был генерал Эйзенхауэр вместе с генералом Тейлором, генерал-лейтенантом сэром Фредериком Морганом, генерал-лейтенантом Льюисом Бреретоном, секретарем президента Рузвельта Стивеном Эрли, генерал-майором Мэтью Риджуэем и другими. В процессе подготовки, как вспоминал лейтенант Фоли, "все вычистили и вымыли, начистили и надраили, разобрали, вычистили и собрали обратно все оружие. Были добыты наградные колодки и по-уставному размещены на кителях". Личный состав выкрасил шлемы и по трафарету нанес на их бока эмблемы 506-го полка, а когда они высохли, их мазали маслом до тех пор, пока они не начали сверкать на солнце. Предварительно была проведена парадная тренировка. Разумеется, офицеры выстроили людей на плацу за три часа до прибытия Айка и его свиты. И, конечно же, личный состав проклинал армию и ее порядки. Наконец, прибыл Эйзенхауэр. Он проехал мимо всего строя дивизии, а затем поднялся на трибуну, чтобы выступить с речью. Он сообщил, что дивизия была удостоена президентской Благодарности Выдающемуся подразделению. Впервые в истории армии таким образом была отмечена целая дивизия за ее действия в Бастони. В короткой речи Айк рассыпался в похвалах: "Вы получили прекрасную возможность (в Бастони), и вы прошли через все испытания. ... Я чрезвычайно горжусь вами". Он завершил ее смесью похвалы и наставления: "Эта большая честь подразумевает также определенную ответственность. Так как вы являетесь началом новой традиции, то должны понимать: на каждого из вас отныне будет обращено особое внимание. Всякий раз, когда вы скажете, что вы солдат 101-й дивизии, каждый, будь то на улице, в городе или на передовой, будет ожидать от вас особенного поведения. Я знаю, что вы и в будущем пройдете любые испытания, как прошли его в Бастони".* Вебстер, становившийся все более циничным в отношении армии, и энергично осуществлявший исконное солдатское право поворчать, был впечатлен, несмотря на свое отношение. Рядовой О'Киф заметил: "Даже молодое пополнение, такое как я сам, чувствовало огромную гордость, маршируя на том параде". Для лейтенанта Фоли, это был "сюрприз сюрпризов". Позади генерала Тейлора стоял его старший адъютант: не кто иной, как капитан Норман Дайк. Сержанту Хейлу, которому перерезали горло в Арденнах, имевшему медицинское освобождение от ношения галстука, его Бронзовую звезду вручал лично генерал Эйзенхауэр. Айк полюбопытствовал, почему он без галстука. Хейл объяснил. Когда генерал Тейлор подтвердил историю Хейла, Айк расхохотался и сказал тому, что он единственный человек на всем европейском театре военных действий, кто имеет законное право не носить его. Последовали увольнительные и отпуска: в Англию, Париж, Брюссель, на Ривьеру, и краткосрочные увольнительные в Реймс. Капитан Спирс собрался ехать в Англию, где он женился на англичанке, полагавшей, что ее муж был убит в Северной Африке. Фоли отправился в Париж и по возвращении признался, что ничего не может вспомнить. Было несколько шоу USO с участием именитых исполнителей, в том числе Марлен Дитрих. Гарнизонная жизнь была спокойной, но она имела свою цену. Чтобы привести дисциплину и внешний вид к надлежащим тыловым стандартам, армия нуждалась в каком-то способе принуждения к соблюдению уставных требований. Угрожать личному составу стрелковой роты, только что вернувшемуся с фронта и собирающемуся обратно, гауптвахтой было скорее заманухой, чем угрозой. Однако отъем наличности из рук людей, предвкушавших увольнение в Париж, привлекал их внимание. Рядовой 101-й получал основное жалование в размере $50 в месяц, еще $50 как бонус за опасные условия службы, и еще $10 за нахождение в зоне боевых действий. Генерал Тейлор учредил в Мурмелоне дисциплинарный суд, и он принялся налагать крупные штрафы за нарушения. Человек, нарушивший правила ношения формы, штрафовался на $5. Ношение Люгера в кармане стоило $25. Превышение скорости на джипе или грузовике – $20. Поведение, нарушающее общественный порядок, являлось проступком на $25. Подготовка продолжалась. С отделений и взводов она переросла на ротный, а затем и батальонный уровень. Дивизия готовилась к дневной воздушно-десантной операции под кодовым названием "Эклипс": десантированию на Берлин и его окрестности. Никто не собирался прыгать на Берлин, пока армии союзников не пересекут Рейн. В течение нескольких месяцев личный состав "Изи" ожидал прыжка на дальнюю сторону реки, но когда настало время, "Изи" в нем не участвовала. Эйзенхауэр решил дать 17-й воздушно-десантной шанс совершить боевой прыжок, и назначил ее для участия в операции "Восити", крупнейшей в истории воздушно-десантной операции (17-я плюс британские 1-я и 6-я воздушно-десантные дивизии), сохранив 82-ю и 101-ю для Берлина. Неучастие в операции "Восити" было разочарованием для многих из новичков, которые прошли суровую парашютную школу, вступили в ряды самой известной воздушно-десантной дивизии в мире в Бельгии или Германии, и так и не поучаствовали в боевом десантировании. В Мурмелоне подразделение командования перевозки войск предоставило возможность совершить несколько прыжков для тех, кто хотел иметь квалификацию, дающую право на десантные бонусы, или просто желающих получить удовольствие. Лейтенант Фоли сделал два прыжка. Но это не было похоже на настоящее дело. Так что 24 марта члены роты "Е" со смешанными чувствами наблюдали, как на соседнем аэродроме C-47 один за другим с ревом проносились по взлетно-посадочной полосе, кружили, формируя строй клиньев по девять машин в ряд, и направлялись на северо-восток. "Это было прекрасное зрелище", вспоминал Фоли. "Оно заставляло сердце биться чаще, и парень вроде меня, находящийся в составе роты, участвовавшей в двух боевых прыжках, чувствовал, что упустил последнюю возможность". Кое-кто из старых солдат чувствовал то же самое. К своему удивлению, Вебстер обнаружил, что хотел бы прыгать вместе с 17-й. "Это было бы здорово". Вместо этого он стоял на земле со своими приятелями, подбадривая, показывая знак "V" и крича: "Идите, сделайте их, ребята! Задайте им жару!" Позже Вебстер писал: "Я смотрел, как они с глухим гулом исчезают вдали, и вдруг почувствовал себя одиноким и брошенным, как будто меня оставили позади". Единственным человеком из 506-го, не оставшимся позади, был капитан Никсон. Он был выбран генералом Тейлором для прыжка в составе 17-й в качестве наблюдателя от 101-й. К счастью для Никсона, он был назначен выпускающим. Его самолет был сбит, и лишь Никсон и еще трое смогли покинуть его прежде, чем он разбился. Никсон был придан 17-й лишь на одну ночь. 25 марта он был отправлен обратно за Рейн и на маленьком самолете спецрейсом прибыл во 2-й батальон, в Мурмелон. Этот прыжок сделал Никсона одним из двух человек в 506-м, имеющих право носить три звезды на своих парашютных крылышках: за Нормандию, Голландию и операцию "Восити". Вторым был сержант Райт – передовой наводчик, бывший в рядах "Изи" в Токкоа. Сопротивление немцев во время операции "Восити" было жестким. Тем временем пехота и танковые дивизии 1-й армии хлынули через Рейн по недавно захваченному мосту Людендорфа в Ремагене, поворачивая затем на север, чтобы окружить немецкие войска, защищающие промышленное сердце Германии – Рур. Эйзенхауэру было нужно усилить кольцо вокруг Рура. Под рукой были 82-я и 101-я. В конце марта поступил приказ. Рота вновь выдвигается на фронт, на этот раз на Рейн. Ветераны решили не рисковать. Впереди маячил конец войны, и теперь они верили в то, во что не могли поверить в Бастони: что они смогут пройти через это. Без риска. Более-менее невредимыми. Они хотели избежать скуки гарнизонной службы, они знали, как позаботиться о себе, они были готовы выполнять свой долг, но без геройства. В отличие от ветеранов, новички считали Мурмелон отличным местом. Они обучались вместе с ветеранами, днем и ночью, выполняя реальные задачи под пристальным взглядом человека, который был легендой роты "Е": майора Уинтерса. Они выучились тому, что могло спасти им жизнь. Они получили признание и были приняты ветеранами. Они гордились своей принадлежностью к роте, полку, дивизии, и стремились доказать свое право нахолиться там. Так что "Изи" была готова, когда в конце марта пришел приказ готовиться к выдвижению. До Рейна им предстояло двигаться на грузовиках. Вебстер был рад покинуть Мурмелон, опасаясь и предвкушая возвращение в бой, но был разочарован тем, что не будет прыгать. "Я надеялся совершить еще один прыжок", писал он, "а не ехать на фронт в грузовике, ибо при десантировании есть элемент случайности – оно может быть сложным, может быть легким, возможно, там вообще не будет противника. Это куда привлекательнее, чем прозаическая пехотная атака на противника, который знает, где вы находитесь и когда начнете". Рядовой О'Киф собирался впервые пойти в бой. Этот момент ярко отложился в его памяти. "Мы надели легкие свитера под полевые куртки, заправили брюки в ботинки, привязав к правой голени боевой нож. Пистолетный ремень с прицепленным ранцем, фосфорная и обычная гранаты, примотанные к плечевым лямкам, фляги, аптечка, боевые пайки, распиханные по карманам, стальной шлем и винтовки. Для переноски пачек с патронами у нас были бандольеры вместо старых патронташей. В ранцах у нас был минимум: белье, носки, туалетные принадлежности, хозпакеты, сигареты и т.п." После мессы, отслуженной отцом Джоном Мэлони, получив отпущение грехов, О'Киф взобрался в грузовик и отправился в Германию. Рота Изи готовилась войти в пятую на своем пути страну. Ее личному составу очень нравилась Англия и англичане. Они не любили французов, казавшихся им неблагодарными, угрюмыми, ленивыми, и грязными. У них было особое отношение к бельгийцам ввиду тесной связи с жителями Бастони, сделавшими все возможное, чтобы поддержать американцев. Им нравились голландцы. Храбрые, находчивые, несказанно благодарные, с самым организованным в Европе подпольем, подвалами, полными еды, скрываемой от немцев, но предоставляемой американцам, чистоплотные, трудолюбивые, честные – это лишь некоторые из комплиментов, которыми личный состав осыпал голландцев. Теперь они собирались встретиться с немцами. Впервые они будут находиться на линии фронта, проходящей по вражеской территории, и жить среди гражданских лиц противника. И, если слухи подтвердятся, то, говорят, вместо жизни в окопах их ждет расквартирование в домах немцев, и им