Симеон


«Симеон»
Император проснулся ночью. Кругом тьма, и только на стенах – отблески масляных ламп. Тусклые, чуть живые. А на улице – ни ветерка. Там, внизу – за широким окном, за трехъярусными балконами, колоннами сизого мрамора и морем пахучих роз – большой многолюдный город. Под широким ликом сытой летней луны он дремлет…
Нет ветра, и не слышно тех, кто не спит там, внизу. Поутихли нынче ночные гуляния. Улицы полны стражи, у каждых ворот стоит караул, и бОльшая часть огней – то факелы верных солдат.
Знает император – непросто совладать с буйной столицей. Велик город, а за ним спит море, убаюканное луной. Виден порт, видны корабли – большие, высокие. Платят за них небывалую цену купцы со всех частей света, только бы привезти невиданные товары свои в легендарный город. Чего только они не везут! Ткани и специи, рабов и диких зверей, камни, металлы, вещи диковинной красоты… Порт не вмещает в себя всех кораблей! Тянутся их костлявые силуэты вдоль берега, за горизонт…
А город знай себе дремлет, насытившись всеми богатствами мира…. Спят домики горожан с их глиняными крышами, дворцы знатных вельмож, круглые храмы с нефритовыми куполами, шатры иноземных вождей на песчаном берегу. А посреди города спит огромная площадь: за ней, поодаль – рынок. На площади колоннада. Отец императора, создавший империю, велел сотням рабов таскать тяжелые блоки от зари до зари, в любую погоду, покуда не встали колонны в порядок. Жестоким был первый император. Твердой рукой сеял смерть, и закон его был так же жесток. Нет, его не любил народ… Бывало, город жил впроголодь, а края империи и вовсе лежали в руинах. Но смягчить его сердце ничто не смогло. И могло бы? Сухой, темный, как туча, жил он и умер один – кашляя и задыхаясь в своем необъятном дворце, такой же, как эта, душною ночью… Восстали покоренные им народы. Но тщетно! Сын его, статный и могучий, решительный, собрал огромное войско, отдал наемникам последнее золото и праздновал большую победу. Валялись в ногах у него вельможи, полководцы, жрецы – просили пощады. Просили, чтоб не делал он их рабами, а сами кланялись низко-низко – рабам и не снилось.
Пощадил их молодой император. Империя сохранилась. Пели ему осанну! Старую колоннаду вскоре затмила статуя чистого золота. Кланялись все, вопили кто громче: «Велик государь наш Инкетий! Слава его затмила солнце! Бледнеют звезды пред его взором!» Глупые и смешные рабы в дорогих шелках… Гордость свою позабыли и сделались хуже бродячих собак. Но не хотел император мрачной славы отца. Нет, не такой он! Подарит он свет своему народу. На месте кровавой арены, что тешила свирепую радость отца, построить велел он библиотеку. Семь этажей – чудо чудес! Мудрецы проплывали моря в темных трюмах, грезя о чуде, плакали, словно дети, касаясь книг легендарных, не веря своей удаче. Нет, не легенды – есть эти книги: тысячи тысяч мудрых слов, тысячью языками написанных!
Вот каким сделал он город. Правда, меж холмами на пустыре вскоре пришлось строить новую арену – чужда была простому люду библиотечная пыль, жаждал он зрелищ, тосковал по кровавым пескам. Что поделаешь – непросто править толпой.
На миг обернулся император назад. Туда, где в прозрачных шелках, пропитанных дымкою благовоний, покоилась юная девушка. Сон ее был безмятежен. Атласная кожа призывно блестела в мерцании ламп под взором холодной луны. Почти что дитя, едва лишь вкусившее терпкую сладость любовной игры. На запястьях и у ступней – дивные узоры. Тонкие нежные бедра, искры бриллиантов в ушах и в носу… Прекрасная нимфа. Но завтра уйдет она вместе с большим караваном, а вместо нее ляжет другая, а кто – так ли уж важно? Задорная принцесса из гор, вся в веснушках, с серебряным смехом? Гордая дочь островного владыки с чувственными губами и телом нежным, как жасмин? Воинственная зеленоглазая королева долин, с черными волнами густых волос, заплетенных в тугие косы – познавшая, как говорят, все тайны земной любви?
Гарем распустил молодой император, женившись, но сотни любовниц бывали на его ложе, а сколько их будет еще? Жена его – младшая дочь знатнейшего из вельмож, не противилась. В черных глазах ее читались порок и жестокий ум – хватало его, чтоб не ревновать понапрасну. Самой же иметь любовников тоже не возбранялось.
Но сейчас она в отцовском дворце, а вместо нее – молодая красотка, чье имя никак не запомнить… Мираис. Так, кажется, правильно. Что ж – спи, Мираис, усталая от любви. Боги подарили тебе в эту ночь величайшего из мужчин. Тонкие черные кудри твои рассыпались на подушках, юная твоя грудь ровно вздымается в ласках хрустальных светильников и пляшущих их язычков…
Но что с императором? Почему же не спится ему? Не спится уже третью ночь. Отчаянно всматривается он в очертания дремлющего далеко внизу города, словно разгадка там – на дне лабиринта улиц.
На мгновение взгляд его задержался на лысой макушке Ближнего холма – туда приводили на казнь преступников, что услышали страшный свой приговор на центральной площади. На самой же площади казнили изменников и преступников самых жестоких.
Не стерлись из памяти те времена, когда сотни несчастных текли вереницей на место позора, а к вечеру тела их болтались уже как гирлянды на склонах холма… Иным не свезло и легкой смерти изведать – жестоким был старый император, искусными были его палачи. А что же сейчас? Один повешенный за 6 дней – украл в Малом храме светильник из золота, а шуму-то было! Привык народ к спокойствию, и каждая казнь теперь была в новинку и удивляла. Кровь на арене – всего лишь игра, а меч правосудия грозит каждому. А скольких можно сию же минуту отправить на плаху или в петлю! До боли в суставах хотелось порой императору растереть в порошок всю эту ненавистную свору – льстецов, интриганов, шпионов и прочих «высоких» господ, чьи жизни отравой текут по венам державы! Но давать волю гневу нельзя… Вынужден сильный правитель с улыбкой слушать их недостойные речи. Успеет он еще показать всем, как испепеляет власть своим дыханием тех, кто осмелился близко к ней подступиться.
Пейзаж поплыл перед глазами, а огни, словно мухи, закружились в безумной пляске. Обессилевший император рухнул на край постели, забывшись тяжелым сном.
А следующей ночью все повторилось. С тревогой в душе стоял величайший властитель мира опять у окна. Постель теперь пустовала. Вокруг нее курились благовония, на столике из кости и серебра стояли склянки с лекарствами, настоянными на травах лучшими из знахарей и врачей – только бы спасти правителя драгоценный сон.
Ветер поднялся с моря, колыхал тонкий шелк занавесок. Император все так же вглядывался во тьму. Руки его холодели, немели пальцы на ногах, и порой ему казалось, что город внизу мог бы уместиться у него на столе, но затем – что сам он становится таким маленьким, что мог бы и подвальную мышь оседлать.
Весь день пришлось провести на ногах – усталый, забылся под вечер правитель глубоким сном, и снилось ему, что шагает он во тьме на какой-то холм (уж не к месту ли казни?), и все никак не может попасть на вершину. Печальным был сон. Было в нем что-то еще – словно шел он не просто так, а на зов какой-то далекой мелодии: инструмент или голос рождал ее, было не ясно. Но отзвуки этой музыки словно бы и по пробуждении звучали в ушах.
Но что это там вдали, что за странная точка в трех сотнях шагов от пустынного пляжа? На черном далеком холме, почти что на скалах, мерцал далекий и странный огонь… Кажется, виден он был и раньше, да только сегодня засиял как-то особенно.
У подножья холма лежала песчаная полоса, называемая мысом Изменника: иногда немногие рыбаки ловили меж рифов и скал в этом месте крабов и разных диковинных рыб, но что за нужда забираться кому-то на самый отвесный утес? Похоже, огонь этот – условный сигнал контрабандистам, а то и чего похуже… Начальнику гвардии стоило бы послать туда пару десятков бойцов. А огонь все мерцает… Внезапно неизвестный страх охватил волною все тело – так, может быть, ощущает младенец, когда рядом нет матери и некому его защитить. А после страха – прилив сладкой печали.
На миг император подумал, что сходит с ума. Он резко повернулся, отыскал в полутьме сандалии и плащ, и неслышно вышел из спальни в большой коридор дворца.
У дверей спальни дремал, привалившись к стене, молодой Агфор – слуга, в чьи обязанности входило дежурство у дверей государя днем и ночью, и все, что ни потребует господин – выполнять. И вот наглец этот спит, развалившись, и сон его, видимо, настолько глубок, что и боевая труба не разбудит. Ох, проучить бы его сию же минуту! Но сейчас императору больше всего хотелось стать невидимым хоть на одну ночь, и он даже рад был, что спит Агфор и вокруг так пусты коридоры.
А стражников во дворце и вокруг столько, что и мухе пролететь просто так не дано. Лишь один император знал надежный путь из дворца через этот заслон. А если кто и заметит фигуру в плаще, скользящую из дворца – виду не подаст, ведь в ночную пору часто дворец покидают с тайными заданиями шпионы и прочий особый люд. А вот попасть внутрь снаружи никто бы так не сумел. Никто – лишь один император.
Оказавшись за внешней стеной, он осмотрелся. До холма путь недолог – пересечь лишь надо несколько улиц, а дальше – вдоль кипарисовой рощи ступать и ступать выше, по склону холма.
Тихо было на улицах, и глядя вокруг, гневно недоумевал император. Солдаты – гордость его! – по большей части были пьяны. Несчастным, рискнувшим покинуть в сей поздний час убогие свои жилища, они не давали спуску. Хмельными голосами орали песни, прорезая обманчивую издалека тишину, справляли нужду где ни попадя, стреляли из луков по птицам ночным, что взлетали над крышами, а какой-то безумец гнал по улице факелом несчастную кошку…
С высоты город казался другим. Вблизи же прятались неумело во тьме сухие лачуги. Десятки калек и нищих спали вдоль сточных канав или крались как тени, возле заборов. Кто попадался на глаза стражникам пьяным – бывал избит палками до полусмерти под безумный хохот.
В печали и гневе государь продолжал свой путь. Гнилой и недоброй казалась ему эта явь. Хоть он никогда не питал иллюзий, но верил, что правит великой державой. Окутанный невеселыми думами, дважды едва не наткнулся он на патруль. Но все ж проскользнул незамеченным.
Подняться на холм оказалось непросто. Издали обманчиво представлялся он пологим со стороны города, и неприметным – так, большой камень, прижавшийся сиротливо к улицам. Вблизи же явил он собой коварную и крутую гору. Карабкаясь по уступам и пытаясь найти в темноте едва заметную тропу, шел и шел император к своей смутной цели, закутавшись в темный плащ чужестранца. Как тень, как отвергнутый небом молчаливый и грозный призрак.
Думалось: «что если и впрямь на скале разбойничье гнездо? Ведь какая нужда человеку честному сидеть и таиться в таком неприглядном месте, куда и забраться-то тяжелее, чем шею себе свернуть… А тут еще и огонек этот – коварный, заговорщицкий, мигающий то тусклее, то ярче. Глядишь – и окажешься в лапах служителей какого-то черного культа, фанатиков, коих сама тьма наплодила так много в последнее время…» Но не страх, а азарт бывалого воина пробуждали эти думы в душе молодого владыки. Сомнамбулой покидал он дворец, успев лишь спрятать лицо под плащом, но не взял с собой ни меча, никакого другого оружия… Но все же сила его была велика – и десятку каких-нибудь бродяг свернул бы он шеи одними руками.
И вот, за сухим можжевельником, на залитой луною и гладкой, как череп, скале, открылась загадка. Из рыхлого камня и грубо отесанных досок стояла здесь хижина – маленький домик, похожий скорее на хлев, чем на людское жилище. Убогий и сморщенный, смотрел он на гладь морскую, а снизу был совсем не заметен, подставляя бока свои, мазанные грубой глиной, лишь небесным светилам, да еще и всем ветрам разом. Слегка разочарованно смотрел могучий государь на эту лачугу, не сразу заметив, что рядом с домиком пристроена печь, над которой вьется дымок, а рядом с нею сидит человек.
Хозяин лачуги, казалось, сосредоточен был на каких-то важных делах и ему совсем безразлично, что рядом стоит огромного роста незнакомец в черных одеждах.
Надвинув капюшон так, что видна оставалась лишь нижняя часть лица, решительно, но мягко, двинулся император к лачуге.
- Мой привет тебе, почтенный хозяин. Я торговец из города Бранх. Не дашь ли ты мне немного воды и, если на то будет твоя воля, позволишь согреться слегка у твоей печи?
Хозяин – невысокий седой человек – отвлекся от работы и поднял взгляд на ночного гостя. Император заметил, то он чистил от теста деревянную кадушку, и в тусклом свете гаснущей печи рассмотрел хозяина ближе. Другого света нигде вокруг видно не было, не считая бесчисленного множества звезд. Хозяин же был явно уже не молод, однако живою энергией струилась в нем жизнь. В залатанном платье, какие бывали у самых лишь бедных крестьян, невысокого роста, казался он таким спокойным и важным, такая сила угадывалась в его движениях, что гигант-император опешил и ждал ответа, почти не дыша.
- Садись рядом, добрый путник. – Голос хозяина был мягким и звонким одновременно. – Возьми, выпей воды.
Отложив кадушку и сделав паузу, продолжал:
- А я словно бы ждал тебя, представляешь. Испек вместо одной лепешки сразу две. Ты спас меня от переедания.
Чудной старик засмеялся. Молодой старик! В мерцаньи луны молодо сияли его глаза. А руки! Он вымыл их и отер полотенцем. Налил в деревянную кружку воды и протянул государю, думая, что угощает купца-иноземца. Руки его были молоды. Не грубые, как у обычных крестьян, но с сильными и гибкими пальцами – таких рук не видел властитель огромных земель еще никогда.
- Мое имя – Аскон. - сказал он хозяину, осушив кружку.
- Акцент твой мне как будто знаком… А имя… Дивное имя! – ответил тот, протягивая лепешку из теплой печи.
- Бывал ли ты в наших местах?
- Когда-то бывал, да… Давно уже. Я вернулся сюда, в свой город, недавно.
- Не назовешь ли, хозяин, и ты свое имя? Когда я вернусь к каравану, всем расскажу, как ты добр.
Старик вновь засмеялся – но только одними глазами. Раздумав немного, ответил:
- Прости, я так давно называл свое имя, что чуть не забыл его. Сегодня зови меня Симеон.
- Сегодня? – Император не сдержал смех, и капюшон едва не свалился с его головы. Нельзя было открывать пока своей тайны. Спасало лишь то, что жители Бранха имели обычай скрывать в чужих землях свои лица. А так – узнал бы старик, хозяин чудного сарая, печки и пары кустов винограда, кто перед ним? Узнал бы во тьме суровый и властный лик мощнейшего из царей?
- А хочешь – сегодня я буду Аскон, а ты – Симеон? – Продолжая смеяться, все шутил старик и ел лепешку. Великий властитель жевал свою, точь в точь такую же, и казалась ему эта простая еда и простая вода из кружки вкуснее всего, что он ел с начала жизни. Казалось, что все это – сон, колдовство. Но так спокойно и хорошо сидеть было рядом с незнакомцем, который шутя, забывал свое имя… Так приятно было есть этот странный ужин, смотреть на звезды и безмятежную гладь моря, что все тревоги и тернии пути вмиг позабылись.
Повсюду таилась загадка: пускай забрался на эти скалы крепкий, но немолодой уже человек, но почему он живет тут один, радуясь, словно ребенок, любой чепухе, зачем печет среди ночи свой хлеб и где-то берет воду кристальной чистоты, какой и высоко в горах не сыщешь? А что же это был за странный огонь, что так виден из окон дворца?
Словно бы прочитав мысли неизвестного гостя, говорил Симеон:
- Что за дивная ночь! С каждым разом ночь все чудесней, и не хочется спать. Вижу теперь – не один я не сплю в это время. Да и как тут уснешь – смотри, добрый путник, сколько звезд дарят нам сегодня свои огни! В ночи, когда солнце ушло, приходят сквозь тьму и говорят с нами, хотят поведать нам, что мы не одни. Они говорят, что даже во тьме мы можем увидеть свет. Смотри сколько их!
А зрелище было чудесным. Воистину, лишь здесь, на голом пустынном холме, светили звезды каким-то особым, теплым сияющим светом. Надежду дарил этот свет.
Забыл государь на миг, что он воин, выигравший сотню битв. Забыл, что он самый великий правитель в истории этих земель и тот, кто расширил империю до невиданных раньше границ. Он чувствовал, что он – ребенок, постигнувший тайну какой-то диковинной игры.
В пять лет взял он в руки меч, в семь уже ездил верхом. Суровый и жесткий отец научил его быть взрослым так рано… А матери он не знал. С рождения жил он для великих дел – затем ли, чтобы грустить о несбывшемся детстве?
Устыдившись мыслей своих, недостойных правителя, поспешил император нарушить тишину, едва не забыв о заморском акценте:
- А что же ты, Симеон, живешь здесь вдали от людей? Есть ли с тобой еще кто?
Сделав глоток воды, старик отвечал:
- Был я недавно в городе, несколько дней назад. Я делал из дерева вещи, продавал их. Посуду и разную утварь. Но перестали такие товары привлекать народ. Кто деньги имеет, хочет есть из посуды богатой, как все богачи. А бедные – что ж, те рады купить бы, да как же потом поешь из пустых-то тарелок? Уж лучше есть без посуды, чем посуду иметь без еды…
Вздохнув, Симеон отыскал в небе комету и, проводив ее взглядом, продолжил:
- Решил не нести я на гору свой товар. Оставил его людям и больше в город не приходил. Там шумно теперь, не так, как когда-то. Все куда-то идут, ничего не видя вокруг, и только солдатам есть дело, куда ты идешь и зачем…
Что-то неприятно кольнуло императора в бок. Решил он сменить тему.
- Я вижу, хозяин, ты человек не глупый. Был ли ты в библиотеке, видел ли это чудо чудес? Я думаю, каждый нашел бы там книгу себе по душе.
Сдвинув брови, старик задумался.
- По правде сказать, я не знаю, к чему столько шума вокруг этих книг. По мне, так зря построили этот огромный амбар. Уж лучше оставили бы арену для драк.
От удивления встал государь на ноги. Неужто всерьез говорил этот старый невежа? Негодуя, он снова едва не раскрыл свой обман:
- Ты что же, считаешь, что мудрость – какой-то пустяк?! Что книги не больше полезны, чем камни или песок?
- Всему своя польза. Что могу говорить я о мудрости, смею ли? Я имя-то свое читаю с трудом… Пусть даже явился бы я в библиотеку – прогнали бы в шею. Бродягам негоже искать мудрость в ее стенах. Но мне жаль тех, кто верит, что мудрость лишь в книгах… Я в город пока не вернусь. Пока говорят со мной звезды.
Повисло молчание. Император чувствовал, что ничего не может понять. Гордился он тем, что вывел дремучий народ из невежества, подарил мудрецам всего света столь значимый дар… А теперь какой-то нелепый отшельник одной фразой превращает все в пыль! Решил император задать последний вопрос:
- Скажи, а не страшно ли здесь одному? Я слышал, богатства столицы немало разбойников влекут в эти места. Не брезгуют порой они последнее отбирать у бедняков, на караваны нападают сотнями по дороге.
Старик усмехнулся.
- Я вижу, ты тоже не робкий, раз ходишь ночью один, без оружия. Так можешь понять, что я чувствую. Я слышал, два века назад, один из могучих царей был ранен отравленной стрелой прям у себя во дворце. Уж если и он не уберегся от смерти, имея пять сотен солдат охраны, что уж поделать нам… Готовы ли встретить мы смерть? Я вот к гостям не готов был – лишь звезды шепнули «готовь сегодня не только себе, старикан!» Повезло!
Под черным плащом государь наконец улыбнулся. Симеон продолжал:
- Две ночи назад приходил ко мне человек. Я сразу увидел – пришел неспроста. Достал он кинжал, говорит: «что есть – отдавай!» Но вижу я – это не злой человек. Не злая душа привела его к преступному ремеслу, а нужда. Сказал я ему, что пусть забирает все, что захочет. Но, говорю, если ты голоден – останься, ведь скоро готов будет хлеб. А еще, говорю – испей молока, потому как скиснет, а мне не допить весь кувшин самому.
Он думал, что хитростью выиграть решил я время, а то и отравить его. Но голоден был – не сдержался. Глотал огненный хлеб, запивал молоком. Так жаль его стало! Показалось, что был он когда-то рабом… А может, он просто семью хотел накормить? Назвал свое имя – Дехгир. А после заплакал. Сказал, что он проклят – украл прям из храма светильник из золота. Показал его мне. Сказал, что не знает как ему быть, что сходит с ума, и боги его покарают. Хотел он отдать мне светильник, в благодарность. Но лучше, ответил ему, пусть вернет его в храм, мне и так светло. Ведь как тяжело быть прощенным… Нет, не злой это был человек. Сказал, что вернется, как сможет меня отблагодарить. Пока что не видно его. Дошел ли?

Великий правитель проснулся чуть позже обычного. Все, что произошло ночью, казалось каким-то полусном. К обеду собралась в зале огромном вся знать, все вельможи, а чуть погодя появились послы из далеких, диковинных стран.
Слепли глаза от блеска украшений, одежд и нарядных доспехов. В центр зала вынесли блюдо огромных размеров, на котором бы стадо быков уместилось. Прошло всего ничего – блюдо до самых верхов наводнилось дарами. Изделия из самых дорогих материалов сваливались в кучу, словно какой-то лом. Вокруг расстелили цветастые ковры – на них босиком танцевали изящные девушки, гимнасты и акробаты исполняли сложнейшие пируэты, укротители змей и огня поражали своим мастерством. Вокруг горели тысячи факелов, а тяжелые шторы закрывали пространство от солнца.
Ломились столы от тысяч разнообразнейших блюд. Сочная дичь, морские невиданные обитатели, плоды чудесных деревьев со всех концов света – столы утопали в цветах и пряностях, а сладости и десерты любую фантазию способны были затмить. Вино и настойки самых дивных расцветок разливались не реками – плыли морями!
Один лишь брат императора не веселился – пиры не любил он, а строил мосты и дома. Его одного любил слушать владыка, казалось – во всем царстве лишь один этот человек думает о достойных делах. Сделав доклад, брат удалился к себе.
Император почти не ел, и лишь чаша с вином час от часу пустела пред ним. Он смотрел на яства и евших за обе щеки гостей, и понимал, что не голоден. Вспоминались ему лепешки, что готовил в печи своей Симеон, и что ели они на горе. Император молчал. Холодным кивком отвечал он на тосты в свою честь, на хвалебные оды и лестные речи придворных. Кланялись низко вельможи, кланялись низко послы… И не было спасения от их лицемерных улыбок, заискивающих взоров. Без тени смущения готовы были они бесконечно стелиться в поклонах, доносить друг на друга, унижаться перед высокой властью, едва ли не силой совать в постель императору собственных дочерей, добиваясь милостей и эфемерных подачек.
А рядом сидела царица. Порочные губы ее увлажнялись вином, а взгляд – холодный, змеиный – скользил по залу медленно и властно. Так за жертвой следит из кустов пантера. Чаще других бросала она эти взгляды Нораму – начальнику гвардии. Император это заметил. Сколь смелым воином был Норам, столь жизнь его слыла примером порока и пьянства.
К удивлению многих, ровно в полночь приказано было пир завершить. Гости, почти не скрывая досады, решали, в чьем из поместий-дворцов продолжить разгул и веселье. Иные молчали – до того оказались пьяны, что пришлось выносить их из зала на носилках.
Волны гнева охватывали владыку, то отступая, то приливая вновь. Он скрылся от всех незаметно. Вчерашний свой путь преодолел он так быстро, как мог.
Симеон все так же сидел возле хижины – на сей раз он плел из прутьев корзину. Печь была холодна. Когда же могучая тень императора показалась в лунном сияньи, заслонив свет, старик поднял взгляд. От чего-то он был очень весел.
- Ну что, кто сегодня Симеон – я или ты? – промолвил он, не отрываясь от своего ремесла.
Император же был не в духе шутить.
- Тот человек, что жаждал ограбить тебя. Он не придет. Он схвачен был вместе с ношей и казнен, ты разве не знал?
Симеон отложил прутья в сторону и поднял взгляд, направив его в пустоту. В глазах его не было гнева – а только печаль и усталость. Спустя минуту он заговорил.
- Ведь как тяжело быть прощенным.
Совершенно забыв об акценте, император изрек не без горечи:
- И что же ты скажешь? Скажи – новый тиран не намного ведь лучше прежнего, так ведь?
Симеон, казалось, настолько был погружен в свои мысли, что не узнал перемены в голосе гостя. А может быть, виду не подал?
- Скажи мне, мой друг – но кто мы такие, чтобы судить других? Ты прав – прежний владыка был страшный тиран, но разве мы сами – намного ли лучше его? Будь нам дана эта власть – мы падали б низко. Ты знаешь… мне жаль того, кто сидит на престоле сейчас. Мне страшно представить, как же ему тяжело. Неужто кто-то из нас столь силен, чтоб подпирать небо одной рукой? Я многие земли увидел, и много узнал… Но что делает людей злыми – так и осталось загадкой.
- Разве совсем ничего не узнал ты?
- Узнал, да только то, что собрал – разбросало по миру.
Симеон привстал, и стоял какое-то время молча, словно бы вспоминая.
- Я думал, сегодня мы вместе порадуемся. Сегодня особая ночь. Но вести твои, друг мой, заставили звезды бледнеть.
- Но чем же особенна эта ночь?
Вместо ответа Симеон, вдохнув свежий воздух, словно собираясь нырнуть в пучину, скрылся в своей лачуге. Показавшись вновь, он держал в руках плетеную бутыль. Лицо его озарила улыбка.
- Сегодня день самый обычный, а ночь… Ночь сегодня особая. Не выпьешь ли ты со мной, друг мой? Сегодня ночью доспело вино.
Император взглянул на море. Среди невысоких волн купалась луна, а в воздухе был такой аромат, что казалось – там, внизу, тоже течет вино и просится на сушу, боясь прокиснуть.
Чаши были наполнены, и тут только заметил владыка на скамье возле хижины предмет, спутать который нельзя было с чем-то другим.
- Ты что же, хозяин, решил научиться читать?
Симеон взял книгу в руки и засмеялся, показав совсем молодые и крепкие зубы.
- А что же, ты думал, что я, не умея читать, стал бы сидеть тут на скалах так долго? Ха, право слово, все ль так простодушны в твоих краях?
Смех заразил все вокруг, и подумалось вдруг императору, что он и не помнил, когда в последний раз смеялся вот так, словно в детстве. И в эту минуту казалось, что нет цены этому смеху. В долгу он решил не остаться:
- А что же, хозяин, я думал что ты из тех, кто и воду по праздникам пьет, уж прости. Но как же сумел ты сделать такое вино? Во многих я землях бывал, но на вкус ничего не пробовал схожего…
Симеон показал на кусты винограда.
- Спасибо вот им, да и солнцу. Моя тут роль небольшая. С хорошим человеком и хлеб разделить, и вино – разве не радость? Вино поспело заранее – знало, что будет гость. Так-то!
- Тогда этот тост за тебя, добрый хозяин, за солнце и виноград. За твой радостный дом, что просторней дворцов и надежнее крепости!
Весело пилось вино, а звезды сделались ближе. Повеселело и море. Веселым сидел Симеон, и в красивых руках его красиво искрилось вино.
- Спасибо тебе, чужестранец. Теперь – за тебя! И за два твоих имени.
Вино едва не вышло у владыки через нос. Забывшись, закашлявшись, он то ли с гневом, то ли со стыдом, прохрипел:
- Откуда ты знаешь об этом?!
Симеон удивился.
- Да как же… Разве в ваших краях не два имени у взрослых мужчин – одно при рождении дает мать, а второе – отец, когда сын станет взрослым?
Император молчал. Он был зол на себя – будь он один, ударил бы головой обо что-то потверже.
Пришлось скрывать стыд.
- Прости, не хотел я обидеть тебя. Не знал я, хозяин, что этот священный обычай известен тебе, чужестранцу. Ты мудр настолько, что я удивлен. А я гордился, дурак, что мне ведомы книги… Таких же как ты, никогда не встречал.
Вино легкой музыкой разливалось по кружкам из дерева.
- Я тоже скажу тебе, славный путник. Пусть дом твой всегда тебя ждет. И помни – мы все рождены удивлять. Под какою звездой не явились бы в мир – внутри у нас ее свет. И все же, мне жаль… Все так хорошо, но грустная весть твоя не дает мне покоя. И чем слаще вино, тем сильней эта горечь.
Повисло молчание. Такое, что всегда чуть безмолвнее самой тишины. Император мрачнел под плащом. Симеон поднял чашу.
- Что же, выпьем за тех, кто уже прощен. Пускай не всегда мы приходим туда, куда шли – но наш путь не напрасен!
Вино было сладким опять.
Внезапно родился вопрос, от которого в голове императора зашумела кровь.
- Скажи, Симеон, почему же мир так несправедлив, что прощение порой есть лишь в смерти? Хотелось бы знать, что же думаешь ты.
Старик ответил не сразу. Стаканом в руке описал в воздухе круг.
- Мне кажется, что однажды Землю кто-то встряхнул и все кругом перемешалось. И каждый совсем позабыл о том, на чьем месте находится и ради чего делает он свои дела. Строим ли мы империи, печем ли хлеб – какой в этом прок, если нету в делах наших музыки?
Император задумавшись, молчал. Симеон неожиданно спросил:
- Веришь ли ты, добрый мой гость, что любовь способна спасти нашу жизнь?
Странным показался императору этот вопрос. Тяжело ответить на вопросы, которых сам себе прежде не задавал.
- Признаюсь, почтенный хозяин, я об этом не думал никогда.
Симеон указал рукой в сторону. Туда, где на фоне чернеющего моря еще больше чернела, рассекая воду, полоса земли.
- Знакомо ли тебе это место, дорогой друг?
Еще бы не знать государю! Ничуть не выдав себя, спокойно отвечал тот, что ровнял города с землей и среди пустынь воздвигал новые:
- Я много раз с караваном приходил в этот город. Здесь все знают, что это – забытое место, что люди зовут Мыс Изменника. Лишь только я перестал быть мальчиком, получил свою лошадь и седло – прибыл сюда первый раз. Мне все говорили: никто не ступает на берег близ этого места и в бухту никто не заходит. Так повелел прежний владыка. Узнал он однажды о кознях, что задумали против него вельможи и слуги. Он действовал быстро, но одному хитрецу удалось спастись. Кто-то предупредил его про облаву, и в ту самую ночь на этом мысу ждала его лодка, а неизвестный корабль увез прочь. Что стало с ним – никто не ведает по сей день, но мыс, спасший изменника, проклят отныне – лишь редкий рыбак рискнет заплывать в эти воды, но даже не ставит сетей. Один лишь корабль за несколько лет бросил якорь поблизости – хотел доставить на берег запретный товар. Но дно повредилось об риф, и корабль затонул. Никто не спасся. Ведь ничего нет хуже измены, и проклято это место, хоть и для пристани подходит вполне – нужно лишь знать, где лежит риф. Но кажется, ты мне хотел рассказать о любви. Зачем же спросил о проклятом мысе?
Усмешка «купца» ничуть не смутила Симеона.
- Хотел, и о ней расскажу. Нет такой истории, которая бы ее не касалась. Все истории о любви или о том, что случается без нее. Есть рассказ о изменнике, что предал своего государя. Но есть и другой.
Кровавым тираном был прежний правитель. Но и рядом с ним были честные, смелые люди. Один был вельможей, что славным трудом стал известен в народе. Он много добра принес людям и стал в молодые годы в столице большим человеком. Но больше всего любили его за талант – о да, он был великим поэтом! Песни его день и ночь не смолкали – в трущобах, роскошных дворцах. За мудрость и доброе слово любили его. И даже суровый и мрачный тиран не смел его трогать. Но как-то однажды завистникам стало известно, что многие злые приказы не стал исполнять добрый советник. Он был отстранен, и мигом друзья от него отказались, боясь оказаться в опале. Народ хоть любил его, но скоро забыл его песни – их все запретили, а тех, кто посмел ослушаться, лишали языка и ушей. Но казнить самого поэта император не смел. Пока не стало известно о заговоре, и это был подходящий момент. Тайно приказал император ночью схватить молодого изгоя и сбросить в море. Никто бы не удивился – решили б, что свел счеты с жизнью… Но тут, друг мой, самое интересное лишь начинается. Я смею утверждать, что именно любовь спасла его жизнь.
Слова Симеона смешивались с шумом прилива и голосом луны. Император, по-прежнему скрытый плащом, спросил:
- Но каким же образом?
Старик продолжал:
- Случилось так, что герой наш любил одну девушку. Она не была черствой или бездушной, не отвернулась в тот момент, когда отвернулись другие. Была она доброй, и славилась своей красотой. Когда она поднималась на скалы, черные волосы ее подхватывал ветер, а глаза были полны синевы. Он понял однажды, что она – единственное, что держит его здесь, и накануне той самой ночи пришел к ней, чтоб открыть свои чувства. Но как ни дорог был ей несчастный поэт, ответить взаимно она не смогла и не стала лукавить…. Я думаю, в таких делах женщины чаще правы, ведь мужчина носит любовь в себе словно рану или проросшее семя, а женщина – это рыба, что сама живет в любви, словно в море.
- А что же случилось потом?
- А потом наш герой ушел, ничего не сказав, и в ту же ночь взошел на корабль, который забрал его в море на том самом месте, о котором ты слышал. Может он так и не узнал после, что это спасло его жизнь.
- Но ведь разве любовь спасла его жизнь?
- А разве не любовь дала ему шанс выбирать? Что же тогда привело его туда, куда он пришел?
Император не знал, что ответить. Все было так не похоже на то, к чему привык он за все время, что было отведено ему до этой поры. Повисло молчание, от которого звезды стали синими, словно глаза той самой девушки. Симеон встал и направился в хижину. Оттуда послышался его голос, словно проросший сквозь сито:
- Кто знает, мой друг, что случилось потом. Разве лишь песни дадут ответ, но никто не пел песен с тех пор, как поэта забрало море.
Вино было выпито, не выпитым оставалось лишь море. Симеон вышел из хижины с инструментом в руках, что был похож на половину от тыквы или черепаший панцирь, к которому крепился гриф – длинный, и с длинными струнами, похожими на конский волос.
Спустя мгновение инструмент издал первый звук. Симеон говорил, не сводя глаз со струн:
- Не хочешь ли спеть со мной, друг мой?
Не дожидаясь ответа, он запел, и с удивлением император заметил, что и слова, и музыка ему очень знакомы.
Песня была и печальной, и радостной. О дальних странах и родных местах говорилось в ней. Император подхватил слова. Он понял, где слышал ее – в своих снах, а после – когда смотрел на огонек в своем дворце, с высоты. Он вдруг подумал о своей матери – той, которой не знал, но которую помнил…
Звезды закружились в небе и музыка смолкла. Симеон отложил инструмент в сторону и сказал так, словно обращался к себе самому:
- Никогда не понять до конца, почему люди злы и несчастны. Может быть от того, что забыли о том, как их любят? А может никто им не пел тех песен, что поют только матери?
Государь ощутил ясно – словно бриз морской пробежал по лицу и забрался под маску – что он гость, и домой ему идти некуда. Он спросил:
- Скажи, Симеон, почему же ты живешь здесь совсем один?
Глядя гостю в глаза, с улыбкой тот отвечал:
- Так получилось. Я сделал свой выбор. Запомни, мой друг, мы всегда можем выбрать: быть ли нам несчастными – такими как все, или быть несчастными по-своему.
Он засмеялся и в этот момент одна из звезд, внимавших этим словам, задрожала и плюхнулась в море, оставляя за собой след – яркий, словно искра.

Государь открыл глаза с мыслью, что засыпал летом, а проснулся зимой. В то же время ему казалось, что сегодня он видел чужой сон как свой собственный. Тем не менее, он чувствовал себя бодрым. После обычных утренних церемоний он отослал слуг, поручил брату изучать бумаги, и стал готовиться. Он знал, что делать. Энергия наполняла его.
После того, как спала полуденная жара, а солнце медленно поползло вниз, он облачился в лучшие одежды, взял парадный меч и символы власти, и в сопровождении слуг и вельмож вышел на площадь перед дворцом.
Сев в сверкающий золотом палантин, он приказал своей свите ступать по извилистым улицам. Процессия двинулась в сторону холма.
«Этот человек – думал государь. – удивителен. Пришло время открыться ему, он того заслужил. Он скромен, но совсем не дурак. Если я награжу его за его доброту, за то, что последнее разделил он с гостем, если сделаю его важным человеком – все станет на свои места. Но сначала я возьму ту посуду из дерева, что у него осталась, и доверху заполню драгоценными камнями! Это будет платой за достойный его труд».
День угасал, волнуя морскую гладь. Обливаясь потом, тащили слуги палантин под гору и полные сокровищ несли сундуки. Гвардейцы, беззвучно ругаясь, взрыхляли копьями землю и стряхивали соль с бороды. Недоумевая, семенили вслед вельможи, кое-как подбирая расшитые золотом подолы шелковых одежд.
Чинно и торжественно взошла процессия на холм, полный камня и колючих кустов. Император приподнялся и с шумом выпустил воздух из легких. Все, кто взошел на холм, смиренно молчали, вперив глаза в горизонт. Холм был пуст и безмолвен, словно могила.
Разгневавшись не на шутку на собственную забывчивость, император почувствовал, как что-то горит в груди: как мог он забыть дорогу, которую мог бы, почти не глядя, отыскать даже в непроглядной тьме? Ничего не понимая, спустился он на землю и вдруг с ужасом понял, что ничего не забыл.
Чуть поодаль, словно бы до моря не дойдя десятка шагов, стояли, сплетая зеленые свои пальцы, два виноградных куста. Ошибки быть не могло. Холм – тот же самый. И небо, и море – все те же. Только нет хижины, нет ни живой души вокруг. Никого.
Солдаты, слуги и знать, недоумевая все так же, устроили привал и стали пить вино из фляг и кувшинов, не смея спрашивать, что делать им дальше. Император же долго стоял у обрыва, глядя на скалы, вступив в самый неистовый бой с мыслями в голове. Он посмотрел на море и увидел, как пылающий диск опускается ниже и ниже, а вода седеет, словно волос. В спину вонзались десятки глаз – вопрошающих и сочувственных.
К вечеру все вернулись к дворцу.
Император до ночи не проронил ни слова. Он чувствовал, что еще немного – он и имени своего не вспомнит.
Он ждал ночи, как ждут избавления. Почти позабыв про осторожность, он выскочил сломя голову из покоев. Слуга у двери все так же дремал, что-то бормоча сквозь сон. Солдаты на улицах все так же были пьяны. Пройдя незаметно мимо постов, государь не сдержался и побежал.
Холм все так же был пуст. Кусты винограда, сплетаясь, ловили в сети свои молодую луну цвета скисшего молока. Внутри государя тоже что-то свернулось. Он бродил взад-вперед, словно безумная тень, и впервые в жизни почувствовал страх. Да, он был беззащитен и одинок. Ему вдруг показалось, что выбираясь из сна, он так и не нашел дорогу обратно. Он кричал «Симеон!», и не мог разобрать, из какого глаза слезы бегут сильней. Он чувствовал, что забыл свое имя, как забыл имя матери, а скоро забудет и все остальное. Боялся забыть и последнее имя…
Измерив шагами и голосом целую вечность, он вдруг разглядел среди камней темнеющее пятно. Душа возликовала на миг, но – нет… То был всего лишь плащ, забытый кем-то из уставших солдат.
Во тьме император вернулся к себе во дворец и заснул.
Наутро он ощутил, что сходит с ума. Снилось ему, что он постарел и делает вино из собственных слез, играя на беззвучном инструменте, в котором вместо струн – его волосы. День показался ему долгим и твердым, как смерть.
Голова тяжелела от мыслей. «Кто же ты, Симеон? Ты, что сбежал от людей, но рад был первому встречному? Ты, что на звезды смотрел сквозь туман, что из двух сухих кустов винограда делал лучшее в мире вино… Может ты и есть тот поэт, изгнавший себя до того, как был изгнан другими? А может быть, ты всего лишь сон, больная фантазия души, не узнавшей покоя?»
Утомившись вопросами, ушел император, заперся в своих покоях.
Под вечер улеглась буря в душе его, он сел и начал писать письмо.
Он писал, что уходит. Торжественно скрепил он печатью свой акт отречения. Брату своему оставлял он трон, заливаясь слезами, благословляя его, уверяя в своей любви словами жгучими, словно пламя. Лучших людей он выбрал в помощь императору новому – тех, кто не погряз в бесчестье и лжи, самых верных.
Завещал он убрать с площади свою золотую статую, а на деньги с ее материалов возвести великую пристань с золотыми швартовыми кольцами и назвать ее в честь поэта, чью память так осквернили, и самых высоких гостей призывать в эту бухту.
Пожелав всем любви и согласия, возвестив окончание царства страха, взял человек свободный, бывший еще днем императором, самое необходимое и покинул покои. У двери спал слуга – измученный и уставший. Укрыв его своим драгоценным плащом, человек свободный, шепча свое новое имя, покинул дворец.
Ровно в полночь взошел он на корабль и, положив под голову свой мешок, растянулся на палубе, прямо под ясным небом.
«Симеон!» - закричал капитан. Подбежал к нему юный матрос, получив указанья.
«Симеон» - скрипели весла под сильной рукою гребцов.
«Симеон…» - шептались на небе звезды, то вспыхивая, то угасая, кружась по небу, догоняя друг друга.
2016.

Приложенные файлы

  • docx 14397229
    Размер файла: 43 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий