Крестный Путь и Воскресение Иисуса Христа Мария..


ПОЭМА БОГА_ЧЕЛОВЕКА
Скорби Иисуса Христа,
увиденные и записанные в ХХ веке Марией Валтортой
Мария Валторта – новый евангелист
left000Всем известно, что существует четыре канонических Евангелия. Другие их варианты хотя и известны, но церковью практически не упоминаются. В последние десятилетия все чаще верующие стали обращаться к трудам итальянки Марии Валторты, называя их даже "Пятым Евангелием". В отличие от прочих евангелистов свои книги она написала в середине XX века. При этом примечательно, что слова ей надиктовывал потусторонний голос. Феномен Марии Валторты, как и ее книги, изучается многими исследователями. Ее история Иисуса Христа изобилует неизвестными доселе подробностями. Описания же местности и деталей того времени подтвердили даже ученые. Церковь до сих пор не может дать внятного ответа, кто же такая Мария Валторта: новый евангелист, писатель-фантаст или шарлатан?
248475514033500Мария родилась в Казерте, что в Кампании, 14 марта 1897 года. Отец ее был военным, а мать – учительницей. Несмотря на то что девочка была первым и единственным ребенком в семье, родители не испытывали к ней теплых чувств, отдав на полтора года на попечение кормилице. Хотя мать и была образованной женщиной, к Марии она относилась весьма строго. Девочка нашла утешение, понимание и тепло в Вере. В 7 лет Мария пошла в детский сад монахинь-урсулинок в Милане, а с 12 стала воспитанницей религиозной школы-интерната в Монце. Целых пять лет девушка воспитывалась там, помимо вопросов веры изучая литературу и историю. 
Грянула Первая мировая война. Мария поступила на службу сестрой милосердия, проходя службу в военном госпитале во Флоренции. Личная жизнь Марии не складывалась – две ее помолвки по надуманным поводам разрывала собственная же мать. Девушка постепенно стала понимать, что должна посвятить себя только Богу.
17 марта 1920 года Мария вместе с матерью возвращались с рынка. Как вдруг они увидели толпу, преследующую какого-то парня. Женщины не успели сориентироваться и оказались на пути у бегущего. Тот взмахнул железным прутом, ударил Марию по спине. Боль и темнота…. Очнулась Мария в своей кровати, только вот пошевелиться она не смогла. Впрочем врач успокоил встревоженных родителей неплохими шансами на выздоровление. И правда, через три месяца девушка уже смогла передвигаться. Остались только сильные боли в спине и ногах. В 1934 году Мария снова ляжет в постель, чтобы уже никогда не вставать долгих 27 лет…
В 1924 году отец Марии вышел в отставку и семейство, доселе кочующее из города в город, надолго поселилось в Виареджо. Здесь девушка вела уединенную жизнь. Она предпочитала прогулки в лес и на море шумным молодежным компаниям. Мария регулярно посещала церковь, участвовала в католических организациях. С 1935 года за, практически обездвиженной из-за болезни, Валтортой стала ухаживать Марта Дициотти, ставшая ей спутницей и помощницей на долгие годы.
В 1943 году духовный наставник Марии, думая чем ее занять, предложил ей написать историю своей жизни. Та, недолго думая, согласилась. За пару месяцев она успела написать несколько сотен страниц. Вдруг случилось нечто, перевернувшее жизнь женщины.
23 апреля 1943 года, в Страстную пятницу, в голове Марии внезапно раздался чужой голос, который попросил записать его слова. Испуганная Мария позвала свою подругу, показывая ей написанный под диктовку текст. Та, в свою очередь, пригласила духовника. Мудрый священник посоветовал Марии записывать то, что ей диктует неведомый голос. Женщина записывала слова загадочного голоса практически каждый день вплоть до 1947 года. Затем с некоторыми перерывами она продолжала писать до 1951 года. Мария клала на свои left000 колени доску, располагая на ней блокнот. Туда она и писала чернильной ручкой. Сотни и сотни страниц… Женщина была настолько увлечена своим делом, что часто даже не осознавала, что именно она пишет. Мария даже понятия не имела, о чем речь пойдет на следующий день.
Иногда она просила Марту прочитать ей свои же тексты. С 1943 по 1951 год Мария Валторта исписала более 15 тысяч страниц, потратив на это 122 блокнота. Продиктованные страницы стали основой книги "Поэма Бого-человека".
При этом передаваемая картина получилась куда красочнее и подробнее, чем в традиционных Евангелиях. Так, если канонические тексты уделяют несколько строк свадьбе в Канах, то Мария посвятила этому событию несколько страниц. Она рассказала, что же именно говорил тогда Иисус. Много внимания уделялось путешествиям Христа по Святой земле и его беседам с апостолами. Исследователи обратили внимание, что Мария подробно описала суд над Иисусом Каиафой. Раньше велись споры, когда же происходило это – ночью или на рассвете. Непонятная была и роль специалиста Синедриона Гамалиила. Мария же много рассказала об общении того с Иисусом на протяжении долгих лет. По ее словам, суд начался ночью, но Гамалиил потребовал продолжить рассмотрение утром. Такой подход словно примирил канонических Марка и Луку в их различных трактовках тех событий.
right000Рукописи Марии поражают тем, что они не переписывались и не исправлялись. Это и вправду был словно диктант, в котором слова продумано ложились одно к одному. Читатели обращают внимание на то, что слова, приписываемые Христу, заметно отличаются от общего стиля повествования. Удивительно, но книга не является хронологической последовательностью записей автора. Голос диктовал ей события в произвольном порядке. Но когда все они были собраны в соответствии со шкалой времени, оказалось, что переходы между событиями плавные и никаких разрывов не наблюдается! Позже исследователи обратят внимание на тот факт, что Мария очень хорошо описывает Святую землю, хотя никогда там и не бывала. Геолог Витторио Тредичи объяснил, что кажется немыслимым знание писательницей топографических, минералогических и геологических особенностей Палестины. Археологи обнаружили, что в своих записках Мария упомянула о некоторых древних городах, которые прошли мимо внимания Евангелий, но которые существовали на самом деле.
Валторта в своей книге рассказала о 255 конкретных местах в Палестине, на 52 из них в Библии не было ссылок вообще. Мария довольно подробно описала положение звезд и светил. Когда эта картина была проанализирована астрономами, то они весьма удивились – такая картина была на небе в 33 году нашей эры! Мария еще и очень подробно расписала страдания Христа. Врачи были весьма удивлены детализации описываемых ощущений. Ведь немногие специалисты могут знать, что же чувствует в этот момент человек. Да и записки об этом были составлены в медицинском стиле.
Первоначально Мария очень скептично отнеслась к идее публикации своих записей, но по совету духовника в 1947 году согласилась-таки придать их общественности. Книга в предварительном варианте попала к папе Пию XII. Он, как и его советники, был весьма смущен обстоятельствами написания такого труда. Священники затруднились дать положительное заключение о правдивости этой книги, все же согласившись признать истинными некоторые места. Хотя "Поэму Бого-человека" и предложили для публикации в Управление печати Ватикана, книга пролежала на полке позабытой. В 1956-е годы издатель Мишель Мизани решил все же выпустить книгу, несмотря на неприязнь церкви. В 1958 году папа скончался, его преемником стал Иоанн XXIII. Он поместил "Поэму" в индекс запрещенных. Впрочем, туда незаслуженно попали и другие работы. В частности, труды Фаустины Ковальской, позже принятой в святые. В 1965 году индекс был отменен, но церковь так и не высказала внятной позиции по поводу работ Марии Валторты. Одни кардиналы призывали признать книгу, другие, скрипя зубы, рекомендовали печатать лишь с пометкой "фантастика".
Ватикан получил тонкую дилемму. С одной стороны, признавать каждую новую и подробную версию Евангелия, тем более написанного мистическим образом, значит, подрывать собственные вековые устои. С другой – нельзя не признавать влияние "Поэмы о Бого-человеке" среди католиков всего мира и даже высшего духовенства. Сложности в вопросе добавляет и тот факт, что Ватикан предпочитает не комментировать события в Междугорье, когда Божья матерь явилась шестерым детям. А ведь они подтвердили правдивость текстов "Поэмы". Дева Мария сказала им: "Если человек хочет познать Иисуса, то он должен прочесть Марию Валторту".
 В 1961 году Мария Валторта скончалась в Виареджо, чувствуя себя уязвленной. Ее останки в 1973 году были перенесены во Флоренцию, в одну из часовен. На могиле писательницы написано на латыни "DIVINARUM RERUM SCRIPTRIX", что означает "писатель божественных вещей". Церковь так официально и не признала работ Марии Валторты. Эта либеральная организация заняла выжидательную позицию по поводу уникальной книги. Вполне возможно, что вскоре мир получит еще одно официальное Евангелие, полученное относительно недавно необычным мистическим образом.
В книге «Поэма Бога-Человека» Христос называет ее Своим «маленьким Иоанном», Своим «пером», доверив ей Свои диктовки и перенося ее во времена Своей земной жизни; Валторта называла это видениями. Ее записи, сделанные в период с 1943 по 1951 год, (последние десять лет жизни она уже ничего не писала, целиком погрузившись во внутренний свет своей души) составляют 15 000 рукописных страниц, в которых главное место занимает Поэма Бога-Человека. В которой повествование начинается свадьбой Иоахима и Анны – родителей Марии, затем Рождество Девы, Рождество Иисуса, и Его жизнь до самого Распятия, и заканчивается Вознесением (Успением) Марии. Полное издание – 5100страниц.
«Могу поклясться, - утверждала она, - что для написания всего этого я не пользовалась никакими человеческими источниками. Часто даже мне самой бывает не понятно то, что я написала». Она никогда не возвращалась к написанному, не вносила никаких поправок. Единственные книги, которые она читала, были Библия и Катехизис Пия Х.
Никогда, до самой смерти в 1961 году, Валторта не считала себя автором этих записей.
Последние археологические открытия в Палестине, а также исследования Туринской Плащаницы могут служить подтверждением точности фактов, полученных нами через Валторту.
В истории Церкви было много людей, часто известных и святых, которые имели свое видение евангельских событий. Характерной чертой подобных видений является точное соответствие Евангелию, (а иногда и апокрифам) к которому добавляются лишь некоторые подробности.
На фоне таких свидетельств записки Валторты значительно расширяют евангельский контекст и сами становятся источником информации, до сих пор неизвестной. Читая, мы вместе с Иисусом по местам с забытыми теперь названиями, и это описано так подробно, что можно подсчитать маршрут в километрах (примерно 2200-2400км в год за три года).
Мы становимся свидетелями чудес и событий, нигде не описанных, встречаем новых людей и тех, кого знаем по Евангелию, глазами Марии во всех подробностях видим Рождественскую пещеру, Горницу, где сошел Святой Дух, Голгофу…
Господь в текстах Валторты, как бы предвидя наши сомнения, Сам «сетует», что на протяжении веков мы одинаково унизили величие Его Божественности и лишили Его безусловной Человечности (см. вступление к 1 Скорби) со всеми потребностями человеческого сердца, с переживаниями телом и душой – особенно душой – Его страданий.
Кроме того, мы не понимаем Его глубокой, нежной и сердечной связи с Матерью вплоть до самой смерти. Именно она, по словам Валторты, вызвала из Его страдающего сердца последний предсмертный крик, который был началом слова «Мама!». Мы также не понимаем чувств Марии, которая, несмотря на то, что всегда говорила Богу «да будет», оставалась женщиной и матерью со своим проявлением эмоций и переживаниями. Как Новая Ева, Она была вынуждена многократно сразиться с сатаной и его искушениями, от которых и Сам Ее Сын не был огражден. Потрясает, что Иисус, при всем Его совершенстве, у Валторты «познал вкус отчаяния» в Гефсиманском саду! Он испытал «оставленность Отцом»… Но не поддался искушению. Мы сами стоим порой на грани греха – без малейшей вины, но с огромной болью? И опыт, подобный нашему, пережил самый совершенный Человек? Нельзя забывать теологической формулы: Иисус стал Искупителем как Человек!
Что касается предательства и вечной судьбы Иуды, которого некоторые склонны «обелять» - здесь трудно оспорить Валторту, ибо то, что у нее «говорит Иисус», звучит четко и даже авторитарно. Очень жаль, что это предательство вырвано из контекста других предательств, о которых пишется в разных местах трудов Валторты. Воровство, блуд, «двойная жизнь» Иуды, безрезультатные увещевания со стороны Иисуса и Марии - рисуют эту трагическую личность не в том свете, в каком хотели бы ее видеть те, кто оправдывает Иуду.
В новом свете предстают и другие герои, например, Вифлеемские пастухи, которых мы, казалось, знаем как старых знакомых. То же касается и апостолов, и Марии, убежавшей из дома своего брата Лазаря и жившей в Магдале как проститутка. Освобожденная потом от семи злых духов, она до самой крестной смерти сопровождала Христа и своей любовью и преданностью заслужила то, что первая, не считая Матери, увидела Господа восставшим из гроба. Исследователи Туринской Плащаницы доказывают, что терновый венец на самом деле имел форму шапки и был вбит на голову, потому что они подсчитали раны. Валторта отвечает: нет, просто были три терновых венца. Один оказался мал, другой велик и только третий – в пору…. Потому ран много.
В Поэме нет ничего, что противоречило бы Евангелию, ставило бы под сомнение Евангельскую мысль.

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ И ВОСКРЕСЕНИЕ ИИСУСА ХРИСТА,
увиденные и записанные в ХХ веке Марией Валтортой
Вступление
«Сын Бога и Непорочной Девы стал как червь».
Иисус сказал: - Идем, Я провожу тебя к Моим страданиям. Мы должны вместе проделать долгий путь, потому что ни одно страдание Меня не обошло. Ни физическое, ни моральное, ни сердечное, ни духовное. Я испытал их все, все испробовал, все испил, вплоть до смерти.
Если бы ты могла видеть Мою Человеческую сущность, так теперь сияющую, ты бы увидела, что это сияние происходит от тысячи тысяч ран, которые живым пурпурным одеянием покрыли Мои израненные члены … пробитые из любви к вам.
Сейчас Мое Человеческое Тело сияет. Но был день, когда оно было как у прокаженного, настолько оно было покрыто ранами и обезображено. Бог-Человек, который, как Сын Бога и Непорочной Девы, был совершенной красотой, предстал тогда глазам всех людей безобразным, Он был как червь, униженный и отверженный людьми (Пс 21.7).
Любовь к Отцу и к творению Отца привела Меня к тому, что Я отдал Свое Тело на истязание, Свое Лицо – на плевки и пощечины. А тем, кто считал, что поступает хорошо, Я позволил вырывать Мне волосы, выдергивать бороду, пробивать голову терниями. Для издевательств над своим Спасителем люди использовали даже землю и ее плоды. Они вывихнули Мне конечности, обнажили Мои кости, сорвали с Меня одежду, что было самой страшной пыткой для Моей чистоты. Прибили Меня к кресту и подняли как агнца, подвешенного на крюке у мясника. Они выли при Моей агонии как стадо голодных волков, которые от запаха крови еще более звереют.
Обвиненный, приговоренный, убитый. Преданный, выданный, проданный. Покинутый даже Богом, ибо на Меня навалились преступления всего человечества, которые Я взял на Себя. Я стал беднее нищего, ограбленного разбойниками, потому что Мне не оставили даже одежды, чтобы укрыть Мою, покрытую синяками, наготу мученика. Не пощадили Меня даже после смерти, оскорбив Меня раной (в боку) и издевками недругов. Залитый грязью всех ваших грехов, погруженный в глубины беспросветной боли; и даже свет Небес не отвечал на взгляды Умирающего, и Божий голос не отзывался на Мой последний вопль…
А ведь достаточно было бы одного Моего взгляда, чтобы испепелить Моих обвинителей, судей и палачей. Но Я пришел добровольно, чтобы принести Себя в жертву как агнца, ибо Я – Агнец Божий и буду им вовек. Я дал Себя вести, чтобы стать обнаженным и убитым, чтобы Мое Тело стало вашей жизнью.
Когда Меня вознесли, я был уже почти уничтожен истязаниями, которым нет названия, и именуемыми всеми названиями. Я начал умирать еще в Вифлееме, увидев эту землю, так мучительно не похожую на Меня, жившего в Небе. Потом Я умирал в нищете, в изгнании, в бегстве, в работе, в непонимании, в усталости, в предательстве, в пренебрежении Моими чувствами, в пытках, истязуемый, осыпанный лживыми обвинениями. Все это Я получил от человека, для которого Я пришел, чтобы соединить его с Богом!
… Взгляни сейчас на своего Спасителя. Одежда Его красна от крови (Ис 63, 1-6; Откр 19, 11-16), порвана и покрыта нечистотами и плевками. Лицо Его отекло и потрясает, Его взгляд залит кровью и слезами. Он смотрит на тебя сквозь все это и сквозь пыль, отягчающую Его веки. Мои руки – ты видишь? – это сплошная рана, они ждут последнюю рану.
«Достаточно говорить правду,
чтобы тебя возненавидели».
Иисус сказал: - Я читал в сердце Иуды… Мария испытывала отвращение к этому змею. Я тоже это чувствовал. Только Я Сам, Мой Отец и Дух Святой знали, что Я должен был превозмочь, чтобы терпеть его возле Себя. Но Я объясню это тебе в другой раз.
… Мне довелось познать также враждебность священников и фарисеев… В течение трех лет они не могли успокоиться, пока не добились Моей смерти… Они думали, что Я уже умолк навсегда. Но нет, я не умолк, Я никогда не умолкну и всегда буду угрожать им подобным.
Сколько же боли они доставили Моей Матери!
Толпа изменчива, это известно всем. Она как зверь, который лижет руку укротителя, если тот держит хлыст и кидает мясо; но как только человек упадет, и у него не окажется ни кнута, ни мяса, зверь тут же на него набросится. Достаточно говорить правду и быть праведником, чтобы после мимолетного энтузиазма толпа тебя возненавидела. Правда обличает и укоряет. Благо не позволяет себе применять хлыст, а это приводит к тому, что его уже не боятся. Сразу после «Осанна!» наступает «Распни!».
Мария вечером Страстной Пятницы слышала в своем сердце это лживое «Осанна!», которое превратилось в требование смерти Ее Сына, Она была пронзена этим. Это Я тоже не забуду.
Мои апостолы! Какие они были!… Как же они искали своей славы! Как же и вы желаете, чтобы ваша святость была признана! Но не только это; но вы еще и скупы как лихоимцы, ибо вы за каплю любви к Тому, кому вы должны отдать себя полностью, хотите получить в Небе место одесную Его трона.
Нет, нет! Сначала нужно выпить всю Мою чашу, как выпил ее Я. Всю чашу, платя любовью за ненависть, сохраняя чистоту вопреки чувствам, накапливая опыт героизма, отдавая себя Богу в жертву из любви к братьям. А когда совершится все, что должно - сказать: «Мы – всего лишь нерадивые слуги» - и ожидать от Отца для себя лишь какого-нибудь уголочка в Небе из милости. Нужно «обнажиться», как Я тогда, в претории, от всего мирского, сохранив лишь благодарность за дар жизни и доброжелательность к братьям, которым мы можем быть более полезны в Небе, чем на земле. И тогда получим от Бога одеяние бессмертия, отбеленное Кровью Агнца.
Я показал тебе страдания, готовящие к Скорби, Покажу еще и другие. Твоей душе полезно размышлять о них. На сегодня хватит. Пребудь в мире.
«Я страдал, видя, как страдает Моя Мать»
Иисус сказал: - …Я хотел бы, чтобы размышляя о Марии, помнили о том, что Ее истязание длилось 33 года и достигло своей вершины у подножья Креста. Мария страдала ради вас.
Ради вас были насмешки толпы, считающей Ее Матерью безумца.
Ради вас Она переносила насмешки толпы, считавшей ее Матерью помешанного.
Ради вас Она переносила упреки родственников и знакомых.
Ради вас было Мое кажущееся отчуждение: «Моя мать – это те, кто исполняет волю Божью».
А кто более, чем Она, исполнил эту страшную волю, заставившую Ее смотреть на истязание Сына?
Ради вас Она, не зная усталости, следовала за Мной повсюду.
Ради вас были жертвы: Она оставила Свой дом, смешалась с толпой, оставила тихую Галилею ради сутолоки Иерусалима.
Для вас Она была вынуждена общаться с тем, кто вынашивал в своем сердце предательство. Для вас Она слушала обвиняющих Меня. Все, все это было ради вас.
Вы не знаете, как Моя Мать вас любила. Не представляете, насколько сильно Сердце Сына Марии было отзывчиво к Ее чувствам.
Вы думаете, что Моя мука была только физической, в лучшем случае думаете о духовном страдании: оставленность Отцом в конце. Ошибаетесь, потому что Я испытал все человеческие чувства. Я страдал, видя муку Моей Матери от Назарета до Голгофы.
Я страдал, когда надо Мной смеялись, ненавидели и очерняли Меня. Я страдал из-за лжи, окружавшей Меня. Как же эта ложь терзала Меня, Того, Кто есть Истина! И сейчас точно так же вы твердите, что любите Меня, а сами не любите Меня вовсе! На ваших устах Мое имя, а в своем сердце вы чтите дьявола и поступаете не так, как Я.
Я страдал оттого, что понимал, что, не смотря на Мою бесценную Жертву – Жертву Бога, - спасется слишком мало людей.
Говорю это всем, всем, кто на протяжение существования земли выбирает смерть, а не вечную жизнь, делая Мою Жертву напрасной: вы все были тогда передо Мною. И сознавая это, Я пошел навстречу смерти!
Завтра Я буду говорить о страдании духа. А сейчас отдохни. Мир тебе.
Потом я обратилась с просьбой к Марии: - Мама Иисуса и моя, открой мне тайну Твоего Сердца и освяти меня Твоим Светом.
- Я дала тебе познать радости и слезы Моего Сердца. Просветила твое сердце, чтобы ты была способна понять голос Моего Сына и благодать Святого Духа. …Отец, Сын и Святой Дух должны быть в ваших сердцах, чтобы вы могли понять тайну Бога в Его тройственном явлении: Силы, Искупления и Любви. Отец всегда присутствует в своих истинных сыновьях своей Добротой, Сын Своим Учением, а Святой Дух – своим Светом.
«Я был и есть Сын Божий, но также и
Сын Человеческий».
Иисус сказал: - Страдания Моей духовной агонии ты видела вечером Страстного четверга. Ты видела, как Иисус склонился, как смертельно раненный... Ты видела, как выступил кровавый пот… как следствие преодоления Себя и принятия на Себя бремени всего человечества.
Я был и есть Сын Всевышнего Бога. Но Я также был и Человеком. Я хочу, чтобы эти страницы отчетливо показали Мою двойственную природу, одинаково полную и совершенную.
О Моей Божественности Я Сам говорю вам словами, какие может сказать только Бог. О Моей человеческой природе вам говорят потребности, чувства, страдания, которые у Меня были и которые Я перенес как истинный Человек, данные вам, как образец. И я научил вас, как истинный Бог.
Моя пресвятая Божественность, так же как и Моя совершенная человечность, на протяжении веков под влиянием вашего отрицательного и несовершенного человечества, были принижены, деформированы толкованием.
Вы упразднили Мою человечность, лишив ее человечности, и принизили Мою Божественную природу, отворачиваясь от Нее, когда она была вам неудобна, или не вмещалась в сознание в силу его испорченности привычками, атеизмом, гуманизмом и рационализмом.
Я прихожу к вам в это трагическое время (1944 год), несущее всем несчастья. Я прихожу обновить в вашей памяти осознание Моей двойственной природы: Бога и Человека, чтобы вы прониклись ею, узнали Меня заново после такого затемнения вашего разума. Чтобы вы возлюбили Меня, вернулись ко Мне и были спасены Мною.
Таков ваш Спаситель – Бог и Человек – и кто примет Его и полюбит - будет спасен.
В эти дни Я посвятил тебя в Мои физические страдания, которые изуродовали Мою Человечность. Я открыл тебе Мои моральные страдания, связанные со страданиями Моей Матери… как артерии в одном теле, которые невозможно отделить друг от друга…. Моя Мать всю свою жизнь жила только Мною. Наши сердца были соединены духовно и бились в унисон. Ни одна слеза Матери не упала, не ранив Мое Сердце. А Мое внутреннее страдание отзывалось в Ее сердце, усиливая Его боль.
… Подумайте о Моей Матери, которая с момента Моего зачатия трепетала при мысли о Моем Кресте. А когда Мария впервые поцеловала розовое тельце Своего Младенца, Она отдала бы тысячу раз свою жизнь, только бы Я не достиг зрелости и не стал жертвой. Эта Матерь знала, что должна желать прихода этого страшного часа, когда исполнится воля Господа во славу Его и ради блага человечества. Истинно, не было более долгой муки, и которая закончилась бы более тяжелым концом, чем у Моей Матери.
И не было большего или полнейшего страдания, нежели Мое. Я был един с Отцом. Он возлюбил Меня прежде веков любовью Бога. Он сделал Меня подобным Себе и радовался вместе со Мной. И Я возлюбил Его как только Бог может возлюбить, единение с Ним было Моей Божественной радостью, Только Я могу объяснить это, потому что вы не можете понять и познать то, кем является Бог, пока не станете перед Ним в Небе.
А тем временем Я чувствовал, что как вода прибывает благодаря плотине, как возрастает с каждым часом гнев Отца по отношению ко Мне. Во свидетельство тем людям, которые не могли понять, кем Я был, Бог Отец трижды в период Моей публичной жизни открыл Небо: над Иорданом, на горе Фавор и в Иерусалиме. Но Он сделал это не для того, чтобы Мне было легче, а для людей. Ведь Я пришел как Жертва…
Жертвы умилостивления знают Божьи требования. Но потом, когда Справедливость торжествует, приходит слава. Я – Спаситель, который по собственному опыту знает, что такое строгий взгляд Отца и оставленность Отцом…
Чем ближе был час принесения жертвы, тем сильнее Я чувствовал отдаление от Отца. Все более отдаляясь от Отца, Моя Человеческая природа чувствовала все меньшую поддержку Бога, в результате чего она страдала неимоверно…
Хотя Отец, Сын и Дух Святой не покинули человеческой сущности Иисуса, тем не менее Спаситель, как человек, ощутил внутреннюю оставленность Богом. Он чувствовал Себя оставленным, страдал так, как если бы это была полная Богооставленность, и принял наказание, предназначенное тому, кто его заслужил.
В этой глубокой духовной тьме вернулся дьявол, чтобы снова искушать Спасителя мира… Пресвятая Матерь, принимавшая самое большое участие в страдании сына, испытала муку оставленности Отцом…
В полной Чаше Страдания была одна капля, единственная капля утешения: исполнение воли Отца…
… Я был Жертвой умилостивления, Агнцем. Агнец, чтобы стать жертвенным, должен оставить все. ВСЕ. Это испытал Я – Агнец Божий… Сатана хотел этим воспользоваться. В ту ночь на земле собрались полчища демонов, чтобы захватить человеческие сердца и склонить их к требованию смерти для Христа. У фарисеев, Ирода, Пилата, и у каждого еврея был собственный демон. Демоны были даже у апостолов, которые заснули вместо того, чтобы бодрствовать рядом со своим Учителем… Люцифер приблизился ко Мне. С присущим ему бахвальством он стал Мне расписывать физическое истязание. Я победил его молитвой. Дух победил страх плоти.
Тогда он обрисовал Мне бессмысленность Моей смерти – не стоило идти на это ради неблагодарных людей. Надо было спокойно жить с Матерью, и долгие годы учить многих людей.. Это искушение Я также победил молитвой. Дух победил и моральные искушения.
Он предъявил Мне оставленность Богом. Отец Меня уже не любит, потому что Я отягощен грехами мира и Он оставил Меня одного. Он отдал Меня на поругание дикой толпы, и не помог Мне. Я был один, один, один… В эту минуту со Христом был только сатана. Бога и людей не было, потому что они не любили Меня. Все Меня ненавидели, или были равнодушны. Я молился, чтобы заглушить слова сатаны. Но Моя молитва уже не возносилась к Богу. Она падала на Меня. Раньше Моя молитва всегда возносилась к Богу, и Я слышал ответ.
А сейчас она напрасно стучалась в запертое Небо. И Я почувствовал всю горечь этой Чаши. Вкус отчаяния. Этого хотел дьявол, чтобы сделать из Меня своего пленника. Но Я победил отчаяние человеческим усилием, потому что Я был тогда всего лишь Человеком. Человеком, которому Бог уже не помогает.
С Божьей помощью легко вознести весь мир и держать его на ладони как детскую игрушку. Но когда Бог не помогает, бывает трудно выдержать даже вес цветка.
Я победил отчаяние и его творца сатану, чтобы служить Богу и вернуть вам жизнь. Но Сам познал смерть. Не физическую смерть на кресте – она не так жестока – но смерть абсолютную и сознательную, когда сражающийся, побеждает, падая при этом с пробитым Сердцем. И от этого сверхчеловеческого усилия хлещет кровь. Именно тогда у Меня выступил кровавый пот. Я потел кровью, чтобы оставаться верным Божьей Воле.
И тогда Ангел, чтобы поддержать Меня, показал Мне всех людей, спасенных благодаря Моей жертве. Ваши имена! Каждое из них стало для Меня каплей бальзама, влившейся в Мои вены, возвращающей Мне силы. В этих нечеловеческих муках, чтобы не кричать от боли как Человек, чтобы не потерять упования на Бога, не говорить, что Он слишком суров и несправедлив к Своей Жертве, Я повторял ваши имена. Я видел вас и благословил вас тогда. С тех пор вы в Моем сердце. Вы были помощью для умирающего Христа! Моя Мать, Иоанн, женщины окружали Меня под Крестом, но и вы тоже там были. Мои умирающие глаза видели ваши любящие лица вместе со скорбным лицом Моей Матери. И эти глаза закрылись мирно, потому что видели ваше спасение, вас, которые заслужили Жертву Бога.
«Вы никогда не задумываетесь
о том, чего вы Мне стоили»
- Вот ты узнала обо всех страданиях, которые предваряли Мои Страсти. Теперь Я открою тебе настоящие Страсти. Во время размышлений они вас трогают, но вы слишком мало о них размышляете. Слишком мало. Не задумываетесь над тем, чего вы Мне стоили, и какими пытками было искуплено ваше спасение.
Вы сетуете, когда покалечитесь, когда ударитесь обо что-то, когда болит голова, и не задумываетесь о том, что Я был одной сплошной раной. И эти Мои Раны были отравлены самыми разными способами. Все, что послужило для пыток, было сотворено Самим Богом.
Эти предметы не виноваты – виноват только человек. виноват, начиная с того дня, когда в Раю послушал сатану. До этого ничто не могло повредить человеку, сатана воспользовался обманом. Сначала в сердце человека, а потом, как кара за грех, появились волчцы и тернии. И вот Я, Человек, должен был страдать от людей и вещей. Люди осыпали Меня оскорблениями и нападками, а вещи стали орудиями в их руках.
Бог дал человеку руки, чтобы отличить его от животных, и научил использовать руки, делая их исполнителями приказаний разума. И эта часть тела, такая совершенная, которая должна была служить только для славы Бога… использовалась против Сына Божия, осыпая Его лицо пощечинами, ударами кулака, вооружилась бичом, вырывала волосы и бороду, а затем пригвоздила Его.
Ноги человека, которые должны были нести его на поклонение Божьему Сыну, спешили арестовать Его и волочить по дорогам. А Мои палачи пинали Меня ногами так, как это не делают даже с упрямым ослом.
Уста человека которые должны были произносить слова почитания Сына Божьего, являющиеся даром, отличающим человека от всех животных, наполнились проклятиями и ложью, которые вместе со слюной летели на Мою Божественную Личность.
Разум человека, свидетельствующий о его происхождении, превзошел самого себя, выдумывая неслыханные муки. А человек, сам человек - использовал всего себя, чтобы истязать Божьего Сына.
И использовал землю во всех ее видах для этих пыток. Человек бросал камни из потока, чтобы Меня ранить, хватал палку, чтобы Меня бить, стягивал Меня веревками, так, чтобы ранить Мое Тело. На Мою истерзанную голову водружают терновый венец. Приготавливают страшные бичи и палку делают орудием пытки. Придорожные камни становятся ловушкой для дрожащих ног Того, Который умирая, идет чтобы умереть на Кресте.
К земным вещам присоединяются небесные. Ночной холод терзает Мое тело, истощенное от страдания еще в Гефсимании. Ветер бередит Мои раны. Солнце увеличивает жажду и горячку, притягивает насекомых и пыль, которая застилает усталые глаза, а связанные руки при этом совершенно беспомощны.
Сюда прибавляется еще и то, чем обычно прикрывают людскую наготу: кожа, из которой скручены бичи, шерстяная одежда прилипает к открытым ранам, нанесенным при бичевании, и при каждом движении терзает и натирает их.
Все, все, все служило для истязания Сына Божьего. Все было сотворено для Него, а теперь, когда Он стал жертвенной Хостией, принесенной Богу, все стало враждебным. Иисус не пожелал облегчения ни в чем. Все обратилось против Него, чтобы – подобно диким змеям – кусать Его Тело и умножать страдание.
Вы должны помнить об этом, когда страдаете, и сравнивать ваше несовершенство в перенесении испытаний с Моей болью, понимая, что Бог Отец любит вас больше, чем Меня в то время. Вы должны возлюбить Отца со всею силой своей души, как Я тогда, несмотря ни на что, возлюбил Его.
Размышление о Последней Вечере
Иисус говорит: Из размышления о любви Бога, ставшего пищей для человека, следуют четыре основные вывода.
Во первых:
Всегда следует соблюдать Закон Божий.
Закон предписывал, чтобы на Пасху ели агнца по ритуалу, данному Моисею. Поэтому Я, Истинный Сын Истинного Бога, не считал Себя свободным от исполнения Закона. Я был на земле, и поэтому должен был исполнять обязанности земного человека, и от того, что Я – Бог, должен был делать это лучше, чем другие.
Божья благодать не освобождает от послушания и стремления к еще большей святости. Если вы сравните наивысшую святость с совершенством Бога, то поймете, что она всегда полна недостатков и поэтому необходимы усилия, чтобы их устранять и достигнуть совершенства, максимально подобного святости Бога.
Во вторых:
Необходимо знать силу молитвы Марии. Я был Богом, Который стал Плотью. Моя Плоть не имела недостатков. Тем не менее я просил помощи у Марии, которая даже в час жертвы сумела выпросить Ангела, чтобы помочь Своему Сыну. Бедная Матерь для Себя не просила ничего, хотя вкусила горечь оставленности, но Она вымолила для Меня силу перенести гефсиманскую горечь страдания, и все дальнейшие истязания, каждое из которых должно было искупить иной вид и способ греха.
В третьих:
Владеть собой и переносить оскорбления, это возносит любовь к ближнему превыше всего – это могут только те, кто живет любовью, о которой я говорил. Но Я не только говорил о ней, но и показал ее на деле.
Вы не можете себе представить, чего Мне стоило на Вечере быть рядом с предателем.
…Современные врачи считают, что причиной моей скорой смерти было повреждение сердца при бичевании. Мое сердце было травмировано еще на Вечере. Повреждено, повреждено усилием терпеть рядом с Собой предателя. Тогда началось Мое физическое умирание, а все остальное только ускорило начавшееся умирание.
Я сделал все, что мог, чтобы устоять в любви. Даже в Гефсимании Я продолжал быть любовью, потому что все мои 33 года Я ею постоянно жил. Невозможно совершенно прощать и терпеть рядом с собой грешника, если нет любви.
Я смог простить и переносить такую запредельную виновность, каким был Иуда.
В четвертых:
Таинство действует в зависимости от расположения принимающего таинство: если он постоянно стремится подчинить плоть духу, преодолевая похоти, стремясь к добродетели, и летит как стрела к совершенству, особенно к любви.
Иоанн, который любил Меня как никто другой и был чист – изменился более других. Он стал как бы орлом, который взлетает вверх к вековечному солнцу.
Но горе тому, кто принимает Евхаристию недостойно, особенно, если на совести есть тяжкие грехи. Причастие становится для него источником зла и смерти. Смерти духа и загнивания плоти, которая в результате «рассядется» как у Иуды.
Смерть в отчаянии является конвульсией души, захваченной когтями сатаны, который берет за горло и душит своим ядовитым дыханием. Как зверь умирает тот, кто жил по звериному, а теперь идет в вечное осуждение, во мгновение ока узнав, что того, что он сам утратил, уже не вернет.
Если бы Иуда бросился к ногам Матери,
взывая: милосердия!
Милосердная приняло бы его как раненного.
Иисус говорит: …Многие считают, что Иуда ничего особенного не сделал, даже говорят, что у него есть заслуга, потому что без него Искупление не состоялось бы, и поэтому он оправдан Богом.
Истинно говорю вам, что если бы ада не было, Иуда сотворил бы его, потому что среди всех грешников и осужденных, он самый грешный и осужденный. Для него не будет никакого облегчения.
Упреки совести могли бы спасти его, если бы он соединил их с сокрушением. Но он не хотел сожалеть, и к греху предательства прибавил богохульство и отказ от благодати. Я хотел обратить его Своей Кровью, Своим взглядом, установлением Евхаристии и голосом Моей Матери. Но он всему воспротивился. Хотел воспротивиться. Хотел Меня предать. Хотел поносить Меня. Хотел совершить самоубийство. Всегда принимается во внимание – желание. Как в хорошем, так и в плохом.
Когда кто-то грешит не по своей воле - Я прощаю. Петр отрекся от Меня, но это было не по его желанию. Потом он умер на кресте. Я быстро его простил…
Иуда не хотел. А когда увидел пса, то в страхе был уверен, что это сатана. Потому что всегда считалось, что сатана охотней всего является под видом собаки, черного кота или козла.
У кого есть что-то на совести, тот легко пугается чего угодно. Сатана увеличивает этот страх, чтобы не допустить сокрушения сердца, и продолжает пугать, чтобы довести до отчаяния. А отчаяние ведет к самоубийству.
Когда деньги за предательство отбрасывают только из-за гнева, это не приводит к сокрушению. Плата отброшенная с сокрушением становится заслугой. Но этого у Иуды не было.
Моя Матерь хотела простить его во Имя Мое и говорила: Покайся, Иуда, Иисус тебя простит! – Я простил бы ему, если бы он бросился к ногам Марии с воплем: милосердия! Мария приняла бы его, и на его дьявольские раны пролила бы свои спасительные слезы, и за руку привела бы его к Моему Кресту, чтобы Моя Кровь пала на него – величайшего грешника. И Сама стояла бы там с ним, потому что, Она прибежище грешников.
Но он вовсе не хотел этого. Размышляйте о силе воли, абсолютные властители которой - вы. Воля может дать вам небо или ад. Размышляйте, что означает – пребывать в грехе.
Распятый, Тот, Который протягивает к вам пробитые руки, чтобы показать, как Он любит вас. Он не хочет карать вас, хочет всех вас обнять. Единственная боль для Него то, что Крест, надежда жаждущих освободиться от греха, становится для тех, кто не кается, причиной ужаса, и тогда они проклинают, и лишают себя жизни. За свое пребывание в грехе они становятся убийцами собственной души и тела. Образ Спасителя, который дал Себя распять для их спасения, становится для них ужасом.
Мария должна исправить грех Евы
Иисус говорит: Иисус и Мария антиподы Адама и Евы.
Мария была предназначена исправить то, что сделали Адам и Ева. Вернуть человече6ству его утраченное состояние, в котором оно было сотворено: богатство благодати и все дары Сотворителя.
Иисус и Мария возродили человечество и стали таким образом его новыми родителями. Все было исправлено. Время и история человека считаются с той минуты, в которую новая Ева через новое сотворение выдала из Своего Непорочного Лона, по желанию Господа Бога, нового Адама.
(В том смысле, что Ева была чудесным образом взята из тела Адама. Но новая Ева - Мария не произошла от Иисуса, это Сын Божий чудесным образом рожден из Нее.)Чтобы исправить сделанное двумя первыми людьми, ставшее причиной тяжелого греха и обнищания, даже более – духовной нищеты – потому что после греха Адам и Ева лишились всех бесконечных богатств, данных Богом. Эти двое (Иисус и Мария) должны были во всем поступать иначе. Поэтому Их послушание простирается до совершенного уничижения и жертвы плоти и воли, чтобы принять все, что хочет Бог. Поэтому Их чистота достигает абсолютной степени. И чем была для них плоть?... Кристаллом, отделяющим от духа, господствующего в плоти. Возвышающим импульсом, а не тяжестью. Этим была плоть для Нас – говорит Иисус. Тело было легче и менее ощутимо, чем льняное платье, было легким занавесом между миром и сверхъестественным, средством исполнения Божьей Воли. Ничем иным.
Была ли любовь? … У Нас была совершенная любовь, обращенная к Богу в Небе и соединенная с Ним, как ветвь со стволом… Мы никого не исключали из этой любви. Ни тех, кто нам подобен, ни низшие творения, ни растительный мир, ни воду, ни небесные тела. Даже злобных не исключали, Потому что даже они, хотя и как мертвые члены, тем не менее, принадлежали к цельности сотворенного. Мы видели в них, хотя и изуродованных злобой, святой образ Господа, Который сотворил их по образу и подобию Своему.
Мы радовались с добрыми, плакали о недобрых, молились за добрых, чтобы они стал еще лучше…. За сомневающихся, чтобы укрепились и устояли в хорошем. Молились за делающих зло, чтобы Бог воззвал к их духу, показал им блеск Своей силы и обратил их к Господу Богу.
Мы любили как никто другой. Вознесли любовь на вершину совершенства, чтобы нашим океаном любви заполнить пропасть, созданную отсутствием любви тех первых, которые любили себя больше чем Бога и хотели взять больше, чем позволено, чтобы стать больше Бога.
Поэтому к чистоте, послушанию, любви, оторванности от всех земных богатств мы присоединили тройной дар Бога: веру, надежду и любовь, чтобы удалить от себя дар сатаны: тело, власть и деньги.
Четырем страстям: ненависти, распущенности, гневу и гордыне, Мы противопоставили четыре добродетели: отвагу, силу, воздержание и рассудительность.
Собрали все, что противоположно поступкам Адама и Евы. И если наша добрая воля делала это охотно, то только Всевышний знал, каким героизмом становилась эта практика в некоторые моменты, и в некоторых случаях. Я не хочу сейчас говорить ни о Моей Матери, ни о Себе. Новая Ева уже в раннем возрасте отбросила все обычные штучки сатаны, который пытался склонить Ее попробовать плод, который соблазнил подругу Адама.
Новая Ева не только отбросила сатану, но и победила его, раздавив его желанием посланничества, любви, чистоты столь великой, что он был изгнан из Ее дома. И дьявол уже не может уйти из под пяты Марии, Девы-Матери. Он пенится слюной, плюется, рычит и проклинает. Но его слюна падает на землю, а его рычание не проходит сквозь ту атмосферу, которая окружает Мою Святую Матерь, которая не чувствует смрада и не слышит издевательств дьявола. Она просто не видит пенящуюся слюну гада, потому что небесная гармония и благоухание Рая окружает Ее, а Ее око – более чистое, чем чистота лилии – смотрит только на Ее предвечного Бога, для Которого Она Дочь, Матерь и Возлюбленная.
Когда Каин убил Авеля, уста Евы прокляли его за убийство брата.
…Рука брата пролила кровь на земле. Это первое пролитие крови вызвало последующие пролития крови на тысячелетия. земля была сотворена совершенной, чтобы быть удобной для жизни человека, ее царя. Но проклятие, вызванное бунтом человека, привнесло ей волчцы и тернии, бесплодность земли, засуху, град, мороз, иссушающую жару…..
Мария должна была все исправить после Евы: поэтому Она увидела другого Каина – Иуду. Мария знала, что он был Каином для Ее сына – нового Авеля. Знала, что этот каин продаст кровь Иисуса и прольет ее. Но не проклинала, прощала. Любила и призывала. О! Мученичество Моей Матери, Девы и Матери Бога.
Соискупительница смогла с сердцем, исполосованным бичами, которые рвали Мое Тело, ласково говорить с Иудой. Она даже смогла простить, хотя чувствовала, что в Ее Сердце вбивают крест.
Мария – Новая Ева, учит нас прощать убийцу Сына, но от этой Матери Божьей Благодати Иуда закрыл свое сердце, крича от отчаяния: «Он меня не простит!» Он не поверил словам, ибо Я всегда повторял, что пришел спасать, а не губить. Я прощаю того, кто приходит ко Мне с сокрушением.
Мария – Новая Ева, получила от Бога нового Сына. Получила Его у подножия креста, среди хрипения умирающего собственного Сына и оскорблений толпы Богоубийц. Тогда для человечества началась новая жизнь через Марию. Учитесь на пример ее добродетелей и ее образа жизни. И вашим спасением станет Ее мука и прощение убийцы Сына.
ОПИСАНИЕ ГОРНИЦЫ И ПРОЩАНИЕ С МАТЕРЬЮ
Очень отчетливо вижу Горницу Тайной Вечери. Это довольно большая продолговатая комната, две стены ее примерно на метр длиннее двух других. Потолок довольно низкий, и пол в Горнице примерно на метр ниже уровня двора. В Горницу спускаются по шести ступенькам вниз. В двух более коротких стенах - два окна с подоконниками. Пол выложен широкими плитами из терракоты. Посреди потолка висит большая масляная лампа с множеством фитилей.
Стены обыкновенные, побеленные известью. Ступени заканчиваются метровым квадратом из досок и ведут к дверям, выходящим в сени. Напротив крепкие, хорошо запертые двери, ведущие на улицу, а налево от них еще одни двери, ведущие в меньшую комнату рядом. Посреди комнаты стоит длинный стол, а вдоль него – сидения. С одной стороны под окном что-то вроде низкой тумбочки, на которой стоят миски и амфоры, а под другим окном стоит низкий буфет, на котором ничего нет.
В соседней комнате собираются женщины. Заметно, что они только что пришли, потому что они снимают накидки и аккуратно их складывают. Магдалина и Мария Алфеева тоже там.
На Марии надето синее платье, белая шаль и накидка у Нее темно – синяя. Она устала и бледна, выглядит постаревшей и печальной, даже движения у Нее утомленные и рассеянные, как у человека, погруженного в свои мысли.
Хозяева дома с большим почтением приветствуют гостей, особенно Марию. Сквозь прикрытые двери вижу, как хозяин зажигает все лампы в Горнице. Потом он открывает двери на улицу, и входит Иисус с апостолами. Все проходят в большую горницу, а Иисус идет туда, где Мария. Тогда женщины, низко поклонившись, выходят, оставляя Мать с Сыном.
Иисус обнимает Мать и целует Ее в лоб, а Она целует руку Своего Сына, а потом Его правую щеку. Иисус усаживает Мать на скамью и Сам садится рядом с Ней. Он берет Ее руку и держит ее в Своей. Иисус тоже задумчив и печален, хотя силится улыбнуться. Мария смотрит на него с тревогой. Бедная Матерь! Благодать и Любовь подсказывают Ей, что час настал. По Ее лицу пробегают судороги боли, а глаза расширяются от волнения. Но Она владеет собой и держится величаво, как и Ее Сын. Иисус поручает Себя Ее молитвам, и говорит:
- Мама, Я пришел к Тебе за поддержкой. Я как малое дитя, которому надо сердце матери в его страдании, и ее объятия для укрепления. Я сейчас, как тот Твой давний маленький Иисус. Я не Учитель, Мама, а всего лишь Твой Сын, как в Назарете. У Меня есть только Ты.
Сейчас люди перестали быть друзьями Твоего Сына Иисуса. Только злые умеют быть постоянными во зле. Сейчас только Ты, Мама, верна Мне и укрепляешь Меня. Поддержи Меня Своей любовью и молитвой. Только Ты умеешь молиться и понимаешь Меня. Остальные заняты приближающимся праздником, либо плетут интриги, а Мне сейчас так тяжко. Многие потом изменятся и ближе ко Мне, кроме этого сына погибели, которого уже ничто не сможет склонить хотя бы к сожалению. Но сейчас они еще не осознают, не понимают Моего страдания и думают только о Моем скором триумфе. Они упивались криками «Осанна» пару дней назад!
Мама, ради этого часа Я пришел в мир, и радуюсь этому. Но Мое человеческое «я» боится этого, потому что чаша, которую нужно выпить – это предательство, отречение от Меня, жестокость, издевательства и оставленность. Поддержи Меня, Мама! Как когда-то своей молитвой Ты привлекла Святого Духа, Чья сила дала миру Того, Которого ожидали народы, так и теперь привлеки Его силу, чтобы помочь Твоему Сыну исполнить то, ради чего Он пришел на землю. Прощай, Мама, благослови Меня также во Имя Отца. Прости всех. Давай вместе простим уже сейчас тех, кто нас терзает.
Говоря это, Иисус опустился на колени у ног Марии и, слегка обняв Ее, смотрит на Нее.
Мария беззвучно плачет, подняв лицо в молитве к Богу. Слезы бегут по Ее бледным щекам и падают на голову Сына, приникшую к Ее сердцу. Она кладет руку на голову Иисуса, как бы благословляя Его, наклоняется, целует волосы Своего Сына, гладит и ласкает Его, берет в ладони Его лицо, поворачивает к Себе и прижимает к сердцу. Сквозь слезы Она снова целует Его - лоб, щеки, воспаленные глаза - снова прижимает эту бедную измученную голову к себе и говорит:
- Сын Мой! Сын! Иисус Мой! Иисус!..
Потом Иисус встает, поправляет на Себе плащ и стоит перед Матерью, которая плачет и благословляет Ее. Он направляется к двери и добавляет:
- Мама, Я еще зайду к Тебе перед тем, как есть Мою Пасху. А пока молись и жди Меня. И выходит.
ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРЯ
Начинаются скорби Страстного Четверга. Апостолы все приготовили: стол накрыт красивой скатертью, которую прислала Марфа. От Лазаря принесли дорогую посуду, которой все любуются. Дверь открывается, и на пороге появляется Иисус и, подняв руки, Он говорит:
- Мир вам!
Но говорит Он это необычно усталым голосом. Он сошел по ступеням, потрепал светлые волосы подбежавшего к Нему Иоанна. Все заняли места за столом. Иисус налил вина в Свою, большую, чем у остальных, чашу, которая больше других. Это, должно быть, ритуальная Чаша. Он поднимает ее, посвящает Богу и ставит. Затем все в ритме псалма спрашивают:
- Что значит эта церемония? – Это предписанная фраза. Иисус как глава семьи отвечает:
- В этот день мы вспоминаем наше освобождение из Египта… - делает глоток и передает чашу с освященным вином остальным.
Затем Он посвящает Богу хлеб, разделяет его и раздает. Затем пища, которую обмакивают в красный соус, стоящий в четырех салатницах.
После этой части трапезы все поют псалмы. На стол приносят в большой посуде печеного барашка. Вопрос задает Петр:
- Зачем этот барашек?Иисус отвечает: - В память о спасении Израиля… и так далее… Все встают и в одной тональности поют:
- Когда Израиль вышел из Египта… (пс.113)
Теперь Иисус режет барашка, снова наполняет чашу, и отпив немного, передает ее дальше. Все поют:
- Хвалите, рабы Господни… (пс 112).
Иисус раздает порции, стараясь каждому дать как можно лучше. Он немного грустен, когда говорит:
- Как горячо желал Я вместе с вами есть эту пасху перед тем, как буду страдать. Я знал, что это будет, но радость жертвования Себя уже приносит облегчение Моим Страданиям… Очень хотел Я есть с вами эту пасху, потому что уже не отведаю от виноградной лозы, пока не наступит Царство Божье. И тогда Я снова сяду за трапезу Агнца. Но участие в ней примут только те, у кого смиренное и чистое сердце, подобное Моему.
- Учитель, а кто среди нас первый? – спросил Варфоломей.
- Все и никто. Наибольший должен быть наименьшим, а главный должен служить другим. Ибо кто главнее? Тот, кто сидит за столом или тот, кто прислуживает? Наверно, тот, кто за столом. Однако Я служу вам, и еще буду служить. Вы будете со Мной в Моем Царстве судить двенадцать колен Израиля…
- А тем, кто придет после нас, для них будет место с нами?
- Все, кто будет верен Христу в своей жизни, потом будут с Ним царствовать.
- Мы выдержим до самого конца, - говорит Петр.
- Ты так думаешь? А Я говорю тебе, что испытание еще придет, Симон, а сатана хочет сеять вас как пшеницу. Я молился о тебе, чтобы ты выдержал. А ты, когда обратишься, утверди своих братьев.
- Я знаю, что я грешник, но я буду верен Тебе вплоть до смерти. Никогда не отрекусь от Тебя.
- Петр, не будь так самоуверен. Этот час изменит многое. Возникнут новые обстоятельства. Помните, всякий раз, когда мы ходили по опасным местам, Я говорил вам, что с вами ничего не случится, потому что ангелы вас берегут. Ни о чем не беспокойтесь. Еще Я говорил вам: «не заботьтесь о том, что вам есть, и во что одеться, потому что Отец ваш знает ваши нужды»... Но теперь – теперь все изменилось. Сейчас Я спрашиваю вас: была ли у вас в чем-либо нужда? Обижал ли вас кто?
- Мы ни в чем не нуждались, Учитель. А если кто обижал, так только Тебя.
- Значит, вы познали истинность Моих слов. Но теперь Бог призвал ангелов к Себе, и настало время демонов. Ангелы закрывают себе глаза крыльями, чтобы не видеть страшного святотатства. В этот вечер ангелов на земле нет. Все они сейчас перед троном Бога и своим пением заглушают святотатство безбожного мира и плач Невинного. Теперь мы подобны несчастным людям, которые не верят и не любят. Сейчас тот, у кого есть меч, возьми еще и суму. А у кого нет меча, продай свой плащ и купит его. Потому что это сказано в Священном Писании, и все должно исполниться.
Симон Зелот встал и подошел к скамье, на которой сложил свой дорогой плащ, потому что все сегодня оделись нарядно и у всех при поясе есть короткие дамасские стилеты. И вот он взял два меча, настоящих длинных меча, и поднес их Иисусу.
- Я и Петр будем вооружены, так как у нас есть мечи, – сказал он. Иисус взял мечи, осмотрел их, странно смотрелись они в Его руках.
- Кто вам их дал? - стал выпытывать Иуда.
- Кто? Хочу тебе напомнить, что мой отец был знатным господином!
- Но откуда это у Петра?
- Гляньте на него! С каких пор я должен отчитываться, кому что дал?
Иисус вернул ему мечи, сказав:
- Хорошо, достаточно. Перед тем, как выпить третью чашу, подождите немного, Я вам послужу. До сих пор я давал вам пищу для тела, но теперь напитаю дух. Для распространения Слова достаточно было крещения Иоанна. Теперь же будет пролита Кровь и необходимо иное очищение. Сейчас Я вас омою и дам Жизнь тем, кто будет чист.
Иисус встал, подошел к скамье, снял с Себя красное облачение и положил поверх плаща. Потом препоясался широким полотенцем, подошел к тазу и влил в него воды. Поставил его на маленькую скамейку у стола. Ученики смотрели на Него с изумлением.
- Вы не спрашиваете, что я делаю?
- Не знаем, - отозвался Петр, - но мы уже чистые.
- А Я говорю тебе, что этого не достаточно. Мое омовение очистит вас еще более.
Он встает на колени, снимает сандалию у Искариота и моет ему ногу. Иуда удивлен, но ничего не говорит. Только когда Иисус перед тем, как снять сандалию с левой ноги, поцеловал правую, уже обутую, Иуда быстро вырвал ногу и – не желая того – ударил по Божьим губам. Этот удар был не сильным, но болезненным. Иисус улыбнулся, а когда Иуда извинился и сказал, что не хотел этого, Он ответил:
- Знаю, что не хотел, поэтому Мне не больно.
Иуда смотрит на Господа смущенно.
Иисус переходит к Фоме, потом к Филиппу, а затем к Иакову Алфееву, которого, после омовения ног, целует в лоб. Он переходит к Андрею, красному от стыда, силящемуся не заплакать, и гладит его как ребенка. Потом очередь Иакова Зеведеева, который повторяет:
- О, Учитель, Учитель, Учитель, мой великий Учитель!
Иоанн сам себе снял сандалии.
Но Петр?.. С ним не так-то просто!
- Ты будешь мне мыть ноги? Ни за что! Пока я жив, не соглашусь на это! Я - червь, а Ты – Бог! Каждый должен быть на своем месте.
- Сейчас ты не можешь понять, что Я делаю. Но потом поймешь, поэтому не мешай.
- Все что хочешь, Наставник, хоть отруби мне голову, если хочешь, но не дам Тебе мыть моих ног.
- Если не умою, не будешь иметь со Мной части. Это омовение необходимо для твоей души. Или ты не хочешь быть со Мной?
- О, Господи, омой меня всего: ноги, руки, голову!
- Достаточно омыть твои ноги, потому что ногами ходят по грязи. Я уже говорил вам, что не пища, которая входит и выходит, оскверняет вас, и не то, что на дороге топчут ноги человека, но то, что зарождается и созревает в сердце человека – потом исходит из сердца и пачкает: поступки, тело. Ноги изменчивого человека ведут его к греху, к запретным вещам. Поэтому их нужно очищать наравне с глазами и устами. Бедный человек был совершенным, когда был сотворен, но потом искуситель соблазнил его и довел до зла и до греха. Теперь весь человек грешен.
Иисус омыл и поцеловал ноги Петра. Петр плачет, своими крупными руками он обхватывает обе руки Иисуса и с жаром целует их.
Симон Зелот снял сандалии и промолчал. Но, когда Иисус направился было к Варфоломею, он поклонился, поцеловал ноги Учителя и произнес:
- Очисти меня от проказы греха, как ты очистил меня от проказы тела, мой Спаситель!
- Не бойся, Симон, ибо придешь в Небо белый как горный снег.
- А я, Господи? Что ты скажешь старому Варфоломею? Боюсь, что у меня не хватит ни сил, ни времени, чтобы стать таким, каким Ты меня хочешь видеть. – Он очень взволнован.
- Не бойся. Я сказал когда-то: вот настоящий израильтянин, в котором нет лукавства. А сейчас говорю: вот настоящий христианин, достойный Христа. Потом ты будешь всегда со Мной.
Пришел черед Иуды Фаддея. Видя перед собой коленопреклоненного Иисуса, он не может удержаться, склоняет голову на руку, опирающуюся о стол, и плачет.
- Не плачь, дорогой брат. Сейчас тебе трудно это терпеть, но позже ты будешь счастлив, ибо вечное родство соединит нас в Небе. – И поцеловал его в лоб.
Матфей признается:
- Учитель, я грешник!
- Ты был им раньше, а сейчас ты – апостол. Ты – Мой «голос», и Я благословляю тебя. Сколько же дорог прошли твои ноги, чтобы прийти к Богу! Иди так и дальше, и ты дойдешь до Отца и до Меня.
Иисус закончил. Он отложил полотенце, сполоснул руки в чистой воде, оделся и занял Свое место, сказав:
- Теперь вы чисты, но не все, а только те, кто хотел быть чистым.
Иисус взглянул на Искариота, который притворился, что Его не слышит. Господь в третий раз налил вина и запел псалом 114, потом 115 и, наконец, 116. Иуда странно фальшивил и «выпадал» из тональности, было заметно, что он нервничает.
Теперь Иисус резал и раздавал остатки ягненка. Сам Он ел очень мало и из каждого наполняемого кубка делал только один глоток вина. Но зато пил много воды и выглядел очень утомленным. Наконец Он сказал:
- Исполняется Писание: «Ядущий со мною хлеб, поднял на Меня свою пяту». Кто принимает Меня, принимает того, Кто Меня послал: Отца, который на Небесах…. Но исполним обряд.
Он снова налил вина в общий кубок и встал. За ним поднялись все и запели снова псалом 115, и второй псалом 118. Иисус сел и сказал:
- Древний обряд уже исполнен, сейчас начинается новый. Я обещал вам чудо любви и теперь его совершу. Поэтому Я так желал эту пасху. Отныне эта Хостия (Жертва) будет приноситься в вечном обряде любви. Друзья мои, Я возлюбил вас всей Моей жизнью на земле. И возлюбил на все века, сыновья Мои. И хочу любить вас до конца. Выше этого нет ничего. Помните об этом, ибо Я ухожу. Но мы навсегда останемся соединены этим чудом, которое Я сейчас совершу.
Иисус взял целый хлеб и положил его на полный кубок. Благословил хлеб, пожертвовав (посвятил) его каждому особо. Затем разломил его на 13 частей и подал каждому, говоря:
- Примите и вкусите от него все. Ибо это Тело Мое, сие творите в Мое воспоминание, потому что я ухожу.
Потом взял чашу, говоря:
- Примите и пейте. Это Кровь Моя, Которая за вас прольется во отпущение грехов, чтобы дать вам жизнь. Это совершайте в память обо Мне.
Иисус был очень печален: Лицо без улыбки, без тени света или цвета, уже было лицом страдальца. Апостолы смотрели на Него с тревогой. Потом Он встал и сказал:
- Оставайтесь здесь, Я сейчас вернусь.
Он взял тринадцатый кусочек хлеба и чашу и вышел из Горницы.
- Пошел к Матери, - шепнул Иоанн. Фаддей вздохнул:
- Бедная! А Петр спросил:
- Думаешь Она знает?
- Она знает все, и знала всегда.
Они говорили тихо, как при умершем.
- Вы, что, думаете, что … - спросил Фома, не веря этому..- Ты все еще сомневаешься? Ведь Его час пробил.
- Только бы Бог дал нам благодать остаться верными, - начал Зелот.
- О, что касается меня… - отозвался Петр, но Иоанн его одернул:
- Тише… Он возвращается…
Иисус вошел с пустой чашей и сел на Свое место.
- Я сказал вам все и все вам дал. Новый обряд совершен. Творите это в память обо Мне. Я омыл вам ноги, чтобы научить вас смирению. Помните об этом! Как Я вас научил, так вы и делайте друг другу. Один из вас не чист. Один из вас предаст Меня. Но Я прощу даже ему, идя на смерть и за него …
Петр смотрит на Искариота. Иуда Фаддей привстает, чтобы лучше в него вглядеться. Но у того такое спокойное выражение лица. Он смотрит на Матфея, как бы подозревая его. Он выглядит весьма уверенным в себе. И с усмешкой спрашивает Иисуса:
- Может, это я? Учитель отвечает:
- Ты говоришь. Спроси свою совесть, и она обличит тебя.
Тем временем Петр тянет Иоанна за рукав и шепчет ему:
- Спроси, кто это?
Иоанн шепчет Господу на ухо:
- Учитель, кто это? Иисус тихонько отвечает:
- Тот, которому я подам хлеб, обмакнув его в соус -
Он взял не начатый хлеб, а не остаток использованного для Евхаристии, отломил от него изрядный кусок, обмакнул его в соус из печеного барашка и, протянув руку через стол, сказал:
- Возьми, Иуда, тебе понравится.
- Спасибо, Учитель, вкусно!
Не догадываясь, что означает этот обличительный жест, он ест этот кусок хлеба с аппетитом, тогда как потрясенный Иоанн закрывает глаза, чтобы не видеть ужасного лица предателя.
- А поскольку Я тебе так угодил, - продолжает Иисус, - (Он как бы подчеркнул это слово) то здесь все уже исполнено, а то, что ты должен сделать в другом месте – делай скорее, Иуда Симонов.
- Я слушаюсь Тебя, Учитель. А потом приду в Гефсиманию, Ты ведь будешь там, как обычно? Верно?
- Буду там… как всегда… да.
- Что он сделает? – спрашивает Петр. – Он идет один?
- Я не ребенок, - бросает Искариот, надевая плащ.
- Оставь его в покое. Я знаю, какое у него дело, - говорит Иисус. А Иоанну шепчет на ухо: - Пока ничего не говори Петру.
Иуда выходит. На несколько минут воцаряется абсолютная тишина. Иисус сидит, опустив голову. Потом Он встрепенулся, посмотрел вокруг и сказал:
- Давайте выйдем из-за стола и сядем вместе, как сыновья возле отца. Все поднялись, поставили стулья в полукруг у стены напротив стола.
Иоанн и Иаков сели по обе стороны от Иисуса, но, помешкав, Иаков уступил место Петру, а сам сел на скамейку у колен Иисуса. Петр этому очень обрадовался, а Господь сказал Иакову:
- Даже такой маленький поступок любви не будет забыт в Небе: ты его там найдешь.
Думайте о Матери… Лишь Она сможет пойти туда, куда Я иду. Я оставил Отца, чтобы прийти к Ней и стать Иисусом в Ее непорочном лоне. Это из Нее Я вышел в святом экстазе Моего Рождества. Никто не сравнится с Ней в любви ко Мне. И несмотря на все это, Я отправляюсь туда, куда Она придет не сразу. К Ней не относится наказ, который Я даю вам: освящайтесь год за годом, день за днем, за часом час, чтобы быть способными прийти ко Мне, когда пробьет ваш час. Она же полна благодати и святости. Она – это творение, которое получило все и отдало все. Ничего Ей не добавить и не убавить. Она – самое святое свидетельство возможностей Бога.
Я получаю все, о чем попрошу… Вы сами это видели. Исполнилось Мое желание, ибо Отец разрешил Сыну отдать Себя людям как пищу… Но людям это непонятно, и мало кто поймет это, а многие отвергнут… Кто любит Меня, того возлюбит Отец Мой, и Мы придем к Нему и пребудем с Ним…
А теперь даю вам новую заповедь: да любите друг друга. Поэтому узнают, что вы Мои ученики. Если будете любить друг друга, когда Я уйду, все узнают, что вы Мои ученики.
- Господь Иисус, куда Ты идешь? – спрашивает Петр.
- Я иду туда, куда ты сейчас не можешь прийти. Но потом придешь.
- Почему не могу? Я даже на смерть пойду за Тобой! Но сначала я буду Тебя защищать и я готов отдать жизнь за Тебя…
- Жизнь отдашь за меня?... Да, но не сейчас. Истинно говорю тебе, прежде, чем три раза пропоет петух, ты трижды отречешься от Меня.
- Учитель! Это невозможно! Я не могу в это поверить!
- Ты очень уверен в себе сейчас, потому что Я рядом, с тобой сейчас Бог. Но Его скоро не будет с тобой. И тогда сатана устрашит вас. Он скажет вам, что бога уже нет, что есть только он. Да не смущается сердце ваши. Веруйте в Бога и веруйте в Меня не смотря ни на что. Да верует каждый из вас в Мое милосердие и милосердие Моего Отца. Даже тот, кто скажет: - не знаю Его! – пусть верит в Мое прощение!... В доме Моего Отца обителей много. Если было бы не так, Я сказал бы вам. Поэтому Я иду раньше вас, чтобы приготовить вам место. Сейчас Я ухожу. Но потом приду снова, чтобы взять вас, и чтобы вы были со мной, там, где свет, и мир, и счастье, и поклонение. Хочу, чтобы вы были там, где Я. Вы знаете, куда Я иду, и знаете путь, ведущий туда.
- Но, Господи! Мы ничего не знаем! Ты не говоришь нам, куда идешь! Как мы можем знать путь, чтобы идти к Тебе? – спрашивает Фома.
- Я Путь, Истина и Жизнь! Много раз говорил вам это.
- Господи, покажи нам Отца и мы все поймем!
- Столько времени Я с вами, а ты, Филипп, все еще Меня не знаешь? Кто видел Меня - видел Моего Отца. Или ты не веришь, что Я в Отце, и Отец во Мне? Но если вы не верите Моим словам, то верьте Моим делам… Все, о чем попросите Отца во имя Мое, сделаю, чтобы и Отец был возлюблен в Сыне Своем. Умолю Отца, и Он даст вам другого Утешителя, Который останется с вами навсегда. Ни сатана, ни мир ничего не могут сделать Ему, потому что не видят Его и не знают. Они лишь высмеивают Его, но Он такой возвышенный, что насмешки не достигают Его. Он будет всегда с тем, кто Его почитает, даже если человек слаб и нищ. Вы Его узнаете, потому что Он уже с вами, а вскоре будет в вас.
Не оставлю вас сиротами. Я уже говорил, что вернусь к вам. Еще немного, и мир Меня не увидит, но вы увидите Меня… Кто исполняет заповеди Мои, тот любит Меня… А того, кто Меня любит, возлюбит Отец Мой. И он обретет Бога, потому что Бог есть любовь, и пребывающий в любви, пребывает в Боге.
Почему, Господи, ты хочешь явиться нам, а не миру? - спрашивает Иуда.
- Потому что вы Меня любите и сохраняете Мои слова… Теперь вы знаете, что, то что сказал вам, это не слова Иисуса из Назарета, но Отца. Вы еще не можете всего понять. Но когда Отец пошлет вам Духа Святого во Имя Мое, тогда сможете понимать, а Он научит вас всему… Мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам, но не так, как дает мир… Я даю вам Духа мира, также, как дал вам Мою Плоть и Мою Кровь… Сатана и мир сейчас воинствуют, потому что это их время. Но пребудьте в мире… Не плачьте. Я иду к Тому, Кто больше Меня и любит Меня… Говорю вам это прежде, чем исполнится, чтобы когда будет, вы верили в Меня. Не пугайтесь… Столько еще надо вам сказать и столько еще осталось сделать. Доверяюсь Богу и доверяюсь вам, а Он закончит Мое дело. Знаю, что на все, что посеял в вас, прольется роса моей Крови, Которая все сделает так, что потом все это прорастет и возрастет….
- А почему, освобождая одержимых, Ты не освободил и этого? - спрашивает Иаков Алфеев.
- Ты спрашиваешь , потому что боишься за себя. Не бойся!
- А может это я? – я? – я?...- Замолчите, я не назову вам его имя.
- Но почему ты его не преодолел? Разве не мог?
- Мог! Но чтобы помешать сатане завладеть им, я должен был бы приговорить род человеческий… И кого бы Я тогда искупил?
- Скажи, Господи, скажи! – просит Петр, падая на колени, и тряся Иисуса, как безумный – это я? – это я?...
- Нет Симон Ионин, не ты.
- Но кто тогда?
- Это Иуда Искариот! Ты что, еще не понимаешь? Кричит Иуда, потеряв над собой контроль.
- Что ты мне сразу не сказал? – восклицает Петр.
- Хватит! Это сатана! Нет другого имени. Куда ты, Петр?
- Иду искать его – оставляет свой плащ. -
- Мне отвергнуть тебя?
- Нет, нет! О, мой Господь! – Петр, плача, падает к ногам Иисуса.
- Я заповедал вам не только любить друг друга, но и прощать. Вы поняли? Если в мире есть ненависть, то в вас должна быть только любовь. Говорю это всем, не только вам. Вы встретите столько предателей в своей жизни! Но вы не должны воздавать злом за зло. Первым предали Меня, но я не испытываю ненависти. Мир не может любить то, что не такое, как он. И он не будет вас любить. Если бы вы были его, он любил бы вас, но вы не от мира, потому что я взял вас из него, и потому он вас ненавидит. Если преследуют Меня, то будут преследовать и вас…. Если бы Я не пришел и не говорил, то не имели бы вины. А теперь у них нет оправдания в их грехе…
Никто из вас не спрашивает Меня: куда идешь? – но Я должен уйти для вашего блага, потому что тогда пошлю вам Утешителя. Больше не могу сказать, потому что не поймете… Сейчас даю вам Мой Мир. Вы будете стеснены, но веруйте! Я победил мир! Иисус встает, разводит руки и говорит: «Отче наш». Апостолы вытирают слезы. В конце поют гимн. Иисус благословил их и советует:
- Возьмите плащи и идем! Андрей, скажи хозяину дома, чтобы все здесь оставил, как есть. Потому что Я утром приду сюда. Накидывает плащ и идет, опираясь на Иоанна.
- Не попрощаешься с Матерью?
- Нет, я с Ней уже попрощался.
Симон зажег фонарь и освещает коридор. Они выходят на дорогу, снаружи тщательно запирают ворота и идут по дороге.
Гефсиманское борение и арест.
Вокруг тихо и темно. Луна начинает освещать дорогу, несмотря на это, факел, который несет Петр, очень нужен, так как он освещает лица, на которых видно состояние души.
Лицо Иисуса торжественно и спокойно. Старит его лишь некоторая усталость и появившиеся только что морщинки, которых прежде не было.
Иоанн идет рядом с Господом. Он выглядит как перепуганный ребенок, ищущий помощи вокруг… С другой стороны идет Симон, молчаливый, замкнутый в себе, как будто что-то обдумывающий. Держится спокойно и достойно. Остальные переживают и шепчутся между собой. У них разные идеи; хотят даже похитить и вывезти Иисуса в надежное место…
- Иисусе, спаси Себя! – умоляет Иоанн.
- Хорошо, Я спасусь.
- Правда? О, мой Боже, благодарю Тебя! Я скажу остальным. А куда мы отправимся?
- Я на смерть. А вы исполнять Божью волю.
- Но Ты сказал, что хочешь спастись!
- Мое спасение в исполнении повелений Отца. Я послушен Ему, поэтому Я спасаюсь. Ну, зачем ты плачешь? Мы ведь никогда не расстанемся.
Симон приближается к Иисусу и спрашивает: - Господи, Ты все знаешь; скажи мне, когда это должно произойти?
- Когда луна будет в зените неба.
Симон с болью прибавляет голос: - Значит, все напрасно! А у нас с Петром были такие планы! Но мы даже не предполагали, что это Иуда. Я понял это только во время Вечери. А Ты, Господи, неужели ничего об этом не знал?
- Всегда знал, еще до того, как он стал учеником. Поэтому и старался всячески отодвигать его от Себя. Он был предателем и Моим первым убийцей. Я только Иоанну сказал о нем в конце Вечери. Ты скоро увидишься с Гамалиелем?
- Да, а почему Ты спрашиваешь?
- Знаю, что сегодня вечером Гамалиил будет в Бетфаге. Когда дойдем до Гефсимании, пойди к Гамалиелю и скажи ему: «Сейчас ты получишь знак, которого ждешь двадцать один год». И ничего больше. И сразу возвращайся.
- О, мой дорогой Учитель! У Тебя даже нет утешения не знать поступки других людей!
- Хорошо сказано: «нет утешения не знать»! Потому что плохих дел больше, чем добрых. Но Я вижу и добрые дела, и они Меня радуют.
- Значит, ты знаешь, что…
- Симон, сейчас наступает время скорби. Чтобы все исполнилось, Отец по мере его приближения отбирает у Меня свет. Вот-вот Я буду окружен только тьмой и буду видеть одно лишь зло, то есть, человеческие грехи. Вы этого не можете понять. Это мучение, ОГРОМНОЕ МУЧЕНИЕ, сможет понять лишь тот, кто особо будет к этому призван. А человек – материалист по своей натуре, он будет плакать и переживать Мои раны и физические страдания Спасителя, но не постигнет Моей духовной муки, которая будет более ужасна…
Продолжай, Симон, и веди Меня тропами, которыми ведет тебя дружба со Мной, потому что сейчас Я - несчастный, теряющий зрение и видящий скорее галлюцинации, чем реальные вещи…
- Иоанн прижимается и спрашивает:
- Как это, Ты не видишь уже своего Иоанна?
- Вижу тебя. Но сатана подсовывает мне галлюцинации. Это картины кошмаров и страданий.
Сегодня вечером всех нас окружают эти адские видения. Они хотят посеять во мне страх, сопротивление, страдания. А вас хотят наполнить нерешительностью и тревогой. В некоторых они пытаются разбудить дурные инстинкты и трусость. А в тех, кто уже принадлежит сатане, возьмет верх необычайная перемена: зло, которое в них есть, превзойдет человеческие возможности и достигнет своего пика. Говори дальше, Симон.
- Со вторника мы старались узнать, предотвратить, найти помощь.
- И что же вы нашли?
- Почти ничего. Я даже поругался первый раз с Лазарем, потому что он показался мне безразличным… Ведь он мог бы что-то сделать, но уклонился от этого. Он сказал: «Я должен слушаться Учителя и быть на месте, хотя мне очень тяжело».
- Ну да, это правда. Я поручил ему это.
- Но он все-таки дал мне эти два меча, но какой от них толк против целой банды? Хуза говорит, что не слышал ни о каком заговоре, что каждый сейчас хочет праздновать и ни о чем другом не думает. Иоанна заперлась в своем дворце, а с ней Плантина, Анна и Ника, и обе римские дамы из двора Клавдии. Они молятся, учат детей молиться, плачут.
- А что говорит Манахен?
- Говорит, если что случится, пойдет за Тобой хоть на смерть.
- Как вы все самоуверенны! Что за гордыня! А Никодим и Иосиф, они что-нибудь знают?
- Не более меня. Иосиф обвинил их в нарушении Закона, и теперь они от него скрываются. Только Гамалиил и Никодим продолжают его держаться, но Синедрион и от них скрывается. Они устраивают свои незаконные собрания то здесь, то там, и в разное время.
- А что говорит Гамалиил?
Он говорит: «Я не знаю точно намерений Каиафы, но уже столько хороших людей пролило кровь на Сионе!» А когда мы подчеркнули, что Твоя природа Божественна, он упрямо повторил: «Поверю, если увижу знак!» Однако он обещал не голосовать против Тебя и удержать от этого других. Не верит, значит, не верит! Ты говоришь, это случится сегодня. А что будет с нами?
- Ты иди к Лазарю и возьми с собой учеников, сколько сможешь, и не только апостолов. Возьми даже сомневающихся. То же самое передай пастухам. Вифания должна стать для вас убежищем. Пусть все, кому страшно, спрячутся там и ждут…
- Но мы Тебя не бросим!
- Не разлучайтесь, потому что по отдельности вы будете ничто. А соединенные вместе, всегда будете чем-то. Обещай Мне это, Симон. Ты человек спокойный, выдержанный, умеешь
говорить, у тебя есть влияние даже на Петра. И ты за многое должен быть Мне благодарен – первый раз напоминаю тебе об этом. Смотри: мы у Кедрона, ты подошел ко Мне тогда прокаженный, а отошел очищенный. Воздай Мне сейчас за это, потому что теперь Я – прокаженный…
- Но, Господи, не говори так!
- Однако это так. Петр и Мои братья будут убиты горем. Петр будет чувствовать себя виноватым. А братья… они не осмелятся смотреть на свою и Мою Матерь… Поручаю их тебе…
- А что будет со мной, Господи. Ты обо мне не думаешь?
- Парнишка дорогой, ты посвящен любви. И она поведет тебя как мать. Я о тебе спокоен, твое «завтра» Меня не беспокоит. Симон, ты все понял? Ты обещаешь Мне? Прежде, чем придут остальные, благодарю и благословляю тебя!
Подошли остальные, и Иисус сказал:
- Сейчас я пойду молиться на холм и беру с собой Петра, Иоанна и Иакова. Вы же останьтесь здесь. Если что случится, зовите, не бойтесь! Даже волос не упадет с вашей головы. Молитесь обо Мне. Страдание будет недолгим, а потом радость будет полной. Благодарю вас за все, друзья! Бог вас не оставит…
Иисус пошел вперед, и луна освещала его высокую фигуру, делая ее еще выше и освещая Его красное одеяние и золотые волосы. Они дошли до окруженной оливами поляны, и Иисус сказал:
- Останьтесь здесь, а Я буду молиться там один. Но не спите, вы можете Мне понадобиться. Прошу вас: молитесь, Мне очень нужна ваша помощь.
Иисус выглядит очень удрученным, заплаканным. Голос у Него усталый, утомленный. Он такой грустный, грустный, грустный…. Петр обещает:
- Не волнуйся, Учитель. Мы будем бодрствовать и молиться. Прибежим по первому зову.
Иисус отходит, а они сгребают листья и сухие ветки, чтобы разжечь огонь и возле него бодрствовать. Луна освещает идущего Иисуса, и мне хорошо видно, огромную боль на Его Лице. Он идет, опустив голову, но часто поднимает ее, тяжело вздыхая, и смотрит вокруг. Он подошел к высокому скальному уступу, который заслоняет Его полностью, и остановился у большого валуна.
Он погрузился в долгую горячую молитву, с распростертыми руками. Видно было, что Он полностью обращен к Отцу. Я слышу только отдельные фразы:
- Я –Сын Твой… Да, все, но помогай Мне… Время приблизилось, уже настало. Все, что Ты хочешь… Только сжалься над ними…… Прошу Тебя: спаси их от мира, от тела и от сатаны. Снова прошу Тебя, Отче, не ради Себя… Прошу ради человека, Тобой сотворенного, и который утопил в болоте даже свою душу. Я залью это болото Своей Кровью, чтобы оно очистилось… В городе сейчас тихо, а завтра здесь будет ад!...Иисус поворачивается, прислоняется к скале, скрещивает руки на груди, смотрит на Иерусалим, еще более грустнеет, и шепчет:
- Он кажется белым, а сам весь в грехе… А Я стольких здесь исцелил! Где же те, кто так охотно слушал Мою науку?
Он опускает голову, и Его слезы падают на землю. Потом Он выпрямляется, поднимает руки над головой и так стоит минуту. Затем направляется в сторону учеников, сидящих у костра, и видит, что они спят. Петр оперся спиной о ствол дерева, руки положил перед собой и клюет носом, борясь с глубоким сном. Иоанн с Иаковом устроились на большом выступающем корне, подстелив сложенные плащи, чтобы было не так твердо, но им еще более неудобно, чем Петру, но это не мешает им, однако, поддаться сну. Иаков положил голову на плечо Иоанна, а тот оперся на брата; выглядят так, как будто их нянька уложила.
- Спите! Не могли бодрствовать со Мною один час? А Мне так нужна сейчас ваша помощь и молитва…
Они тотчас просыпаются, протирают глаза, бормочут какие-то оправдания: «Это вино… эта еда… Но это пройдет, и теперь мы будем молиться вслух и тогда уж не заснем».
- Хорошо. Молитесь и бодрствуйте, потому что это вам нужно.
- Да, Учитель, да…
Иисус возвращается на Свое место, а луна освещает Его так ярко, что красное облачение становится как бы серебристым; Лицо его выглядит болезненным и постаревшим. Рот Спасителя выдает усталость. Он возвращается к камню медленно, весь сгорбившись. Опускается перед ним на колени, складывает руки, опирается о него головой и молится. В углублении этой скалы растет кустик с мелкими листочками и маленькими белыми цветочками, похожими на мелкие снежинки. Через мгновение Иисус почувствовал их нежное касание и посмотрел на них. - Вы чисты, - произнес он, вы Меня утешаете! О, Мама Моя! У Тебя в гроте тоже были такие цветы, и Ты любила их!
Тут Он разразился плачем и присел было на пятки. Снова начал молиться. Но, похоже, размышления Его были слишком мучительны, потому что Он поднялся, сделал несколько шагов туда и обратно, что-то говоря, а что - я не расслышала…
Он поднимает Лицо вверх, опускает Его, быстрыми движениями рук протирает глаза, снова вытирает щеки, смахивает волосы с лица, как кто-то, находящийся в глубокой скорби. Это невозможно рассказывать, невозможно описать, это надо видеть, чтобы проникнуться Его скорбью. Он поворачивается к Иерусалиму. Воздевает руки к Небу, как бы моля о помощи. Снимает плащ, как будто Ему жарко, смотрит на Небо, но что Он там видит? Он чувствует только Страдание, и все умножает его, даже плащ, сотканный Марией. Он поцеловал его со словами:
- Прости Меня, Мама, прости!
Снова одевает плащ. Хочет молиться, чтобы победить страдание. Но с вместе с молитвой возвращается воспоминание, опасения, сомнения, скорби… возникает целый сонм имен… городов… людей… событий… Он не успевает, потому что все происходит быстро. Вся Его Евангельская жизнь проходит перед ним… Перед ним предатель Иуда. Страдание столь велико, что Он зовет Иоанна и Петра. Он говорит:
- Они сейчас наверняка придут ко Мне, они такие верные!...Но никто не приходит. Он снова зовет. Похоже, Его устрашают эти видения. Он срывается с места, быстро бежит туда, где эти трое. Но находит их спящими еще более крепко, перед догорающими ветками.
Петр, Я звал тебя трижды! Что вы делает! Все еще спите! Не видите, что Я страдаю? Молитесь!!! Не уступайте плоти ни в чем! Помогите Мне…
Но их сейчас так трудно разбудить. Они что-то бормочут, заспаны. Наконец они садятся, встают…
- Никогда со мной такого не было – бормочет Петр. - Должно быть вино было очень крепким… Ты звал нас? Янек, собирай ветки, надо разжечь огонь, мы уже встали…
Иаков с Иоанном раздувают огонь, сильный, осветивший измученное лицо Иисуса. Оно так печально, что на Него нельзя смотреть без слез. Лицо смертельно уставшего Человека. Иисус говорит
- Друзья Мои! Друзья, душа Моя тоскует смертельно!...Даже если бы он не сказал этого, Его вид свидетельствует о смертельной муке. Каждое Его слово было плачем… Но эти трое были сильно заспаны, и глаза у них сами закрывались… Иисус смотрел на них и уже ничего не говорил. Он тряхнул головой, вздохнул и вернулся на Свое место. Снова молился, держа руки, как распятый. Потом стал на колени и склонил Лицо к цветам. Молчал… Потом стал громко стенать и рыдать, склоняясь до земли. Со все большим отчаянием призывал Отца.
- О, - взывал Он, - эта чаша слишком горька! Я больше не могу! Не могу! Это выше Моих сил! Я все могу, только не это… Отец, отведи это от Твоего Сына! Милосердия! Чем Я заслужил это?..
Через минуту Он воскликнул:
- О Отец Мой, не слушай Меня, если Я прошу что-то против Твоей Воли. Не смотри на то, что Я Твой Сын, потому что Я всего лишь Твой Слуга. Не Моя, а Твоя Воля да будет!
Так было какое-то время. Внезапно Он вскрикнул и поднял изменившееся лицо. Всего одна минута и Он пал Лицом на землю и так остался. Он был похож на истрепанный ошметок человека, на которого навалились все грехи мира, на которого обрушилась вся Справедливость Отца, вместе с тьмой, пеплом, желчью, и с самым страшным, страшным, наистрашнейшим: быть оставленным Богом, тогда, когда сатана терзает нас… Это удушье, похороны заживо в темнице мира, где уже нет связи с Богом, а только тюрьма, кляп во рту, и собственная каменная молитва падает на нас, как острые иглы и испепеляющий огонь. Мы стучим в запертое Небо, до которого не доходит ни голос, ни образ нашего страдания. Чувствуешь себя сиротой, оставленным Богом. … Это безумие, мучение, и страх ошибки… Это осознание того, что Бог тебя бросил, и ты погиб… Это ад...!
Между мучительными вздохами и хрипами умирающего Иисус восклицает:
- Нет! Нет! Прочь!.. Воля Отца, только она, она одна… Твоя воля, Отче! Твоя, а не Моя… Напрасно!... У Меня только один Господь! Бог Святейший. Один закон - послушание. Одна любовь – Искупление… У Меня уже нет Матери. Нет жизни. Нет Божественности. Нет миссии. Ты напрасно Меня искушаешь, дьявол – матерью, жизнью, божественностью, миссией. Моя Мать – это человечество, Я отдаю жизнь за него. Жизнь Мою отдаю Всевышнему Господу всего живущего. Мою миссию венчает смерть. Самое большое, что у Меня есть – исполнение Воли Бога… Прочь от Меня, сатана!... Третий раз тебе говорю это! Отче, если можно, да минует меня чаша сия. Но не Моя воля, а Твоя пусть свершится! Прочь, сатана! Я ПРИНАДЛЕЖУ БОГУ.
Потом Он уже ничего не говорит, только вздыхает:
- Боже! Боже! Боже!
С каждым ударом Сердца Он взывал к Богу, и казалось, что с каждым ударом сердца истекает кровь. Одежда, покрывающая Его спину, пропиталась ею и потемнела, несмотря на яркий свет луны, который все сглаживал.
Над головой Иисуса появился сгусток света, зависший примерно в метре над Ним, но такой яркий, что Он, продолжая лежать крестом, заметил его сквозь пучки своих, уже целиком промокших от крови, волос и сквозь кровавую пелену в глазах. Он поднял голову… Луна осветила этот несчастный облик, и ангельский свет засиял еще ярче… Эта кровь текущая из тела, свидетельствовала о страшной мучительной агонии. Волосы, брови, усы, борода – все было в крови. Кровь текла из головы, из шеи, из рук Иисуса, а когда Иисус протянул руки к ангельскому свету, и широкие рукава сползли до локтей, стало видно, что кровь сочится по всей длине рук. Текущие слезы промыли две светлые полосы на кровавой маске, в какую превратилось Его лицо. Иисус снял плащ и вытер им руки, лицо, шею, плечи. Но кровавый пот не иссяк. Много раз Он прижимал ткань к лицу, и каждый раз возникали на ней темные влажные пятна. Трава под Ним была красной от крови.
Казалось, что Он вот-вот потеряет сознание. Развязал одежду у шеи, как будто задыхается… Поднимает руку к сердцу, потом к голове, открывает рот и шатается. Он дотащился до скалы и присел, опираясь на нее спиной. Роняет руки, опускается на грудь… Он уже не шевелится, как будто умер….
Ангельский свет постепенно слабеет и как бы растворяется в блеске луны. Иисус открывает глаза и с трудом поднимает голову. Оглядывается. Он один. Но выглядит уже лучше. Поднимает лежащий на траве плащ, снова вытирает Лицо, руки, шею, бороду, волосы. Он срывает широкий лист, наполненный росой, и очищает лицо и руки, а потом и голову. Он повторяет это, несколько раз срывая новые листья, пока не устранил следы этого страшного пота. Только одежда, особенно на плечах и на краях рукавов, у пояса и возле колен, вся испачкана. Иисус смотрит и качает головой. Он осматривает плащ, сильно испачканный кровью, складывает его и оставляет на камне.
С усилием встает на колени и с минуту молится. Он поднимается, опираясь на скалу и немного пошатываясь, и идет к ученикам. Он очень бледен, но спокоен и, несмотря на все пережитое, полон Божественной красоты.
Все три ученика сладко спят у погасшего костра, завернувшись в плащи. Они дышат глубоко и похрапывают. Иисус зовет их. Напрасно. Тогда Он наклоняется и сильно встряхивает Петра.
- Что? Кто меня хватает? – вскрикивает он, высунувшись из темно-коричневого плаща.
- Никто не хватает, только Я тебя зову.
- А что, уже утро?
- Нет, но уже надо вставать.
Петр выглядит смущенным, а Иисус трясет Иоанна, который издает испуганный крик, увидев над собой мраморно-бледное лицо. Он трогает Иакова, и тот вскрикивает:
- Что, уже взяли Учителя?
- Еще нет, Иаков, - отвечает Иисус. – Но все вставайте и пойдем, потому что предатель близко.
Полусонные, они встают и озираются вокруг. Оливы, луна, ветерок, тишина… ничего больше. Молча идут за Иисусом. Восемь оставленных учеников тоже спят у потухшего костра.
- Вставайте, - зовет Иисус. – Сатана приближается, покажите ему, что сыны Божьи не спят!
- Да, Учитель! - А где он, Учитель?
- Иисус, а я… - Что случилось?
Они накидывают плащи, не переставая кричать и задавать вопросы. Едва успели привести себя в порядок, как с множеством факелов появляется банда, ведомая Иудой. Это толпа бандитов, переодетых в солдат, разбойники, ведомые демонами. Среди них есть и служители Храма.
Апостолы сбились в кучку в углу сада. Петр во главе, а Иисус остался там, где стоял.
Иуда подходит к Нему, выдержав строгий взгляд Господа и не отступив перед Ним. Подходит к Нему с ухмылкой гиены и целует в правую щеку.
- Друг, для чего ты пришел? Поцелуем выдаешь Меня?
Иуда на мгновение опускает голову, но снова поднимает ее…
Ни страшный упрек, ни призыв к сокрушению ему не доступны. Тогда этот сброд с криком бросается вперед с веревками и палками, чтобы схватить апостолов и Христа.
- Кого ищете? – величественно спрашивает Иисус.
- Иисуса Назарея.
- Это Я! – раздается громкий голос.
Перед всем миром, преступным и невинным, перед природой и звездами Иисус дает это открытое искреннее и полное свидетельство, как бы радуясь, что может его дать. Они все падают на землю, как пучок развязавшихся прутьев. Остались стоять только Иуда, Иисус и апостолы, которые видя попадавших вояк ободряются. Они подходят ближе к Иисусу, выразительно угрожая Иуде, так, что тот едва успевает увернуться от меча Симона, а камни и палки, брошенные другими апостолами, заставляют его бежать за Кедрон и скрыться в темноте какой-то улочки
- Встаньте, Еще раз спрашиваю, кого ищете?
- Иисуса из Назарета.
- Я уже сказал вам, что это Я! Поэтому оставьте всех остальных в покое. Я иду. Отложите мечи и колья, Я не разбойник. Всегда был среди вас, почему же тогда вы не взяли Меня? Но теперь ваше время и время сатаны…
Тем временем Петр бросился на человека, который готовил веревки, чтобы связать Иисуса, и, неловко ткнув мечом, отсек ему ухо, которое повисло, сильно кровоточа. Поднялся страшный шум и ругань.
- Оставьте оружие. Приказываю вам! Если бы Я хотел, Меня бы защитили сонмы ангелов. А ты - будь исцелен! – Он приложил ухо к ране, сразу исцеляя его.
Апостолы что-то кричали… Мне неловко, но так было… Один говорил одно, другой - другое. Один кричал:
- Нас предали! Другой:
- Кто бы мог подумать!
А третий убежал, крича от страха… И Иисус остался один. Он и стражники… Так начался Его Крестный Путь…
СУДЫ НАД СПАСИТЕЛЕМ
У Анны
Начался мучительный путь по каменистой тропе к Кедрону. А оттуда другой тропой к городу. И тут же началось злобное и жестокое обращение с Пленником.
Иисусу связали руки, и привязали их к Телу Его, по поясу, как будто Он опасный безумец. Концы веревок были держали одержимые, полные ненависти люди, которые тянули Его то туда, то сюда, подобно тряпью, брошенному на растерзание стае щенков. Собак можно было бы оправдать. Но это были люди, хотя от человечности у них остался только вид людей. Для того, чтобы причинить как можно больше боли, они придумали связать Бога двумя разными веревками. Одна связывала только кисти рук, раня их и делая порезы своей жесткостью. Другая - по талии – прижимала локти к туловищу, терзая желудок и почки, на которые давил огромный узел.
То и дело тот, кто держал концы веревок, хлестал ими, крича: Тпруу… Вперед!… Рррысью!… присоединяя к этому пинки ногой, сзади, под колени Мученика. От этого Он шатался, и не падал только потому, что Его удерживали веревки. Но нельзя было избежать падений, когда связавший руки дергал Его вправо, а державший веревку, завязанную по талии, тянул Его влево. От этого Иисус ударялся о стены и пни. В конце концов Он рухнул, ударившись о парапет мостика на Кедроне, когда Его особенно сильно толкнули. На израненных губах выступила кровь. Иисус поднял связанные руки, чтобы отереть кровь, стекающую на бороду, как беззащитный агнец, Он был безгласен.
Тем временем подходили люди, они начали собирать камешки и камни у ручья и снизу бросать их в такую удобную мишень. По узкому мостику идти было нелегко, и люди мешали друг другу, протискиваясь там. Камни били Иисуса по голове, спине, но они доставались не только Иисусу, но и Его конвоирам, которые в ответ бросали те самые камни и палки. И все это, чтобы снова и снова бить Господа по голове и шее. Мостик закончился быстро, и теперь на узкой улочке было темно, потому что свет луны не проникал туда, а большинство факелов уже погасло. Но ненависть освещала несчастного Мученика, а Его высокий рост тому способствовал: ведь Он был выше всех. Поэтому было легко Его бить и хватать за волосы, заставляя резко откидывать голову назад, и выливать Ему на лицо мешанину нечистот, попадавших Ему в рот и заливавших глаза, вызывая тошноту и боль.
Достигли предместья Офель, где Господь совершил множество добрых дел. Крики толпы будят спящих, но если женщины, потрясенные, убегают с криками ужаса - мужчины, те, кто был исцелен и получил помощь, либо равнодушно отворачиваются, либо поддаются ненависти, издеваясь, угрожая, и даже присоединяясь к толпе нападающих. Дьявол действует по полной ….
Когда все подошли к стенам города, ворота были уже открыты и вооруженные солдаты всматриваются, откуда этот шум, готовые, при необходимости, действовать. Там также находятся Иоанн и Петр. Видимо, они опередили толпу и теперь стоят под самой стеной, но закрыли головы плащами. Когда Иисус проходит мимо, Иоанн открывает свое бледное испуганное лицо, это видно в свете луны. Петр не решается открыться, однако выступает вперед… Иисус смотрит на них с улыбкой и бесконечной добротой. Петр возвращается в свое укрытие сгорбившийся и постаревший. Иоанн мужественно остается на своем месте, а когда орущая толпа их минует, он подходит к Петру, берет его за локоть и ведет в город.
(Валторта) Я слышу крики римских солдат: удивленные, издевательские, либо болезненные. Кто-то проклинает, потому что, ему помешали спать, иной высмеивает евреев склонных к скандалам…, кто-то сочувствует Пленнику, который всегда был так добр. А еще кто-то воскликнул:
- Лучше бы я сам умер, чем видеть Его в таких руках. Он великий! Есть только две ценности: Иисус и Рим!
- Во имя Юпитера! – восклицает старший рангом. – Мне не нужны проблемы. Пойду к командиру, пусть сам всем этим займется. Не хочу, чтобы меня отправили воевать с германцами. Евреи воняют, они хитрые и вероломные, но тут хотя бы есть уверенность, что будешь жив. Скорей бы уж кончилась эта служба, у меня невеста в Помпее! – и т.д.
Иисуса ведут к Анне, который не живет на территории храма. Открывают какую-то высокую калитку в стене и пропускают всех через нее, а потом через другие входы, которые после толпы запирают. Проходят через широкую усадьбу, потом еще вход, и новая усадьба, волокут Иисуса по трем ступенькам и, наконец, входят в богатый зал, где уже ждет первосвященник.
- Бог с тобой, Анна! – приветствует его главарь банды. – Отдаю Его тебе, чтобы Израиль не был виновен.
- Да благословит тебя Господь за твою верность и мужество. А Ты кто?
- Я Иисус из Назарета, Учитель и Христос. Ты ведь знаешь Меня, я не прятался в темноте.
- В темноте – нет. Но учил темной науке. Храм имеет право и обязанность опекать души сыновей Авраама.
- Что Я сделал? Почему ты Меня спрашиваешь? Весь Израиль может засвидетельствовать. От Иерусалима до самой маленькой деревушки даже камни могут рассказать, что Я сделал. Вернул зрение слепым, открыл уши глухим. Хромые и парализованные стали ходить. Очищал прокаженных, особенно от их грехов. Воскрешал умерших, не только тела, но и души. Помогал бедным, а Сам был нищим, хотя золото проходило через Мои руки. Я отер слез больше, чем вы все, богачи. И Я дал богатство, которому нет названия: познание Закона и Бога… Все это сделал Я.
- Знаешь ли Ты, что обвиняешь Сам Себя? Ты говоришь о проказе, которая не отмечена у Моисея (о грехе), а значит, оскорбляешь его и его Закон…
- Говорю лишь, что грех страшнее телесной проказы, это проказа души.
- Ты смеешь утверждать, что можешь отпускать грехи! И как Ты это делаешь?
Если люди верят, что с помощью воды и козла отпущения вина изглаживается, то, что может сделать Мой плач, Моя Кровь и Моя воля?
- Но ты ведь жив. Где же тогда Твоя Кровь?
- Пока жив. Но Я умру, потому что так написано в Небе, написано на земле, в Книге Пророков, и написано в сердцах. В твоем сердце, в сердцах Каиафы и Синедриона, потому что эти сердца не умеют и не хотят простить Мне Моей доброты. Но Я прощаю, омывая Своей Кровью.
- Ты говоришь, что мы жадны и не знаем заповеди любви.
- А разве это не так? Почему вы убиваете Меня? Потому что боитесь, что Я вас раскрою. О, не бойтесь! Мое Царство не в этом мире. Я оставляю вам вашу власть. Предвечный знает, когда надо будет сказать «хватит». И тогда падете, пораженные молнией. Дорас умер от гнева, а не от молнии. Бог ждал его с молнией по ту сторону.
- Ты смеешь так говорить мне, его родственнику?
- Я - Истина, а истина не унижается.
- Ты горд и безумен.
- Нет, Я всего лишь искренен. Ты ставишь Мне в вину, что оскорбляю тебя. Но ведь вы все ненавидите друг друга. Сейчас вас объединила только ненависть ко Мне. Но завтра, когда убьете Меня, вы еще больше возненавидите друг друга. Я учил любви. Учил милосердию. Так в чем Меня обвиняешь?
- В том, что учил новому учению.
- О, священник! В Израиле полно новых учений: у ессеев свое, у саддукеев – свое, у фарисеев – свое. У каждого своя тайна… Для одних это удовлетворение эмоций, для других – золото, для третьих – власть. У каждого свой божок. Но не у Меня. Я держусь попранного Закона Моего Отца, Предвечного Бога, и, надрывая легкие, Я провозглашал 10 заповедей, напоминая их людям.
- Чудовищно! Святотатство! Ты говоришь это мне, священнику? Разве у Израиля нет Храма? Или нас угнетает Вавилон? Отвечай!
- Вы именно такие, и даже более того. Да, здесь есть Храм, но только как здание. Бога в нем нет. Он ушел оттуда перед осквернением Своего Дома. Зачем ты задаешь Мне столько вопросов, если вы уже приговорили Меня к смерти?
- Мы не убийцы. Мы имеем право убить только, если вина доказана. Но я хочу Тебя спасти. Только скажи, и я освобожу Тебя. Где Твои ученики? Если выдашь их мне, будешь свободен. Назови мне имена их всех, и прежде всего, тех, тайных, неизвестных. Скажи: Никодим Твой? А Иосиф? А Гамалиил? А Елиазар? А… Говори, говори. Ведь знаешь: могу тебя убить и могу спасти. Я могуществен
- Ты – грязь. И шпионство оставляю для грязи. А Я – Свет. (Один из палачей ударил Спасителя кулаком.) Я –Свет, а Свет – это Истина. Я открыто говорил миру, проповедовал в синагогах и в храме, где собираются иудеи. Скрытно Я не говорил ничего. Повторяю, зачем Меня спрашиваешь? Спрашивай тех, кто Меня слушал. Они все знают.
Другой изверг отвешивает пощечину, заорав:
- Так Ты отвечаешь первосвященнику?
- Я говорю Анне. А первосвященник – Каиафа… Я говорю с уважением к его возрасту. За что ты Меня бьешь?
Анна говорит:
- Пойду к Каиафе. Держите Его здесь, пока не будет нового приказа. Но пусть ни с кем не разговаривает…. – И вышел.
Иисус не сказал ничего, даже Иоанну, который решился стать в дверях, не обращая внимания на охранников. Но Господь без слов что-то ему повелел, потому что Иоанн вышел и больше там не появлялся. Иисус остался один среди извергов. Его хлестали веревкой, плевали, издевались, пинали, дергали за волосы, пока не пришел слуга с распоряжением привести Его в дом Каиафы.
II. У Каиафы.
Тогда связанного и униженного Господа вывели и повели через портик и двор, где большая толпа грелась у костра, потому что ночь была холодная и дул ветер. Там находились также Петр с Иоанном, смешавшиеся с этой враждебной толпой. Проходя мимо, Иисус посмотрел на них с легкой улыбкой на распухших от ударов губах.
Долгий путь по портикам и коридорам, усадьбам и галереям… Какие же жилища были у этих служителей Храма! Но за ограду дома первосвященника люди уже не вошли. Пришлось им остаться возле костра у Анны. Поэтому Иисус оказался один среди стражников и священников. Он вошел в просторный зал, где вдоль трех стен стояло множество скамей, а посредине на возвышении располагалось три сидения.
Когда Иисус входил в зал, появился равви Гамалиил. Стражники толкнули узника, чтобы уступил дорогу гостю. Гамалиил шел, прямой как монумент. Проходя мимо Иисуса, он замедлил шаг и, едва шевеля губами, не обращая ни на кого внимания, спросил: - Кто Ты? Скажи мне.
А Иисус прошептал в ответ: - Читай пророков и найдешь ответ. Первый знак у них. А второй скоро будет.
Гамалиил завернулся в плащ и прошел. За ним вошел Иисус. Гамалиил сел на скамью, а Иисуса вытолкнули на середину зала и поставили перед Каиафой. Это была личность поистине отталкивающая. Все ждали, когда войдут все члены Синедриона. Несколько мест еще пустовали.
- А где Елиазар? Где Иоанн? – спрашивает Каиафа.
- Они отказались прийти, – с поклоном ответил писарь. – Я записал.
- Все записывай! Они за это ответят! Что могут сказать об этом человеке члены Совета?
- Прошу слова! В моем доме Он нарушил субботу!
- Обвиняемый, это правда? Иисус молчит.
- Я видел, как Он общался с отъявленными грешниками. Выдавая Себя за пророка, Он устроил в своем укрытия притон греха и принимал даже язычниц. Со мной тогда были Садок, Калашебона. Подтвердите, что я говорю правду?
- Правда! Правда!
- Что Ты на это скажешь? Иисус молчит.
- Он использовал любую возможность, чтобы высмеять нас. Добился того, что люди нас больше не любят.
- Слышишь? Ты оскорблял нас! Иисус молчит.
- Он находится под воздействием сатаны. Он родом из Египта и занимается черной магией.
- Это серьезное обвинение. Что Ты на это скажешь?
Иисус молчит.
- Твоя деятельность была незаконной, Сам знаешь. Ты заслуживаешь смерти. Говори! Иисус молчит.
- Незаконно это наше собрание. Пошли, Симон, уходим! – громко обращается Гамалиил к своему сыну.
- Что ты, равви, успокойся!
- Я уважаю закон, а вы поступаете против него. И я вас обвиняю в этом публично.
- И Гамалиил выходит несгибаемый, как памятник, со своим сыном, которому около 35 лет.
От этого возникает небольшое замешательство, чем воспользовались Никодим и Иосиф.
- Гамалиил прав, - говорит Никодим. - Время и место этого собрания выбраны незаконно, а обвинения не обоснованы. Его нельзя обвинять ни в каком нарушении Закона. Я знаю Его и могу присягнуть, что Он всегда чтил Закон.
- И я тоже, - говорит Иосиф. – И в знак несогласия с вашим отношением к Нему, я покрываю голову плащом и ухожу.
Но Каиафа кричит:
- Что вы говорите! Вот свидетели присягают, выслушайте их!
Входят два преступных типа. Бегающие глаза, ужасное выражение на лице, жуликоватое поведение.
- Говорите.
- Незаконно давать показания вместе! – восклицает Иосиф.
- Я первосвященник и я приказываю. Молчать!
Иосиф ударил кулаком по столу и кричит:
- Пусть на тебя падет огонь с Неба! С этой минуты знай, что Иосиф старший – ваш враг и друг Христа! Я сейчас иду к претору предупредить его, что вы убиваете без разрешения Рима - и выходит, резко отталкивая молодого писаря, который пытался его задержать.
Никодим более спокоен, уходит, ничего не говоря. Выходя, минует Иисуса и бросает на Него взгляд…
Снова шум. Все боятся Рима, а вину снова сваливают на Иисуса.
- Все из-за Тебя! Ты, портишь даже самых лучших! Портишь всех!
Иисус молчит.
- Пусть говорят свидетели! – кричит Каиафа.
- Он, он использовал э… э… Мы забыли, как это называется…
- Может быть, тетраграмму?
- О, ее, ее! Да, да! Он вызывал умерших. Учил нарушать субботу и осквернять алтарь. Клянемся! Говорил, что хочет разрушить Храм, чтобы при помощи бесов восстановить его за три дня.
Каиафа спустился со своего возвышения и подошел к Иисусу. Маленький, жирный, мерзкий, выглядел, как большая жаба в сравнении с цветком. Потому что Иисус, хотя и был весь изранен, покрыт грязью, с растрепанными волосами, посиневший, Он все равно был прекрасен и полон достоинства.
- Не отвечаешь на столько обвинений? Возмутительно! Говори. Объясни все это!
Иисус молчит.
- Тогда скажи мне как первосвященнику, заклинаю Тебя во Имя Бога живого! Скажи, Ты – Христос, Сын Божий?
- Ты говоришь. Это Я. И увидите Сына Человеческого, восседающего одесную Отца Всемогущего, когда приду на облаках с Неба. Впрочем, зачем ты Меня спрашиваешь? Три года я говорил публично. Ничего не говорил тайно. Спрашивай тех, кто Меня слушал. Они тебе скажут, что Я говорил и что делал.
Один из конвоиров, державших Его, ударил Господа по губам так, что снова потекла кровь и закричал: Как Ты, сатана, отвечаешь Первосвященнику? А тихий Иисус ответил как и раньше:
- Что ты Меня бьешь, если Я говорю правду? Повторяю, Я – Христос, Сын Божий. Я не могу отрицать, что Я являюсь Высшим Предвечным Священником. Только у Меня у истинный рационал (нагрудник, носимый еврейским Первосвященником, украшенный 12-ю драгоценными камнями и именами 12-ти колен Израиля) с надписью «Учение и Истина». И Я буду верен этому до смерти, позорной в глазах мира, но святой в глазах Бога, пока не наступит благословенное Воскресение. Я помазан как Первосвященник и Царь. Сейчас Я беру Свой скипетр, которым как лопатой, очищу гумно. Этот храм будет разрушен и восстанет новый и святой. Потому что этот испорчен, и Бог оставляет его на произвол судьбы.
- Богохульство! – визжат все.
- В три дня Ты отстроишь, одержимый безумец?
- Не этот храм, а Мой восстанет заново. Храм Бога Истинного, Живого, Святого… трижды святого!..
- Будь ты проклят! – возобновляются крики.
Каиафа повышает свой петушиный голос и театральным жестом рвет на себе льняную одежду со словами:
- Какие еще нужны свидетельства?! Он богохульствует! Что будем с Ним делать?
Все единодушно отзываются:
- Он должен умереть!
С выражением презрения и возмущения люди выходят из зала, оставляя Иисуса на волю палачей и толпы, лжесвидетелей, которые всячески терзали Иисуса: били по щекам, избивали кулаками, оплевывали, завязали глаза грязной тряпкой, таскали за волосы. Его руки связали и таскали Его туда и сюда, так что Он ударялся о столы, лавки, стены. И спрашивали Его:
- Угадай, кто Тебя ударил?
Многократно подставляли Ему подножки, чтобы Он падал, и хохотали при этом до упаду, глядя как Он со связанными руками пытается встать. Прошло около двух часов и, наконец, уставшим палачам захотелось отдохнуть. Через множество двориков Иисуса отвели в какую-то каморку.
Иисус проходил мимо Петра, который грелся у костра. Он взглянул на него, но тот отвел взгляд. Иоанна там не было, вероятно он пошел с Никодимом.
Начинался пасмурный зеленоватый рассвет. Был отдан приказ отвести привести Узника в зал, где на этот раз было законное собрание. В эту минуту Петр отрекся в третий раз, сказав, что не знает проходящего мимо Христа. В зеленоватом освещении раннего утра, синяки на бледном лице Господа выглядели еще больше, а глаза страдающего за весь мир Иисуса, были еще более впалыми и остекленевшими.
И именно в этот момент петух наполнил воздух своим призывным пением. При виде Иисуса все замолчали, только слышно было осипший голос Петра:
- Клянусь, что не знаю Его!
И в ответ на этот решительный ответ, как раскатистый вызывающий смех, вновь раздалось пение петуха. Петр вскочил, чтобы убежать прочь, и оказался прямо напротив Иисуса, который взглянул на него с такой безмерной жалостью и болью, что при виде этого у меня сжалось сердце. Петр зарыдал и кинулся прочь, шатаясь, словно пьяный. Он убежал вслед за выходящими слугами и скрылся во мраке улицы.
Господа привели Иисуса в зал и повторно задали Ему провокационный вопрос: «Во Имя Бога Истинного скажи нам, Ты – Христос?» А когда Он подтвердил это, Его снова приговаривают к смерти и приказывают отвести к Пилату.
Иисус выходит со всех сторон окруженный всеми Своими врагами, нет только Анании и Каиафы. Он проходит через все дворы храма, где Он столько раз проповедовал и исцелял. Выходит на улицы города, Его скорее волокут, чем ведут в розовом свете утренней зари.
У Пилата.
Думаю, что только ради того, чтобы мучить Его как можно больше, Иисуса повели по более длинной дороге через рынки, мимо магазинов гостиниц, переполненных людьми, приехавшими на праздник. Поэтому они стали бросать в Него звериный помет и валяющиеся испорченные овощи, лицо Иисуса становится все более изуродованным и покрытым разными мерзостями, которые в Него швыряли. Волосы Иисуса пропитавшиеся кровавым потом, потемнели и растрепались. Растрепанные и покрытые соломой и нечистотами, они спадают Ему на глаза.
Люди, пришедшие на рынок что-то купить или продать, побросали все, чтобы из любопытства следовать за Осужденным. Слуги толпами выскакивают из постоялых дворов, не обращая внимания на возмущение хозяев. Хозяева не интересуются шумом, но недовольны, что им не помогают в работе.
Орущая толпа все увеличивается и кажется, что какая-то неизвестная эпидемия изменила души и натуру этих людей. Души становились убийцами, а лица стали маской дикости, зеленых от ненависти и красных от гнева. Руками они размахивали, а устами выли как волки, глаза стали злыми, покрасневшими и косящими, как у безумных. Только Иисус был все тот же, хотя и был покрыт нечистотами, брошенными в Него, и изуродован синяками и отеками.
На повороте дороги, где процессия должна была идти медленнее, воздух прошил крик: - Иисус!
Это был пастух Элия, который пробивал себе дорогу, размахивая огромной веткой. Старый, могучий, грозный и сильный, он сумел добраться до самого Учителя. Но толпа, ошарашенная непредвиденной трудностью, снова уплотнилась вокруг Иисуса и отшвырнула того, кто хотел пробиться.
- Учитель! – крикнул пастух.
- Иди… Матерь… Благословляю тебя!
Шествие двигалось дальше. Как вода, после встречи с препятствием разливается еще шире, так и толпа, шумя еще громче, заполнила широкую улицу между двумя холмами, в конце которой возвышаются прекрасные дворцы знатных господ.
Снова вижу Храм на вершине холма. Мне стало ясно, что этот лишний круг по городу, которым вели Иисуса, был проделан с целью увеличить число Его преследователей и выставить Его перед всем Иерусалимом, чтобы каждый мог унизить Его. Путь этот закончился там же, где и начался.
Но вот из одного дворца галопом выезжает рыцарь. В пурпурном облачении, верхом на белом арабском коне, с красивой осанкой, с грозно поднятым обнаженным мечом, он похож на архангела. Он летит галопом и когда скакун прокладывал себе дорогу сквозь толпу, пурпурная, украшенная золотом, завеса на лице всадника откинулась, и я узнала Манахена.
- Убирайтесь! – кричит он. – Как вы смеете нарушать покой Тетрарха! Разумеется это был способ пробраться к Иисусу…
- Пропустите меня к этому Человеку… Расступитесь, не то позову стражу! Испуганные люди расступились, и Манахен пробрался к группе служителей храма, ведущих Иисуса.
- Прочь! У тетрарха больше слуг, чем у вас, бестолочи! С дороги! Я хочу говорить с Ним!... Он добился своего, оттолкнув мечом наиболее рьяного конвоира.
- Учитель!
- Спасибо тебе, но уходи! Да хранит тебя Бог! – И благословил его как мог, со связанными руками .
Толпа свистит на расстоянии, но едва Манахен отъехал, толпа мстит Пленнику тем, что осыпает Узника градом камней и нечистотами.
Солнце уже пригревало, когда все двинулись к башне Антония, стены которой были видны издалека. Внезапно раздался душераздирающий женский крик:
- О, мой Спаситель! Предвечный, отдаю Тебе мою жизнь за Него! - Иисус поворачивает голову - это на террасе прекрасного дома Иоанна Хуза, в окружении слуг и служанок, вздымает просительно руки к Небу вместе с маленькими Марией и Матфейкой. Но Небо сегодня не слышит молитв. Только Иисус благословляет их.
- Смерть! Смерть богохульнику и подстрекателю! Смерть его друзьям!... – орут люди и бросают камни на высокую террасу, на которой уже никого не осталось.
Все идут вперед и вперед, к горе. Иерусалим являет солнцу пустые дома, оставленные ради ненависти целого города к своему Спасителю. Целый отряд римских воинов выбегает из башни Антония с копьями, направленными на сборище, которое с воплями разбегается. Посреди дороги остается Иисус, окруженный стражниками и еврейскими старейшинами.
- Что это за человек? Почему бунт? Вы ответите за это перед Римом! – громко говорит один из сотников.
- По нашему закону Он заслужил смерть.
- Кто дал вам право на меч и пролитие крови? – сурово спрашивает старшина сотников, истинный Римлянин. Он произносит это с таким презрением и отвращением, как будто они презренные рабы - галерники- Мы знаем, что не имеем права. Мы зависим от Рима и верны этому…
- Ха-ха-ха! Послушай, Лонгин! Они верны! Они зависят! Ничтожества! Я бы вас наградил стрелами из моего лука!
- Это для них слишком благородная смерть. Лучше бы их насадить на кол! – отвечает Лонгин.
Еврейские старейшины задыхаются от злости. Но им надо добиться своего, поэтому они молчат, притворяясь, что не поняли оскорбления. Они кланяются сотникам и просят, чтобы Иисус предстал перед Пилатом, чтобы тот осудил Его и приговорил в соответствии со всем известной римской справедливостью.
- Ах! Ах! Только послушайте их! Они стали мудрей Минервы… Проходите вперед! Кто вас знает!… Вы вонючие шакалы. Лучше, чтобы вы не были за спиной… . Вперед!
- Мы не можем.
- Почему? Обвинители должны стоять перед судом вместе с обвиняемыми. Так повелевает Рим.
- Языческий дом для нас нечист, а мы перед праздником очистились.
- О, мерзавцы! Войти в дом – вас запятнает, а убить единственного Еврея, который является Человеком, а не шакалом и пресмыкающимся, это вас не оскверняет? Ладно. Тогда стойте здесь. И ни шагу вперед, а то мы нанижем вас на копья! Декурия (десятка) – с Обвиняемым, остальные – с этой вонючей, плохо вымытой голытьбой!
Иисус вошел в преторию в окружении десяти вооруженных солдат. Впереди шли два сотника. Иисуса оставили в широком атриуме, откуда через колышущуюся от ветра занавеску был виден внутренний двор. Сотники вышли через одну из дверей. Потом они вернулись с правителем, одетым в белую тогу, с наброшенным на нее пурпурным плащом. Это было его официальное облачение.
Он вошел небрежной походкой со скептической ухмылкой на бритом лице. Размял в руке кедровый листок и освежил им горло. Поправил волнистые волосы перед зеркалом из светлого металла. Казалось он забыл о приговоренном, который ожидал своего смертного приговора. Даже камням не хватило бы терпения. Атриум был полностью открытым и на три ступени выше прохода, ведущего к дороге, и тоже был высотой в три ступени. Евреи все видели и тряслись от возмущения. Но старались не показывать это из страха перед копьями и плетками.
Наконец, обойдя широкое пространство, Пилат направился к Иисусу, поглядел не Него и спросил сотников:
- Это Он?
- Да, Он.
- Пусть придут обвинители - и уселся в кресле, стоящем впереди. Над его головой висели римские регалии: золотистый орел и буквы S.P.Q.R. Крылья орла были раскинуты, а буквы означали «Сенат с римским народом».
- Они не могут приблизиться, потому что осквернятся.
- Ну, что ж! Тем лучше! Не придется сбрызгивать эссенцией, чтобы избавиться от их козлиной вони. Пусть только станут ближе, вот тут, достаточно. Следите, чтобы не вошли, ведь они сами не хотели. Этот человек может стать для них поводом для бунта.
Один из солдат побежал передать приказ римского прокуратора. Остальные собрались перед атриумом на равном расстоянии друг от друга, похожие на красивые статуи.
Вперед выступили еврейские старейшины, покорно кланяясь, и остановились на площади перед атрием, перед тремя ступенями преддверья.
- Говорите, только коротко. Вы уже провинились, расшумевшись ночью и насильно заставив открыть ворота. Я все проверю, и тогда вы ответите за нарушение распорядка. Тут Пилат встал и двинулся в их сторону.
- Мы пришли, чтобы представить тебе как наместнику божественного кесаря наше обвинение, предъявленное Ему.
- В чем Его обвиняете? Он не похож на опасного.
- Если бы Он не был злодеем, мы бы Его к тебе не привели, - увлеченные обвинением, они подступили ближе.
- Отодвиньте этих людей. Они должны стоять в шести шагах от нижних ступеней. Две центурии – к оружию!
Сотня солдат быстро выстроилась на верхней внутренней ступени, повернувшись спинами к атрию, а сотня других заняла место во дворе перед входом в дом Пилата. Стали видны разъяренные лица иудеев, злобно глядящих вверх сквозь вооруженную преграду, которая – плечом к плечу – держала оружие острием к этим убийцам.
- Какое же обвинение вы Ему предъявляете?
- Он совершил преступление против закона отцов.
- И из-за этого вы морочите мне голову? Берите Его себе и судите по вашим законам.
- Мы не можем приговаривать к смерти. Иудейский закон с почтением склоняется перед совершенным римским законом. Как подчиненные Риму мы нуждаемся в помощи…
- С каких это пор вы стали медом и маслом?.. Но вы верно сказали, о, мастера лжи! Вы нуждаетесь в Риме, чтобы избавиться от Того, с Кем у вас проблемы. Я вас понял!
Пилат смеется, глядя на небо, открывающееся за белым мрамором.
- Ну, говорите, какое преступление Он совершил против ваших законов?
- Нам стало известно, что Он возбуждает беспорядки в нашем народе, запрещает платить подать кесарю, говоря, что Он – Христос, еврейский царь.
- Пилат обращается к Иисусу, которого солдаты, будучи за него спокойны, оставили без стражи. И спрашивает Его:
- Ты – иудейский царь?
- Ты это спрашиваешь от себя?
- Какое мне дело до Твоего Царства! Разве я еврей? Твой народ отдал Тебя на мой суд. Что Ты сделал? Знаю, что Ты покладист, ну, так скажи. Это правда, что Ты хочешь царствовать?
- Мое царство не от этого мира. Если бы оно было от мира, мои слуги боролись бы за Меня. Но Мое царство не земное. Тебе хорошо известно, что Я не стремлюсь к власти.
- Да, правда, мне это известно. Но Ты не отрицаешь, что Ты – Царь.
- Да, Я – Царь. Я пришел в мир, чтобы свидетельствовать об Истине. Кто ценит истину, тот слушает Мой голос.
- Но что есть истина? Ты философ? Это не спасает от смерти, поэтому Сократ умер.
- Но она способствует доброй жизни и даже благой смерти. Она помогает перейти в другую жизнь, без утраты человеческих добродетелей.
- О, Юпитер! – Какое-то мгновение Пилат смотрит на Иисуса с восхищением. Он показывает, что устал, отворачивается, а потом обращается к евреям:
- Я не нахожу в Нем никакой вины.
Толпа боится лишиться зрелища. Они кричат:
- Он бунтарь! Святотатствует! Подстрекает к бунту! Отказывается чтить кесаря! Притворяется пророком, хотя им не является! Колдует! Пришел из Галилеи, чтобы здесь баламутить народ! Смерть Ему! Смерть!
- Ты из Галилеи? – спрашивает Пилат Иисуса. – Слышишь, как Тебя обвиняют? Объяснись!
Но Иисус молчит. Пилат задумывается.
- Пусть одна центурия отведет Его к Ироду. Пусть он Его рассудит. Я признаю закон Ирода и уже сейчас подписываюсь под его приговором. Ступайте!
Иисус, окруженный сотней солдат, снова проходит через город и опять встречает Иуду, которого перед этим встретил на рынке. Он смотрит на предателя с жалостью.
Теперь людям труднее толкать Иисуса и бить Его палками, но камней и отбросов, со звоном бьющихся о каски солдат и ударяющих Узника, предостаточно.
У Ирода.
При входе в величественный дворец Ирода Иисус видит Хузу, который не осмеливается взглянуть на Него и, закрыв голову плащом, убегает.
И вот Иисус уже в зале перед Иродом. А вслед за Ним входят фарисеи, чтобы лжесвидетельствовать, они здесь чувствуют себя свободными для лживых обвинений. Всего лишь один сотник и четверо солдат сопровождают Пленника. Ирод встает со своего трона и обходит вокруг Иисуса, слушая тем временем враждебные обвинения. Он улыбается и издевается. Затем изображает доброжелательность и почтение, которые не трогают Божественного Мученика, как не трогали Его издевки.
- Я знаю, что Ты велик. Я интересовался Тобой и радовался, что Хуза – Твой друг, а Манахен – ученик. Сам я занят царством… Но хочу Тебе кое-что сказать и попросить прощения.
Взгляд Иоанна и его голос неотступно со мной и обвиняют меня. Ты – святой, изглаживающий грехи мира. Освободи меня от греха, Христос!
Иисус молчит.
- Мне сказали, что Ты пророчествовал о кончине храма и Иерусалима. Но разве этот храм духовно не вечен, раз он был воздвигнут Предвечным?
Иисус молчит.
- Ты что, околдован? Или утратил свою силу? Или сатана лишил Тебя дара речи? Или Бог Тебя бросил? -
Ирод громко смеется. Затем отдает приказ. Слуги приносят на носилках большого гончего пса со сломанной ногой, который жалобно скулит, и вводят мальчика-идиота с большой головой и текущей слюной.
Фарисеи убегают при виде принесенного пса, крича о святотатстве.
А Ирод, притворный и ехидный, объясняет:
- Это любимый пес Иродиады. Ей привезли его из Рима. Вчера он сломал себе лапу, а она плачет. Вели, чтобы он выздоровел! Сделай чудо!
Иисус смотрит на него сурово и молчит.
- Я Тебя обидел? Тогда вот Тебе этот. Он человек, хотя мало чем отличается от животного. Дай ему ум. Ты, «мудрость Отца»! Ничего не отвечаешь?
Иисус смотрит еще суровее и продолжает молчать.
- Он слишком измучен и стеснен веревками. Дайте Ему вина и позовите женщин. Развяжите Его.
Иисуса развязали. В эту минуту множество слуг вносят амфоры и чаши. Входят также ничем не прикрытые танцовщицы. Единственное, во что одеты эти гибкие фигуры, это разноцветные кисти, покрывающие их от талии до бедер. И это все. Они - африканки, поэтому бронзовые и гибкие как газели. Они заводят молчаливый соблазнительный танец.
Иисус отодвигает кубок с вином и закрывает глаза, не говоря ни слова. Все смеются, глядя на это.
- Возьми которую хочешь. Живи! Научись жить… - искушает Ирод.
Но Иисус стоит как монумент. Он скрестил руки на груди, закрыл глаза. И не дрогнул даже тогда, когда нагие танцовщицы задевали Его телами.
- Хватит! Я обошелся с Тобой как с Богом, а Ты этого не оценил. Я обратился к Тебе как к человеку, и этого Ты тоже не принял. Ты - сумасшедший. Поэтому дайте Ему белую одежду. Наденьте ее на Него, чтобы Понтий Пилат знал, что я считаю Его сумасшедшим. Сотник, скажи проконсулу, что Ирод приветствует его и чтит Рим. Идите!
Иисуса снова связали и увели, надев на Него белую тунику до колен, наброшенную поверх красного одеяния.
Снова у Пилата.
Итак, все отправились снова к Пилату. Теперь центурия с трудом пробивается сквозь толпу, которая не устала ждать перед дворцом – странно видеть здесь столько людей, когда сам город выглядит совершенно безлюдным.
Иисус видит здесь целую группу пастухов вместе с группой галилеян, среди которых узнает Алфея из Каны и Иосифа – брата Иуды и Иакова, а поодаль стоит, спрятавшись за колонну, Иоанн. Иисус улыбается им всем. Но что они могут сделать среди этого орущего моря ненависти!
Сотник приветствует Пилата и передает ему суть дела. Пилат:
- Опять здесь? Ну, проклятые евреи! Что ж, веди Обвиняемого ко мне. - Он свысока обращается к толпе:
- Евреи, слушайте! Вы привели ко мне этого Человека, обвиняя Его в подстрекании толпы. Я исследовал Его в вашем присутствии и не нашел в Нем никакой вины. Ирод тоже не нашел и отослал Его ко мне. Он не заслуживает смерти. Рим высказался. Однако даю вам взамен Варавву. А Этого приговариваю к сорока ударам бича, и достаточно для Него.
- Нет! Нет! Не хотим Варавву. Смерть Иисусу! И смерть позорную! Освободи Варавву и казни Назарея!
- Но он и так будет предан бичеванию, разве этого мало? Ведь наказание бичеванием очень сурово, от него можно умереть! Что он сделал плохого? Я не нахожу в Нем никакой вины. Поэтому я освобожу его!
Объяснение: Прокуратор был командующим войска из пяти когорт (около 3000 солдат). Одна когорта было в Иерусалиме. Он собирал подати и обладал правом судить, правом приговаривать к смертной казни, на которое не имел власти Синедрион. Его резиденция называлась претория, Пилат был прокуратором Иуди, Идумеи и Самарии с 26-го по36 год новой эры. Тетрарха обычно называли царем и он был правителем одной из провинций Кесарии. Ирод Антипа, сын Ирода Великого, был Тетрархом Галилей и Переи с 4-го по 39 год н.э.
- Распни! Распни Его! Смерть Ему! Ты покрываешь бандитов! Язычник! Ты сам являешься дьяволом!
Толпа внизу бурлит. Первый ряд солдат так стиснут, что не может применить оружие. Но второй, спускаясь по ступеням, выставляет копья и поддерживает товарищей.
- Предайте Его бичеванию, - приказывает Пилат сотнику.
- Сколько ударов?
- Сколько сочтешь нужным… Дело кончено! Мне все это надоело! Иди!
Четыре солдата ведут Иисуса во двор за атрием. Он весь выложен мрамором, а посредине высокая колонна около трех метров высотой, из которой торчит железный штырь длиной не меньше метра с кольцом на конце. К этому кольцу привязали Иисуса с вытянутыми над головой руками. Его раздели. Он остался только в коротких полотняных штанах и на ногах сандалии. Руки связаны на запястьях и подтянуты к кольцу так, что, хотя Он был высокого роста, но доставал до пола кончиками ступней.
[Где-то я читала, что эта колонна была такая низкая, что Иисус стоял возле нее склонившись. Пусть, будет так. Но я передаю, как увидела]. Перед Иисусом и позади Него встали два палача с типично еврейскими лицами. Они были вооружены бичами, сплетенными из семи кожаных полосок с оловянными молоточками на концах и собранными в рукоять. Они начали бить ритмично, как будто выполняя какое-то упражнение – один спереди, другой сзади – так, что все туловище Иисуса было бичуемо.
Четверо солдат, которым Он был поручен, принялись равнодушно играть в кости вместе с тремя другими, которые подошли. Голоса играющих сливались со звуком бичей, которые сначала шипели как змеи, а потом бухали как камни, падающие на натянутую кожу барабана, когда ударяли это несчастное Тело, такое щуплое и бледное, и оно покрывалось полосками, сначала багровыми, потом синеющими, и, наконец, набухшими темной кровью. Кровь обильно стекала из ран и ссадин. Больше всего их было на туловище и на животе, хотя хватало ударов и по рукам и ногам и даже по голове: не уязвленного места не было.
Он страдал без жалоб… И наверняка упал бы, если бы Его не поддерживала веревка. Но Он не упал и не вскрикнул. Только голова свесилась на грудь, будто в обмороке.
- Эй, вы! Остановитесь! Я ведь должен убить живого! – закричал в шутку один из солдат.
Палачи остановились и вытерли пот.
- Мы устали, - говорят они. – Заплатите нам, чтобы было на что выпить для укрепления.
- Чтоб вас повесили! Ладно, держите! И десятник кинул каждому из палачей по монете.
- Ну, вы и потрудились! Он выглядит как мозаика. Тит говорит, что это именно Его любил Александр. Надо ему сказать, чтобы он Его оплакал. Давайте теперь развяжем.
Его развязали, и Иисус рухнул на землю как мертвый. Так Его и оставили, периодически шевеля Его ногой, чтобы проверить, издает ли Он стоны. Но Иисус молчал.
- Умер, что ли? Как это? Ведь Он молодой и – говорят - плотник, а Сам такой неженка.
- Я Им займусь, - говорит один из солдат. Он усаживает Иисуса, прислоняя Его спиной к колонне, на ней остаются следы крови… Потом он идет к фонтану, набирает кубок воды и выливает ее на бесчувственного Иисуса, приговаривая:
- Вода цветочкам полезна.
Иисус глубоко вздохнул, Он хочет встать, но еще не открывает глаз и напрасно упирается руками в пол.
- Ну, быстро! Ты слабак! Сейчас я Тебе помогу! – Он зовет остальных и древком своей алебарды начинает бить в Лицо Христа. Древко ударяет между костью правой щеки и носом. Из носа течет кровь, но Иисус открывает глаза и шевелится. Смотрит туманно. Вытирает кровь рукой и с огромным усилием встает. (Если внимательно присмотреться к фотографии Туринской Плащаницы, мы увидим выпуклость на правой щеке возле носа)
- Теперь одевайся!
Иисус послушен, но ничего молчит. Когда Он наклоняется за одеждой – а только Он знает, чего это стоит из-за боли, потому что при каждом движении рану увеличиваются, - солдат ногой отбрасывает одежду подальше. А когда Иисус, шатаясь идет за ней, солдат снова отбрасывает одежду подальше. Иисус сильно страдает, но не издает ни звука, а солдаты издевательски смеются.
Наконец Он оделся. Он надел также белую тунику, которая с одной стороны была чистой. Надел, может быть, потому что, хотел прикрыть свой красный хитон, вчера еще такой красивый, а сегодня забрызганный нечистотами и пропитавшийся в Гефсимании кровавым потом. И даже Сам надел ее на Тело, и вытер ею Лицо, залитое водой Так Он очистил его от пыли и плевков. И этот несчастный святой Лик предстал чистым, только помеченным синяками и мелкими ссадинами. Он поправил Себе растрепанные волосы и бороду, движимый врожденной потребностью выглядеть аккуратно.
Потом Он присел на солнце. Потому что бедного Иисуса бил озноб, у Него поднялась температура. Его обессилила потеря крови, отсутствие еды и пройденный долгий путь.
Ему снова связали руки в том месте, где уже был красный браслет от содранной кожи.
- А что теперь? Что будем с Ним делать?
- Погоди! Евреи хотели царя, ну так давай дадим им этого! – подал идею один. Он выбежал в соседний двор, откуда вернулся с охапкой веток дикого глога, еще по-весеннему гибких, хотя длинные шипы были уже тверды и остры (глог –колючий кустарник). Стилетом обрезали листья и цветы, свернул в кольцо и втиснул на несчастную голову. Но эта варварская корона сползла Ему на шею.
- Не годится, нужно сделать поменьше. Сними ее.
Корону сняли, царапая щеки, едва не повредив глаза и даже вырывая при этом волосы. Следующая получилась слишком тесная, хотя ее пытались натянуть, вонзая шипы в голову, но она не держалась. Тогда ее выкинули, снова вырвав волосы. И, наконец, подходящая. Спереди была тройная ветка с шипами, а сзади, где концы этих веток сходились, получился настоящий узел из шипов, которые впились в затылок.
- Как Тебе идет! Настоящая бронза и свежие рубины! Посмотрись-ка, Царь, в мой шлем!
- Но Царю подобает еще пурпур и скипетр. В сарае есть трость, а в уборной – красная хламида. Несите быстро!
На плечи Спасителя набросили красную драную тряпку, били Его тростью по голове, а потом вложили трость Ему в руку и, кланяясь перед Ним, говорили: - Приветствуем Тебя, Царь иудейский! – И закатывались хохотом.
Иисус позволил им все. Он позволил посадить Себя на «троне» - это была какая-то кадушка, перевернутая кверху дном, видимо служившая поилкой для коней. Он, не говоря ни слова, принял удары и издевательства. Только смотрел… И этот взгляд был так мягок и так наполнен болью, что это трудно было вынести.
Солдаты прервали свое развлечение лишь из-за строгого окрика командира, который велел им снова выстроиться перед Пилатом. Иисус вошел в атрий в этой короне, в красной тоге и с тростью.
- Слушайте, Иудеи. Се Человек. Я Его наказал. И теперь позвольте Ему уйти.
- Нет! Нет! Хотим Его видеть! Покажи нам этого богохульника!
- Ладно, выведите Его, только охраняйте.
И когда Иисуса поставили среди солдат, Пилат указал на Него рукой и сказал: - Се Человек! Се ваш Царь! Что еще хотите?
Солнце освещает человеческие лица, но люди ли это? Нет, это бешеные гиены. Они воют, сотрясают кулаками и требуют смерти…
Иисус стоит, выпрямившись. Никогда Он не выглядел так благородно, как сейчас, даже тогда, когда творил великие чудеса. Он так божественен, что одного взгляда на Него достаточно, чтобы назвать Его Богом. Но для этого надо быть человеком, а в Иерусалиме тогда были одни дьяволы…
Иисус бросает взгляд на толпу, ищет и в море враждебных лиц, и находит дружеские. Но сколько их? Может быть, двадцать друзей среди тысяч врагов. И склоняет голову несчастный Спаситель, потрясенный такой отверженностью. Из глаз скатывается слеза…, одна…, другая… Но Его плач вызывает не сочувствие, а только еще большую ненависть. Иисус вернулся в атриум, а Пилат обращается к толпе:
Я отпускаю Его. Этого требует справедливость.
- Нет! Смерть Ему! Распни Его!
- Я даю вам Варавву.
- Нет! Распни Христа!
- Ну так возьмите Его сами, потому что я не нахожу в Нем вины.
- Он назвался Сыном Божьим. За такое богохульство Он должен умереть.
Пилат задумался. Он смотрит на Иисуса и спрашивает:
- Это правда? Ответь.
Иисус молчит.
- Откуда Ты? И кто такой Бог?
- Бог – это Все.
- Но что значит: «Все»? Кто это «Все» для того, кто умирает? Бога нет. А я есть.
Иисус молчит.
Служанка Клаудии Прокулы спрашивает, можно ли войти, она принесла от нее письмо.
- Только женщин тут не хватает! Ладно, пусть войдет.
Входит римлянка и подает восковую табличку. Пилат читает и говорит:
- Мне советуют не делать этого убийства. Ты что, в самом деле кто-то больший, чем колдун? Боюсь Тебя!
Иисус молчит.
- Разве ты не знаешь, что могу Тебя освободить, или распять?
- У тебя не было бы никакой власти, если бы тебе не было дано свыше. Поэтому предавшие Меня тебе, более виновны.
Пилат не знает, что делать. И хочет, и не хочет. Он боится Божьей кары, боится Рима и боится мести иудеев. Пилат чувствует себя как на иголках. Он выходит вперед и кричит:
- Нет в Нем вины!
- Ты враг кесаря! Делающий себя царем – его недруг. Ты хочешь освободить Назорея? Мы донесем об этом кесарю.
СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР
Пилат боится людей.
- Так вы хотите Его смерти? Тогда пусть кровь этого Праведника падет на вас! И он омыл руки на глазах народа, который кричал:
- Кровь Его на нас и на детях наших! На крест Его! На крест!
Пилат призвал сотника Лонгина и раба. Велел ему написать на дощечке: «Иисус Назорей, Царь Иудейский» - и показал ее народу.
- Нет, не так! Напиши, что Он Сам Себя так назвал!
- Что написал, то написал! – громко крикнул Пилат, он протянул руку и приказал:
- Ты пойдешь на крест! Солдат, приготовь крест!
Он быстро вышел, не глядя на орущий народ, не глядя на бледного Приговоренного.
Иисус остался один, охраняемый солдатами и ожидая креста.
Предатель Иуда Искариот
Вижу Иуду. Он один, одет в желтую одежду с красным шнуром на поясе. Внутренний голос говорит мне, что недавно взяли Иисуса, а Иуда сразу же убежал, и теперь его раздирают разные мысли. Он похож на бешеного дикого зверя, гонимого сворой псов. Любое движение ветра в ветвях, любой скрип на дороге, любой всплеск воды в ручье заставляют его вскакивать и подозрительно озираться, будто кто-то его пытается схватить. Он качает склоненной головой, изгибает шею, озираясь, будто хочет кого-то увидеть и сам этого боится.
А когда свет луны создает подобие человеческой тени, он вытаращил от ужаса глаза, отпрянул, на миг остановился, а потом побежал сломя голову, прячась в каких-то улочках, пока новый шум или тень не спугнут его и не погонят в другой конец. Он бежит как безумный, пока рев толпы не говорит ему, что он возле дома Каиафы. Тогда он охватывает голову руками и сгибается, словно это не крики, а камни, летящие в него, и снова бежит, убегает.
Бегство приводит его на улочку, которая ведет прямо к Горнице. Он осознает это только тогда, когда оказывается перед нею, возле маленького родника при дороге. Журчание воды в небольшом бассейне, слабый свист ветра, который в этом закоулке похож на стенание, - все это кажется ему плачем Преданного, и жалобой Истязаемого. Он затыкает себе уши, чтобы не слышать, и бежит с закрытыми глазами, чтобы не видеть эти двери, через которые он недавно вышел, чтобы привести вооруженную свору, которая схватила Иисуса.
Так вслепую он бежит и натыкается на бродячего пса. Это первая собака в моих видениях. Огромный, серый ощетинившийся пес, который грозно рычит и готов броситься на предателя. Иуда открывает глаза и видит два блестящих бельма и белые клыки из разинутой пасти, что выглядит как бесовская усмешка. Он издает крик ужаса, а пес воспринимает это как явную угрозу, бросается на него и валит в придорожный песок.
Он кричит в ужасе, а собака принимает этот крик за угрозу, потому что кидается на него. Они борются, катаются по придорожному песку, перепуганный Иуда снизу, а пес на нем. Когда зверь оставил свою добычу, как неспособную больше бороться, у Иуды текла кровь из двух или трех ран от укусов, а его плащ был разодран. Пес укусил его в щеку, ту, какую предатель поцеловал у Иисуса. Щека была залита кровью, которая стекала на одежду Искариота.
Видя, что пес удаляется, он прохрипел ему вслед: - Веельзевул! И пес снова погнался за ним и какое-то время гнал его. Иуда добежал до мостика перед Гефсиманией и прыгнул в воду, чтобы отбиваться камнями. Он не заметил, что вода здесь доходила ему до середины голени, и одежда его намокла. Склонившись, он пил взахлеб и омыл кровоточащую и саднящую щеку. Видно, что он все еще боится пса и не решается вернуться в город. Он идет дальше и оказывается перед входом в масличный сад. Он кричит:
- Нет! Нет! – потому что узнал место.
Но какая-то сатанинская сила влечет его дальше. Ищет место ареста. Видит тропинку и затоптанную множеством ног траву, и еще пятна крови на песке, скорее всего Малха. Здесь совершилось предательство. Он смотри и смотрит, потом дико кричит и отскакивает назад. Он кричал:
- Эта Кровь! Эта Кровь!
И как бы кому-то показывает на нее пальцем. Начинает рассветать и в этом свете он выглядит как безумный. Горячечные глаза, всклоченные волосы дыбом стоят на голове. Отекшая щека искривляет его рот. Одежда разодрана, окровавлена, намокшая и грязная, он стал похожим на бродягу. А разорванный и грязный свисает с его плеча, как тряпка, но он закутывается в него, крича:
- Эта Кровь! Эта Кровь! – будто кровь стала морем, готовым его поглотить. Иуда упал на спину и ударился головой о камень. В ужасе стонет и кричит:
- Кто там?
Обернулся, но никого нет. Снова срывается с места, и кровь капает из его разбитой головы и еще больше пачкает одежду. Он идет дальше и находит следы под оливой. Видимо думает, что это был Иисус, потому кричит:
- Прочь! Прочь!
Протягивает руки, как бы отталкивая кого-то. Убегает и падает на камне на колени. Уже начинает светать и он видит плащ Иисуса, лежащий на камне. Узнает его. Хочет коснуться, но боится. Колеблется, но плащ притягивает его
- Нет! Нет! – стонет он, но затем восклицает: - К черту! Да, я хочу его коснуться! Я не боюсь!..
Говорит, что не боится, а сам стучит зубами от страха. Наконец он берет плащ и смеется каким-то мрачным сатанинским смехом. Он восклицает: - Уже не боюсь Тебя, Христос! Я боялся, когда считал Тебя Богом. А теперь знаю, что ты не Бог, а всего лишь бедолага.
Ты не смог защититься. Ты не обнаружил в моем сердце предательства и не задавил меня. Как же глупы были мои опасения! Когда еще вчера вечером Ты говорил, я подумал, что Ты знаешь. А Ты ничего не знал. Это только мой страх придавал пророческий тон Твоим обычным словам. А Ты был ничем. Ты дал Себя продать и поймать как мышь в норе. А Твоя сила? А Твое происхождение? Ах! Ха, ха, ха! Иллюзия! Это дьявол сильный, Он сильнее Тебя и он победил Тебя! Ха, ха, ха! Ты Пророк, Мессия! Царь Израиля? И Ты три года держал меня в узах страха. Всегда со страхом в сердце. Мне приходилось лгать, чтобы обмануть Тебя, если я хотел наслаждаться жизнью. Если бы я еще больше крал и злоупотреблял, Ты все равно бы мне ничего не сделал, дурачок! Я боялся труса!..
Он схватил плащ, развернул его и тут заметил влажные пятна крови. Он разглядывал их, трогал, нюхал – эту кровь. Развернул весь плащ и увидел еще больше крови… Он швырнул его и оглянулся. Он увидел , что кровь была даже на скале… И на траве тоже… Он схватился за шею, как будто уже задыхался в море крови:
- Отпусти меня! – закричал он. – Это же целое море крови!.. Она покрывает всю землю, и мне нет места на ней, где бы я не видел этой крови. Я – Каин!
Мысль о самоубийстве охватила его сердце. Он перескочил через каменную ограду и побежал прочь, будто за ним гнались дикие звери. Он вернулся в город, завернувшись в плащ как сумел, и, прикрыв им лицо, пошел к Храму. Но на повороте дороги он попал в толпу тех, влекущую Иисуса к Пилату. Отступить было некуда, потому что еще одна толпа теснила его. Будучи высоким, он через головы встретился глазами с Иисусом. Два взгляда на миг сошлись, связанный и подталкиваемый, Иисус прошел мимо. А Иуда упал как потерявший сознание. Толпа безжалостно его отшвырнула. Он предпочел бы быть растоптанным всеми, чем увидеть этот взгляд еще раз.
Потом он поднялся и побежал к Храму. Оттолкнул стражу поставленную у входа. Подбежали другие стражники, но он как бешеный бык отбросил всех. А когда один солдат вцепился в него, чтобы не пустить его в зал синедриона, где все еще находились иудеи, Иуда схватил его за горло, придушил и сбросил вниз со ступеней.
- Не хочу ваших денег, проклятые! – закричал он, ворвавшись в зал. Он был похож на демона из ада. Окровавленный, оборванный, со слюной на губах, он размахивает руками и кричит, и как бы лает, настолько диким и охрипшим стал его голос.
– Вы меня погубили! Вы довели меня до величайшего греха! Теперь я проклят, как и вы! Я предал невинную Кровь! Да падет на вас эта Кровь и моя смерть! На вас… Ах! – он увидел и здесь на земле пятна крови.
– Даже здесь кровь? Везде Его Кровь! Это я Ее пролил! Но из-за вас, проклятые! Будьте прокляты вовеки! Будь проклят этот профанированный храм! Будь проклят первосвященник Богоубийца! Будьте прокляты вы все – никчемные лживые доктора, лицемерные фарисеи и жестокие Иудеи! Да буду проклят я! Вот ваши деньги, подавитесь ими! Он швырнул кошель в лицо Каиафе, деньги рассыпались разбив ему в кровь губы.
Иуда убежал с криком и некто не посмел его остановить. По пути он снова дважды встретил Иисуса, когда Его вели к Ироду и от Ирода. Тогда он бросился бежать по самым узким улочкам и вновь очутился перед Горницей. Дом был закрыт и вроде бы пуст. Он остановился перед ним.
- Матерь! – прошептал он. – Матерь!...И постучал один раз… второй… Хозяйка дома открыла дверь сама. Она не хотела его впустить, но он силой протиснулся и пробежал в Горницу. Там было тихо и спокойно. Все стояло нетронутым, потому что заняться сейчас всем этим было некому. Он подошел к столу и поискал вина. Нашел амфору и жадно пил из нее. Потом сел за стол, положил не него голову и минуту отдыхал. Затем оглянулся, увидел чашу, в которой было немного жидкости.
- Кровь! Кровь! – воскликнул он. – «Творите это в Мое воспоминание…» Но мне мой грех не может быть прощен, поэтому о прощении и не прошу. Мне уже нет места, где Божий Каин мог бы найти покой. Прочь отсюда!
Он вышел и оказался прямо перед Марией, стоящей у дверей дома. Она вышла, думая, что это Иоанн. Ее полные боли глаза были сейчас еще больше похожи на глаза Иисуса.
- Иуда! - воскликнула Она. – Зачем ты пришел?
Он хотел бежать, но Мария крикнула вслед голосом, который мог бы обратить даже сатану:
- Иуда! Остановись, послушай! Говорю тебе именем Иисуса: покайся. Он прощает…
Но Иуда убегает, отвергнув эту благодать. Он встречает Иоанна, который спешит к Марии.
- Ты здесь? – говорит Иоанн с возмущением. – Ты здесь? Будь ты проклят, убийца Сына Божьего! Радуйся, Учитель уже приговорен. Прочь с моего пути! Иду к Матери, да не увидит тебя вторая твоя жертва не видит негодяй!
Иуда убегает. Он обернул голову остатками своего плаща. Он бежит в поле, а ветер доносит эхо рева толпы, издевающейся над Иисусом. Бьется головой о встреченные стены, бежит к холмам, окружающим Иерусалим. И вот он уже на вершине одного из них, поросшего оливковыми деревьями. Стоя под одним из деревьев, он смотрит в сторону Голгофы и ясно видит там три креста. Похоже сам сатана показывает их ему.
Он понимает, что Иисуса уже распяли. Он не мог этого ни видеть, ни слышать, но толи это мираж, толи действие сатаны – он видит и слышит так, будто находится на вершине Голгофы. Смотрит как завороженный и говорит:
- Нет! Нет! Не смотри на меня! Не говори мне ничего! Это невыносимо. Умри, умри, проклятый! Пусть смерть закроет эти Твои глаза, которые меня пугают, эти уста, которые меня обвиняют. Я тоже проклинаю Тебя. Потому что Ты меня не спас!
Вид у него страшный, неописуемый. Светящиеся глаза… сущий демон! Он срывает с себя толстый красный шнур. Привязывает его к дереву и изо всей силы тянет. Крепкий. Иуда взбирается на дерево, выбирает толстую ветвь и последний раз смотри на Голгофу. Потом набрасывает на голову петлю и бросается вниз. Пару минут он задыхается. Глаза закатываются, вены вздуваются, он весь чернеет. Последние конвульсии еще пару раз подбрасывают его. Вываливается черный язык, глаза, налитые кровью вылезают из орбит. Он мертв.
Сильный ветер качает страшного висельника и крутит его, словно ужасного паука в паутине.
…Видение на этом заканчивается, а я хочу как можно быстрей забыть эту страшные образы.
Если бы Иуда бросился к ногам Марии, моля
«Пощади!» Милосерднейшая обняла бы его
как раненного.
Иисус сказал: - Многие считают, что Иуда не сделал ничего особенного, и даже говорят, что его заслуга в том, что без него не произошло бы Искупления, поэтому он перед Богом оправдан.
Истинно говорю вам, что если бы ада как такового еще не было, а был бы только совершенный проект мучений, то его бы создал Иуда, еще более страшным и вечным, поскольку из всех грешников и погибших душ он самый погибший и грешный. Поэтому в его гибели не будет никакого облегчения.
Его бы спасли угрызения совести, если бы он объединил их с раскаянием. Но он не хотел каяться и к греху предательства, за который он еще мог бы получить у Меня прощение, он добавил проклятия и отторжение благодати.
Я хотел достучаться до него Моей Кровью, Моим взглядом, установлением Евхаристии и голосом Моей Матери, но он отверг все. Он х о т е л отвергать. Так же, как х о т е л предать Меня, как х о т е л злоречить. Так же, как х о т е л совершить самоубийство. Всегда важно желание, как в хорошем, так и в плохом.
Если кто-то совершает падение не по своей доброй воле – Я ему прощаю. Петр отрекся от Меня, но не добровольно. Потом он сам умер на кресте. Я его простил быстро.
Иуда н е х о т е л каяться. Когда он увидел пса, он подумал, что это дьявол. (Всегда считалось, что дьявол охотнее всего появляется под видом собаки, черного кота или козла). У кого совесть нечиста, тот боится всего подряд. Дьявол увеличивает страх, чтобы не допустить в сердце сокрушения, и пугает еще больше, чтобы привести к отчаянию. А отчаяние ведет к самоубийству.
Если один только гнев побуждает к отвергнуть плату, полученную за предательство, то в этом нет ничего хорошего. Только если это делается с сожалением – тогда это отвержение денег становится заслугой. Но у Иуды не было сокрушения.
Матерь Божья сказала ему:
- Покайся, Иуда, Иисус тебя прощает! Покайся!..
Я бы простил его, если бы он бросился к ногам Марии с криком: «Пощади!» Мария приняла бы его и на его раны, нанесенные сатаной, пролила бы свои спасительные слезы и проводила бы его за руку под Мой крест, чтобы Моя Кровь стекла бы на этого величайшего грешника. И сама Она стояла бы возле него, ведь Она – прибежище грешников.
Но он этого н е з а х о т е л. Свобода может довести вас до неба и до ада. Задумайтесь, что значит «пребывать в грехе».
Распятый, протягивая пробитые руки, чтобы проявить к вам Свою любовь, не хочет вас наказывать, но хочет ими всех обнять. Самое горькое для Него то, что Крест – надежда ж е л а ю щ и х расстаться с грехом – становится предметом, наводящим ужас, для тех, кто н е ж е л а е т каяться. И тогда они проклинают все и хотят лишить себя жизни. Из-за своего пребывания в грехе они становятся убийцами собственной души и тела. И личность Спасителя, который ради их спасения дал Себя распять, становится для них чем-то ужасным.
Мария – новая Ева.
Иисус сказал: Пара «Иисус и Мария» – это антитеза (противопоставление) пары «Адам и Ева». Она предназначена для устранения последствий поступка Адама и Евы и возвращения человеческой природы в состояние, какое она имела в момент Творения: исполненная благодати и всевозможных даров Создателя. Иисус и Мария возродили человечество и таким образом стали его Родителями. Все было исправлено. Время и история отсчитывается от того момента, когда новая Ева действием Божьим произвела из Своего непорочного лона нового Адама.
Чтобы уничтожить последствие поступка двоих первых людей, ставшее причиной тяжкого греха, все усугублявшегося непрерывного искажения и обезбоживания, точнее сказать, духовной нищеты, (поскольку после совершения греха Адам и Ева лишились всех неисчислимых богатств, дарованных им Богом) двое следующих людей - Иисус и Мария - должны были во всем вести себя совершенно наоборот. Поэтому Они дошли до совершенства в послушании, полностью принеся Себя в жертву: тело, чувства, мысли, волю – чтобы принять все, чего хочет Бог. Поэтому Они дошли до чистоты высшей степени. И чем же было для Них, двух Чистейших, тело?.. Оно было легче и незаметнее льняного платья, было тончайшей перегородкой между миром и надприродным «я», орудием для исполнения Божьей воли. И ничем больше!
Умели ли мы любить?.. Мы имели совершенную любовь, обращенную к Богу в Небе и соединенную с Ним, как ветка со стволом… Мы никого не исключали из этой любви. Ни нам подобных, ни существ низшего порядка, ни растительного мира, ни воды, ни небесных тел. Не исключали мы даже злых людей. Потому что и они принадлежат к полноте Творения, хоть и являются его мертвыми членами. Мы видели в них святое, пусть, задавленное их злобой, отражение Господа, который сотворил их по образу и подобию Своему.
Мы радовались с добрыми людьми и плакали с недобрыми, мы молились за добрых, но еще усерднее – за шатких, чтобы они укрепились и сумели выстоять в добром. Мы молились за делающих зло, чтобы Бог сказал им на ухо, осветил их зарницей Своей Силы и обратил их к Себе.
Мы любили как никто другой. Мы довели любовь до вершины совершенства, чтобы океаном нашего чувства заполнить пропасть, возникшую из-за нехватки любви у тех первых, которые друг друга любили больше, чем Бога и захотели иметь больше, чем было можно, чтобы стать выше Бога.
Поэтому к чистоте, послушанию, любви, отрешению от всех земных благ Мы прибавили тройной Божий дар: веру, надежду и любовь, чтобы удалить от Себя дар сатаны: тело, власть и деньги. Четырем первородным страстям – ненависти, распущенности, гневу и гордыне – Мы противопоставили четыре святых добродетели: мужество, воздержание, праведность и благоразумие.
Мы должны были постоянно практиковать эти святые добродетели, противоположные четырем первородным страстям Адама и Евы. И если Мы делали это охотно, по доброй воле, то все же Всевышний видел, каких героических усилий стоила нам эта практика в некоторые моменты в конкретных случаях. Я не хочу здесь говорить ни о Моей Матери, ни обо Мне. Новая Ева уже в самом раннем возрасте отвергла обычные уловки сатаны, склоняющие попробовать тот плод, который соблазнил подругу Адама. Новая Ева не только отвергла сатану, но стремлением к послушанию, любви и чистоте победила его настолько, что он был изгнан из Ее дома. И дьявол уже не может выбраться из-под пяты Моей Матери Девы.
Он исходит пеной, плюется, рыдает и ругается. Но его слюна течет вниз, а его вопли не проникают в ту атмосферу, которая окружает Мою Пресвятую Матерь, которая не чувствует сопротивления и не слышит дьявольского рычания. Она совсем не видит пенящейся слюны гада, потому что небесная гармония и райские ароматы окружают Ее прекрасное существо. А Ее чистейший взор – он нежнейший, чем лилия – упоен созерцанием Предвечного Бога, которому Она – и Дочь, и Мать, и Невеста.
Когда Каин убил Авеля, уста Евы прокляли его… Рука брата пролила на землю кровь. Это первое кровопролитие спровоцировало все другие на протяжении тысячелетий. Бог сотворил землю совершенной, чтобы она была подходящим и прекрасным жилищем для ее царя - человека. Но наказание за непослушание человека привело к неурожаям, засухам, граду, морозу, жаре, распространению сорняков и бурьяна…
Мария должна была исправить то, что сделала Ева, и Ей пришлось встретиться с новым Каином – Иудой. Мария знала, что он для Ее Сына – нового Авеля – является Каином. Она знала, что этот Каин продаст Кровь Иисуса и прольет ее. Но Она не проклинала, а прощала. Она молчала и призывала. О, Материнство Марии – мученицы!
Соискупительница решилась на то, чтобы в тот момент – с сердцем, разодранным бичами, которые исполосовали Мое Тело – обратиться к Иуде с любовью. Ее хватило на то, чтобы простить, хотя Она чувствовала, как в Ее сердце вонзается крест.
Мария – новая Ева. Она учит нас прощать убийцу Сына. Но Иуда запер свое сердце пред Матерью Благодати Божьей, крича в отчаянии: «Он не может простить меня!» Он не поверил словам правды, а ведь Я всегда повторял, что пришел спасать, а не губить. Я прощаю каждому, кто придет ко Мне сокрушенный.
Мария – новая Ева – получила от Бога также нового Сына. Она получила Его у подножья креста, слушая стенания собственного умирающего Сына и обвинения толпы богоубийц. Тогда от Марии началась для человечества новая жизнь. Ее добродетели и способ жизни – это ваша школа. А также Ее страдание, которое Она переживала всякий раз – также и тогда, когда простила убийцу собственного Сына и Своего Спасителя.
Подруга Адама хотела познать добро, скрывавшееся в зле, а точнее зло, скрывающееся в добром, добром с виду. Ее соблазнил Люцифер, и она возжелала познать то, что только Сам Бог мог знать безопасно, и стала родительницей. Но используя добрую власть не должным образом, она повернула добро во зло, ибо непослушание Богу является источником зла и похотливости тела.
На земле родилось страдание, но Божье Провидение не хотело, чтобы оно было вечным, и решило вернуть людям радость. В то же время человек уже не мог жить без греха, как не мог жить без воздуха. Сотворенный для Света он стал жертвой темноты. Темноты! Она окружает вас постоянно. Окружает, обновляя в вас то, что Крест уничтожил, а поскольку вы не противитесь этому, она заново отравляет вас…
Бог Отец выгнал из рая непослушных, чтобы они не согрешили вторично и не протянули преступной руки к древу Жизни. Отец уже не мог доверять Своим детям и быть уверенным в земном Раю. Туда пробрался дьявол, и если он сумел довести людей до греха, когда они еще были невинны, то тем более сумел бы повлиять на грешника.
Человек захотел владеть всем, лишая Бога полномочий Творца. И он оказался в изгнании, осознавая и помня свой грех. Из райского существа он превратился в существо всего лишь земное. Должны были миновать века страданий до тех пор, пока Единый смог прийти и сорвать плод Жизни для всего человечества. Он сорвал его Своими прибитыми руками и дал его людям, чтобы они снова стали наследниками неба и обрели вечную жизнь.
Адам и Ева хотели узнать тайну добра и зла. Поэтому правильным было, что они познали обязанность производить потомство. Однако Бог давал то, чего они сами сотворить не могли, а именно, душу, это дыхание Божье, эту печать Творца на человеческом теле. Когда Ева произвела на свет Каина, на ней уже тяготела вина. Еще мало она пережила страданий, еще не понесла искупления. И как испорченный организм, она передала Каину то, что в ней пустило корень.
Каин родился жестоким, завистливым, скандальным, развратным, отвратительным, со звериными замашками, не имея никакой набожности и почтения к Богу, которого считал своим врагом и был с Ним неискренен. Сатана настроил его к Богу враждебно. А кто не почитает Бога, тот ни к кому на свете не будет уважителен. Те, кто встречал противников Бога, знают, как горько плачут они, не надеясь ни на любовь своих детей, ни на верность жены, ни на дружбу с кем-нибудь на свете.
Слезы залили лицо и сердце Евы из-за характера ее сына, и она почувствовала раскаяние. Эти неустанные слезы уменьшили силу ее вины, ибо Бог прощает кающемуся. И у второго сына душа уже была омыта слезами матери: он был послушен, полон уважения к родителям и набожен по отношению к Богу. Он стал радостью в изгнании. Но очищение Евы должно было продолжаться долго и мучительно, в соответствии с ее грехом… Смерть Авеля стала инструментом для полного очищения. Как же это было больно! Она наполнила скорбью землю, потрясенную братоубийством, и смешала материнские слезы с кровью сына. И тогда убийца бежал, скрываясь от угрызений совести.
Сколько же Каинов ходит по земле! Они относятся к Богу с пренебрежением или вообще никак и хотят, чтобы Он сделал их счастливыми. Бог – это ваш Царь и Отец, а не слуга (говорит Иисус). Бог праведен, а вы – нет. А поскольку Он Своими благодеяниями одаривает вас сверх всякой меры, то любите Его хоть немного. Но Он также и наказывает вас за ваши провинности. У праведности нет двух путей, а есть только один. Вы имеете то, чего заслуживаете. Если вы добры – имеете добро. А злые получают зло. И всегда наказание бывает меньшим, нежели то, какое вам положено за бунт против Закона Божьего.
Добропорядочная жизнь ведет ко все большему совершенству. В то же время, когда вы поддаетесь злу, грех проникает в сердце и побуждает его поступать все хуже и хуже. Страсти должны подчиняться вам, а не господствовать над вами. У вас есть для этого воля и сила, а Искупление вернуло благодать. Однако никому не позволено считать себя судьей своего брата. Только Бог может быть Судьей!
Горе тому, кто отваживается судить свое окружение. Но еще большее проклятие падет на того, кто с холодным расчетом беспочвенно обвиняет брата. Если убийца получает наказание в семь раз большее, то тот, кто сознательно несправедливо обвиняет другого, поддаваясь дьяволу, заслуживает наказания в 77 раз большего. Об этом необходимо помнить всегда, особенно сейчас, что вы сами себе роете яму, в которую упадете проклятые Богом и людьми, если убьете кого-то или обидите ради собственной корысти.
И вот Ева родила Сифа, а его сын Енох стал первым священником.
Вы стремитесь к науке и рассуждаете об эволюции. Но к этому нужно стремиться по-Божески, а не по-вашему. Нужно заботиться прежде всего о своем духовном развитии. Вы будете развиваться как люди настолько, насколько возрастете духовно. Вы, кто рассуждает научно о железах внутренней секреции, пересадке мозга, шишковидной железе, высматривая в них вместилища жизни – знайте, что вашей единственной железой, которая делает вас обладателями вечной жизни, является ваш дух. Чем больше вы возрастете духовно, тем скорее достигнете вечной Жизни, которую хочет дать вам Бог, и ваше развитие будет направлено ко все большему обожествлению. Он предназначил вас для вечной Жизни и хочет всегда иметь вас при Себе. Чем более разовьете духа, тем более познаете Бога. Знать Бога, значит, любить Его и служить Ему, чтобы уметь призывать Его для себя и для других. Тогда вы станете священниками, ходатайствующими за братьев на земле.
Священник – это, прежде всего, личность освященная, и им является каждый верующий, верный и искренний в своей любви к Богу. А особенно им является жертвенная душа, которая из любви отрешается сама себя. Истинно говорю вам, что в Моих Глазах есть множество посвященных, которые от священства имеют только название… И есть много простых людей, помазанных Любовью, делающей их священниками, не известными миру, но известными Мне и благословленными Мною.
Иоанн ведет Мать.
Страстная Пятница, 10.30. Я слышу пояснение, что именно в это время Иоанн пришел за Марией. Иоанн сейчас еще бледнее, чем был у Каиафы. Его страдальческое лицо подобно его фиолетовой тунике. Он выглядит как тяжело больной. Он стучит в дверь, но теперь, боясь Иуды, изнутри спрашивают: кто там? Наконец его впускают, слыша ответ «Иоанн».
Он бегом бежит в Горницу, закрывает за собой дверь и падает на колени перед местом, где сидел Иисус, горько плача. Он целует чашу, которую держал в руках Господь, затем просит:
- Боже Всевышний, помоги мне! Помоги сказать Матери, потому что я должен это сделать, ведь я один с Ней остался.
Он встает, берет чашу, а потом полотенце, которым пользовался Учитель, и другое, которым Он тогда препоясался. Он берет их, складывает и целует. Он берет также преломленный хлеб, прижимает его вместе с чашей к сердцу и, сгорбившись, выходит.
- Иоанн, это ты пришел? – спрашивает Мария. Она опирается о дверной косяк, Ей как бы не хватает сил устоять на ногах.
Иоанн смотрит на Нее и начинает плакать. Он плачет так громко и горько, что сбегаются все женщины. Мария берет его за руку и втаскивает в свою комнату. Там Иоанн падает перед Ней на колени и, всхлипывая, умоляет:
- Прости, меня, Матушка, прости!
- Но что Я должна тебе простить, мой бедненький?
- Что оставил Его! Что не защитил! Я должен был умереть с Ним! О, Матушка! Матушка! Матушка! Прости!
- Успокойся, Иоанн. Он тебе это простил. Он продолжает тебя любить.
- Я вчера не понял Его и спал, когда Ему нужна была наша помощь. Оставил Иисуса одного, а потом убежал, когда этот проклятый пришел с отрядом…
- Иоанн, проклинать и ненавидеть нельзя. Оставь суд Отцу. Послушай, где Он сейчас?
- Матушка… Матушка... Он… Матушка…
- Я знаю, что Он арестован, но где Он сейчас?
- Я делал все, что мог, чтобы помочь Ему…
- Иоанн, Я все знаю. Со вчерашнего дня я делила с Ним все. Я вся избита ударами бича, назначенными Ему… В Мою голову вонзаются Его тернии, я чувствую каждый укол… Но сейчас я не вижу Его и не знаю, где теперь Мой Сын, приговоренный к кресту… к кресту!.. Он д о л ж е н видеть Меня. Я не должна переживать Свое страдание, пока страдает Он. Пойдем же! Но где сейчас Иисус?
- Только что ждал креста у Пилата, и наверно они уже идут на Голгофу.
- Иоанн, позови свою мать и других женщин и идемте.
Пока Мария ждет, Она целует чашу и хлеб. Вместе с полотенцами Она кладет все на полку. Она обматывает голову и шею белой шалью, а сверху набрасывает темно-синий плащ. Она не плачет, но дрожит. Иоанн возвращается, ведя всхлипывающих женщин.
- Успокойтесь, - говорит Мария, - и помогите Мне не плакать. Идемте. Она оперлась на руку Иоанна, который поддерживает Ее и ведет как слепую.
Добавим здесь, что потом Мария Магдалина принесла Матери Иисуса драгоценный ларец, в который Богородица сложила реликвии Скорбей Иисуса, какие сумела собрать, а именно: одежду, которая была на Нём во время Вечери и Страстей, евхаристическую Чашу, Терновый венец, гвозди, копьё, плат Вероники, две простыни – одну, которую использовали при снятии с креста, а вторую – из гроба.
Видение прекратилось. Было 12.30, а по солнцу - 11.30. Потом, с 13 до 16 я была так подавлена, что не могла ни говорить, ни открыть глаз, ни шевельнуться. Я могла только страдать. Я не видела, а только думала о муках Иисуса. Вдруг, в 16 часов, я увидела, как Иисус умирал. В последней конвульсии Он шевельнул головой влево. В последний раз глубоко вздохнул, пошевелил губами, пытаясь что-то сказать, но уже не мог… Он громко вскрикнул, закрыл глаза и остался с полуоткрытым ртом. Еще мгновение Он держал голову прямо, потом опустил ее вниз, склонив вправо. И все. Я с этим осталась до полночи, без всякого утешения от видения. Ничего больше не видела и не слышала. Сильно страдала.
Чтобы найти хоть какое-то утешение от переживания этой страшной скорби, опишу сейчас видение, касающееся вчерашнего вечернего прощания Иисуса с Марией перед Тайной Вечерей.
Иисус стоял на коленях у ног Своей Матери, обнимая Ее за талию, положив голову Ей на плечо. Время от времени Он погладывал на Нее. Трехфитильная масляная лампа, стоявшая на углу стола, освещала все Лицо Иисуса. Матушка, у которой лампа оказалась за спиной, была в тени. Я погрузилась в созерцание этого Лика, в малейшие Его подробности. Расскажу еще раз.
Волосы были разделены пробором посередине головы и спадали длинными локонами на плечи. Они были волнисты сверху, а на концах кудрявы, блестящие, шелковистые, ухоженные, светло-русые, а на концах кудрей с медным отливом. Очень высокий, красивый, гладкий лоб, на который голубые жилки под белоснежной кожей накладывают легкие тени; это особая белизна кожи людей с золотистыми волосами, молочная белизна с оттенком слоновой кости и еще каким-то голубоватым оттенком. Кожа настолько нежная, что казалась лепестком белой камелии, и так чувствительна, что на ней отражалось все, каждое переживание проявлялось на ней бледностью или живым румянцем. Но я всегда видела Иисуса бледным, иногда чуть тронутого загаром от солнца во время Его трехлетних странствий по Палестине. Мария была еще бледнее, потому что больше находилась в доме, лишь чуть-чуть румяная.
Нос у Иисуса был прямой и длинный, с маленькой горбинкой вверху. Это был прекрасный нос, утонченный и красивой формы. Глаза темно-синего цвета в прекраснейшей оправе: брови и ресницы густые, но не слишком длинные, каштанового цвета, с маленькой золотой искоркой на кончике каждого волоска. У Марии они были светло-каштановые, более нежные и редкие. Может, они только так выглядели, потому что были светлее.
Рот правильной формы, красивые губы, очень похожие на губы Матери, не слишком пухлые, живого красного цвета; они открывали здоровые, белые крепкие зубы. У Марии зубки были маленькие. Щеки Иисуса худые, овал лица продолговатый красивый, густая борода, разделенная посередине, окружала рот, не заслоняя его до самой нижней губы, и чем ближе к щекам, тем она была короче и на уровне уголков губ была уже совсем короткой, бросая как бы только тень на бледные щеки. Цвет бороды был скорее темно-каштановый. Такого же цвета были усы – не особо густые и коротко постриженные так, что едва прикрывали верхнюю губу. Уши были маленькие, красивой формы, не оттопыренные.
Таким красивым я видела Его вчера! А теперь мое сердце охватила еще большая, полная сострадания, любовь, когда я думала о Нем, как о Муже Скорбей, каким Он показывался мне неоднократно. А когда я увидела, как Он положил голову на грудь Марии, как ребенок, нуждающийся в ласке, уже в который раз я спросила себя: как люди могли восстать против Него, такого хорошего, самим своим видом покоряющего сердца? Я видела прекрасные длинные белые руки, обнимающие Марию, и думала: еще немного, и они будут пробиты гвоздями…
Было видно, как Он переживал!
Сейчас меня окружает лишь молчание и тьма. Это истинная мука…
Путь на Голгофу.
Прошло примерно полчаса, когда, наконец, Лонгин отдал приказ двинуться в путь. Вывели Иисуса, чтобы возложить на Него Крест. Лонгин поглядывал на Божественного Арестанта с явным сочувствием, наконец, приблизился к Нему вместе с солдатом, предлагая кубок с какой-то жидкостью.
- Это Тебе поможет. Наверно хочешь пить. Путь длинный, солнце печет.
- Бог воздаст тебе за доброе сердце, но не лишай себя этого.
- Я здоров и силен. А Ты… Так хотел бы Тебе помочь… Хотя бы глоток, показать, что не брезгуешь язычниками.
Иисус сделал этот глоток. Руки у Него уже были развязаны, Он был без трости и накидки на плечах, мог пить Сам. Напиток был освежающий и помог изможденному, у которого на бледных щеках уже появились воспаленные пятна, а губы пересохли.
- Возьми, возьми! Это вода с медом, она помогает… Мне жалко Тебя… Это не Тебя среди евреев надо убить… Но что Я могу сделать… Постараюсь, чтобы ты мучился как можно меньше…
Но Иисус не хотел больше пить, хотя Его мучила жажда. Страшная жажда изможденных, у которых жар. Он знал, что напиток содержит наркотик, и пил бы охотно, но не хотел облегчать Свое страдание. Я поняла, что помог Ему не столько напиток, сколько сочувствие римлянина.
- Награди тебя Бог! – сказал Он и улыбнулся… болезненной улыбкой распухших губ, с трудом закрывающихся после бичевания, когда от одного удара распухла щека. Пришли два разбойника под конвоем вооруженных солдат. Пора двигаться. Лонгин отдает последние распоряжения.
Центурия становится в два ряда, в трех метрах друг от друга. Так они выходят на площадь, где вторая сотня выстроилась квадратом, чтобы отгонять толпу, мешающую движению. Далее движется десятка верховых. Один из солдат держит под уздцы лошадь Лонгина, тот вскакивает в седло и занимает место впереди конных. Приносят кресты. У двух разбойников они покороче, а у Иисуса намного длинней, пожалуй, метра четыре.
Примечание: Разное пишут о крестах. Говорят, что они были сколочены на Голгофе, и что приговоренные несли на себе лишь горизонтальную перекладину. Могло быть всяко. Но я вижу настоящий крест, крепкий, хорошо пригнанный и соединенный гвоздями и шурупами. Ведь, если представить, что он был предназначен для того, чтобы выдержать взрослого человека, притом во время его предсмертных конвульсий, то становится ясно, что он не мог быть сколочен на тесной неудобной вершине холма.
Распространённое мнение опирается не на Евангелии, скупое на такие подробности, а на римскую археологию, находки которой представляют крест, сделанный обычно из двух отдельных частей. Вертикальная часть длиной в 4 – 4,5 метра обычно была уже вбита в землю перед началом казни. Другую, горизонтальную, часть приносил на своих плечах смертник. Сложилось представление, что Иисус принёс на Голгофу только эту часть, так как после бичевания, скорей всего, был не в состоянии нести длинный тяжёлый крест. Однако Валторта увидела несение целого креста. Это противоречит общему мнению, но не противоречит Евангелию. Все четверо евангелистов используют слово stauros (греч. крест), которым обозначался как вертикальный столб, так и весь крест.
Перед возложением креста Иисусу повесили на грудь таблицу. Когда надевали, веревка цеплялась за венец, который двигался, раня голову там, где ран еще не было, причиняя новую боль и проливая новую кровь. Толпа хохочет, издевается, злопыхает.
Теперь все готовы. Лонгин отдает приказ тронуться в путь:
- Сначала Назорей, потом два разбойника. При каждом десяток солдат, а остальные семь декурий по бокам. Если кто-то из солдат смертельно ранит приговоренного, он ответит за это лично.
Иисус сходит по трем ступеням на площадь. Сразу видно, как Он ослаблен. Он пошатывается под крестом, давящим на израненные плечи. Ему мешает таблица, впивающаяся в шею веревкой. Телу доставляют боль движения креста от неровной дороги. Иудеи смеются, глядя, как Иисус качается, и кричат солдатам:
- Толкните Его! Пусть упадет. Рассыпься, богохульник!
Но солдаты их не слушают, а лишь ставят приговоренного на середину дороги. Сначала Лонгин, а за ним остальные начинают медленно двигаться вперед. Лонгин хочет идти на Голгофу самым коротким путем, потому что он не уверен в силах Иисуса. Но распоясавшееся сборище против этого. Самые шустрые уже забежали вперед, туда, где улица раздваивается, они орут и визжат, видя, что Лонгин пытается свернуть на более короткую дорогу.
- Не имеешь права! Не имеешь права! Нельзя! Закон велит, чтобы смертников видел весь город, в котором они согрешили!
Идущие сзади евреи, слыша, что солдаты хотят нарушить заведенное правило, также включаются в общий крик. Чтобы сохранить спокойствие, Лонгин пока уступает, но подзывает своего помощника и что-то шепчет ему на ухо. Тот обегает все войско, передавая приказ солдатам, затем возвращается к Лонгину.
Иисус двигается, едва дыша. Каждая неровность дороги – это помеха для Его дрожащих ног и пытка для Его израненных плеч и коронованной тернием головы, которую печет жар солнца. Иисус уже едва жив от усталости, воспаления и жары. Видно, что выкрики Его тоже терзают. Он не может заткнуть уши, зато прикрывает глаза, чтобы не слепил блеск солнца… Но Он должен постоянно их открывать, чтобы не спотыкаться о камни и впадины, что доставляет дополнительную боль, поскольку крест подскакивает, ударяет по венцу, спадает на израненные плечи и углубляет раны.
Евреям уже не удается Его бить, но иногда летит очередной камень. Это случается на площадках, переполненных толпой, или на поворотах маленьких улочек. Солдаты, как могут защищают Иисуса, но сотрясая длинными копьями из-за тесноты иногда задевают и Узника. Дойдя до определенного места, солдаты производят приказанный заранее маневр и, не обращая внимания на крики и угрозы, сворачивают на более короткую и ровную дорогу.
Иисус все больше теряет силы. Пот вместе с кровью из ран головы заливает Ему лицо. На Него падает пыль и образуются странные пятна. Вот сорвался ветер и понес клубы пыли, которая забивает глаза и горло. Возле Судейских ворот уже собралось много людей. Они заранее выбрали там себе удобное место.
Иисус уже буквально падает на землю, и только солдат поддержал Его, чтобы Он не упал. Но бушующая толпа орет:
- Оставь Его! Пусть падает!
За воротами есть ручеек с мостиком. Снова испытание – переход по шатким доскам с длинным крестом. И здесь Его осыпает град камней из ручья…
Начинается восхождение на Голгофу. Ни капельки тени и множество камней на пути.
[Я слышала, что Голгофа не была горой. По сути своей не была, но это был приличный холм высотой 140 метров, поэтому довольно трудный, чтобы взойти на него человеку с настолько изможденным сердцем, каким оно было у Иисуса после кровавого пота и бичевания.]
Вот, на пути лежит крупный камень. У Иисуса нет сил поднять ногу выше, поэтому, зацепившись за него, Он падает на правое колено; Сам встает, опершись левой рукой. Толпа воет от радости. Иисус идет дальше, согнувшись еще больше, запыхавшийся, окровавленный, воспаленный… Висящая спереди таблица, заслоняет Ему дорогу, длинная одежда все больше волочится по земле… Он спотыкается и снова падает на оба колена, сильно раня то, которое уже разбито. Крест выпадает из его рук и сильно ударяет по спине. Ему приходится наклониться, чтобы поднять его. Он с трудом водружает крест на плечи. Когда Он это делает, хорошо видно, что рана, натертая на правом плече из-за несения креста, соединилась с другими ранами от бичевания и превратилась в одну сплошную рану, из которой льется кровь и сукровица, широко размазываясь по белой тунике.
Сборище проявляет радость по поводу такого болезненного падения. Лонгин призывает поспешить, а солдаты рукоятями копий подгоняют несчастного Иисуса, чтобы шел дальше. Несмотря на все требования, Иисус движется все медленней. Шатаясь, Он натыкается то на одну, то на другую колонну солдат. Сборище, видя это, вопит:
- Вот как Ему ударило в голову собственное учение. Гляньте, гляньте, как выписывает!...А фарисеи добавляют:
- Это пиры в доме Лазаря еще шибают Ему в голову. Вкусно было? Теперь ешь наше угощение!
Лонгин часто оглядывается. Он сжалился и приказывает немного задержаться. Он также велит воинам отогнать издевающуюся толпу. При виде наставленных на них копий, оскорбители отступают, ругаясь, и располагаясь кто где на склоне Голгофы.
Среди оставшихся людей мне становится видна группа пастухов, выглядывающих из-за стены каких-то развалин. Растерянные, потрясенные, запыленные, ободранные, они силой взгляда призывают своего Наставника. И Он поворачивает к ним голову и видит их… Он смотрит на них как на ангельских существ, похоже, их сочувствие поддерживает Его, и Он улыбается им… По команде Иисус снова трогается в путь и, проходя мимо них, слышит их плач. С трудом Он поднимает голову из-под креста и снова им улыбается…
И вот Он падает в третий раз. На этот раз Он не споткнулся, но упал из-за полной потери сил, потеряв сознание. Он упал всем телом, ударившись головой о камни, и лежал в пыли под крестом, который придавил Его своей тяжестью. Солдаты пытаются поднять Иисуса, но поскольку Он выглядит мертвым, направляются к сотнику. Но вернувшись, видят, что Иисус уже очнулся. Медленно, с помощью двух солдат, один из которых держит крест, а другой ставит на ноги Осужденного, Его возвращают в прежнее положение. Но Он действительно обессилен.
- Помните, что он должен умереть на кресте! – воет толпа.
- Будете отвечать перед прокуратором, если Он умрет раньше! Преступник должен живым дойти до места казни! – выкрикивают главные среди фарисеев. Солдатам не положено во время службы подавать голос, и они лишь прожигают их ответными взглядами.
Лонгин тоже боялся, что Иисус умрет по дороге, поэтому он приказал пойти на более длинную дорогу, огибающую гору, но не такую крутую и опасную. Это произошло на середине горы. Именно по той дороге продвигались другие, явно сочувствующие люди. Какие-то плачущие, скрытые под вуалью женщины, группы каких-то прячущихся мужчин (возможно, там были апостолы), которые исчезают при появлении идущих к вершине.
Евреи, стоявшие на местах, выбранных загодя, и желавшие не упустить малейшей подробности страданий, вышли из себя из-за испорченного зрелища, они старались подняться по боковой тропинке повыше, чтобы занять места на вершине.
Плачущие женщины, услышав приближающиеся крики и увидев, что движение пошло в их сторону, остановились и, опасаясь иудеев, поднялись на гору. Они еще тщательней закрылись покрывалами. Одна из них покрыта целиком как турчанка, видны лишь черные глаза. Женщины одеты очень богато, их опекает крепкий длиннобородый старец, накрытый плащом так, что лица его совершенно не видно. Когда Иисус приближается к ним, женщины взрываются громким рыданием и склоняются в низком поклоне.
Потом они храбро идут вперед. Солдаты хотели было отогнать их копьями. Но полностью закрытая женщина на миг обнажила лицо перед конным офицером, и тот отдал приказ пропустить ее. Я ничего не увидела, только то молниеносное поднятие накидки, но это явно была какая-то очень влиятельная дама, если так сразу ее послушались.
Они приблизились к Иисусу и преклонили колени у Его ног. А Он, даже задыхаясь, сумел улыбнуться им и тому старцу, который приподнял плащ. Оказалось, это Ионатан. Стража не пропустила Ионатана, только одних женщин.
Одна из них была Иоанна Хуза. В руке у нее была серебряная амфора, но Иисус отказался ее принять. К тому же Он настолько задохнулся, что не мог пить. Левой рукой Он отер пот и кровь, заливающие Ему глаза, текущие по щекам и капающие на шею и грудь.
Другая женщина открыла шкатулку, которую несла девочка, вынула оттуда квадратное тонкое льняное полотно и подает его Спасителю. Иисус принимает его, но Ему трудно одной свободной рукой что-либо сделать. Тогда сочувствующая женщина сама прикладывает его к Божественному Лицу, внимательно следя, чтобы не доставить боли, не задеть тернии. Иисус прижимает чистую ткань к Своему измученному лицу и держит так, явно находя в этом облегчение. Затем отдает полотно и произносит:
- Благодарю, Иоанна, благодарю, Ника,.. Сара,.. Марцелла,.. Элиза,.. Лидия,.. Анна,.. Валерия,.. дочери иерусалимские… Но над грехами своими… и своего города… Благословенны вы, Иоанна… что у вас больше нет детей… Взгляни… Это ведь такая благодать Бога… не иметь детей… ведь им придется страдать… из-за этого… И у тебя, Елизавета…
Лучше, что они умерли… чем были бы среди богоубийц… А вы, матери… плачьте над своими детьми… ибо… этот час не пройдет… безнаказанно… А это наказание – если оно такое… для Невинного… Плачьте же, что зачали… что кормили… что у вас будут еще дети… Матери, с этой поры будут плакать, потому что… Истинно говорю вам… счастлив будет тот… кто сейчас первый падет… под грузом… Благословляю вас… Идите… домой… и молитесь… за Меня. Прощай, Ионатан… покажи им дорогу…
Иисус снова трогается в путь. И снова течет пот. Потеют все, так как солнце в этот день жгло как огонь. Как чувствовал себя Иисус в шерстяном хитоне, покрывающем раны после бичевания, трудно себе представить. Но Он ни разу не возроптал. Несмотря на то, что дорога стала ровнее и была не столь камениста, Иисус все больше шатается и сгибается все ниже к земле.
Чтобы помочь Ему, солдаты продевают Ему за пояс веревку и поддерживают Его с двух сторон. Это Его немного поддерживает, но не уменьшает тяжести креста. К тому же эта веревка цепляется за крест, он елозит по ране на плече и задевает терновый венец, от которого вся голова уже в крови. Желая помочь, Ему сделали еще больней.
Иисус приходит туда, где стоят Матерь с Иоанном. Видимо, Иоанн специально привел Ее сюда, где было чуточку тени. Это также достаточно крутое место, поэтому сборище сюда не дошло. Мария стоит, но Она смертельно бледна, и это подчеркивает Ее темно-синий плащ. Иоанн следит за Ней, но сам тоже выглядит как тяжело больной. Другие женщины: Магдалина и Марии – Алфеева и Зеведеева, Сусанна из Каны и все остальные, стоят посреди дороги и высматривают приближение Спасителя. Увидев Лонгина, они бегут к Марии. Мария, Которая, поддерживаемая под руку Яном, идет, величественная в своей боли, встает посреди пути и отступает только перед едущим верхом Лонгином, который смотрит сверху на Госпожу и Ее юного спутника. Лонгин кивает головой и проезжает рядом со своими одиннадцатью всадниками. Мария хочет пройти между пешим конвоем, но они отталкивают Ее копьями, в то время, как снизу летят камни. Иудеи кричат:
- Быстрее! Завтра Пасха! Нужно до вечера закончить!
- Заберите себе вашего Христа, отдаем Его вам, нам Он не нужен!...У Лонгина лопнуло терпение, он бросился на толпу со своей десяткой всадников и разогнал их. И тогда он увидел человека с тележкой, полной овощей, которую тянул ослик, и с двумя сыновьями, которые смеялись, глядя, как разбегается толпа. Это был киринеянин – крепкий, лет сорока, человек. Лонгин позвал его и велел внести крест на вершину горы. Он сказал это так решительно, что тот не посмел противиться. Одновременно Лонгин велел солдатам пропустить только Мать.
Согнувшийся Иисус позвал: «Мама!» Этим словом Он впервые за все время выразил свою муку. Это было признание во всех нестерпимых страданиях – духовных, моральных и физических. Мария поднесла руку к сердцу, как будто в нем уже торчал меч, и зашаталась. Но тут же взяла Себя в руки, прибавила шагу и, идя с вытянутыми руками позвала: «Сынок!» Она позвала так, что каждый, у кого есть человеческое сердце, проникся этой болью. Даже солдат проняло и киринеянина тоже. И он заторопился взять крест и сделал это с отцовской осторожностью, чтобы ничем не усугубить боли.
Мария не могла поцеловать Свое Дитя… Потому что даже легчайшее прикосновение было бы пыткой для тела, настолько израненного… Поцеловались лишь две исстрадавшиеся души.
Свободный от тяжести, Иисус может идти дальше, а имея свободные руки, Он то и дело одну из них прикладывает к сердцу, как будто чувствует огромную боль или рану. Он откидывает назад волосы, полностью слипшиеся от крови, закладывает их за уши. Он развязывает даже шнурок, стягивающий горловину хитона, чтобы легче стало дышать.
Мария отступила туда, где женщины, и боковой тропинкой торопится на вершину, не обращая внимания на дикие вопли толпы. Теперь, когда Иисуса освободили от креста, восхождение на гору пошло гораздо быстрей. На ней уже находится множество кричащих людей.
Лонгин останавливается и отдает приказ, чтобы все спустились ниже, вершина должна быть свободна. Пол центурии исполняет приказ: силой, используя копья, они отпихивают всех. Под ударами евреи убегают. Они хотят остановиться пониже, но те, кто уже там стоит, не уступают. Затевается дикая драка, как будто все сошли с ума.
Вершина Голгофы не была ровной: с одной стороны она поднимается выше, а с другой ниже. На площадке уже сделаны три глубоких отверстия под кресты, а рядом лежат камни и земля, чтобы их засыпать. С более низкой стороны есть как бы другая площадка, соединенная с вершиной двумя широкими тропинками, охватывающими вершину, находящуюся метра на два выше, с двух сторон.
Солдаты, выгнав толпу с вершины, остановили драку, чтобы процессия могла двигаться без препятствий, а сами стали вокруг площади.
В это время женщины заняли место на склоне, а чуть за ними – Иоанна Хуза и первые четыре дамы, так как остальные уже ушли. Ионатан тоже здесь. За ними видны Иосиф и Симон сын Алфеев, Алфей из Сары и группа пастухов. Они сразились с теми, кто хотел их отсюда выгнать, а любовь и боль придали им силы, так что они отвоевали и заняли свободный полукруг, на котором иудеи уже не посмели их тронуть. Нужно было немалое мужество, чтобы встать там явно, как сторонники Галилеянина, перед всеми врагами.
Три стороны горы, которые не были обрывисты, стали чем-то вроде людского муравейника. Все выглядело, как многоцветная цветущая поляна, так ярко пестрели плащи и накидки на головах. За потоком была другая толпа, за стенами еще одна. Террасы ближних домов были переполнены. Остальные части города выглядели безлюдно и молчаливо. Все собрались здесь – вся любовь и вся ненависть. Это было Молчание Прощения, и крик и вой ненависти и злоречия.
Пока палачи готовят все для казни, а узники ее ожидают, Иудеи, находящиеся позади женщин, оскорбляют их. Они оскорбляют Матерь, крича:
- Смерть галилеянам! Смерть богохульникам из Галилеи! Прибейте к кресту Его Мать тоже! Смерть Ей!
Лонгин, который уже сошел с коня, обернулся и увидел Марию. Он приказал утихомирить шум. Солдаты из центурии, стоявшей сзади арестантов, вытолкали всех и полностью освободили вторую площадку, на которую поставили лошадей, чтобы у них было немного тени.
Сотник повернулся к вершине. На его пути стала Иоанна Хуза, подала ему амфору и мешок. Потом, плача, отошла к другим. На горе все уже было готово. Привели приговоренных. Иисус еще раз прошел мимо Матери, которая закрыла свой рот плащом, чтобы не зарыдать от боли. Иудеи, видя это, хохочут и язвят. Иоанн, этот мягкий Иоанн, который рукой придерживает за плечи Марию, чтобы поддержать ее, бросает на них гневный взгляд. Если бы ему не нужно было опекать женщин, он бы бросился на иудеев.
Когда арестанты стали посредине, солдаты окружили площадь с трех сторон. Сотник отпустил киринеянина, который уже не хотел уходить, но остался при Галилеянине. Два разбойника, матерясь, сбросили на землю свои кресты. Иисус молчал. Крестный путь закончился.
Распятие
Четверо крепких мужчин, похожих на иудеев, да еще на таких, которые более достойны креста, чем арестанты – скорей всего, они были из одной категории с бичевавшими Господа – выскочили к месту казни. На них были короткие туники без рукавов, а в руках они держали гвозди, молотки, веревки, которые, поддразнивая, они показали трем смертникам. Толпа ревет в жестокой радости.
Сотник подает Иисусу амфору с обезболивающим напитком: вино с миррой. Но Иисус не принимает ее. Зато два разбойника пьют много, а потом ставят пустую амфору на камень.
Приказано раздеться. Двое преступников делают это без тени стыда, даже делают непристойные жесты, особенно в направлении белой группы священников, которые опасливо заняли места поближе. К священникам присоединилось два или три фарисея и несколько других важных лиц, которых лютая ненависть теперь сделала друзьями.
Палачи подают приговоренным три полоски ткани, чтобы, чтобы те перевязали себе пах. Разбойники делают это, страшно матерясь. Но Иисус, который разделся медленней из-за того, что болели раны, отказался взять. Он, видимо, надеялся, что Ему оставят те короткие штанишки, которые были на Нем даже в момент бичевания. Но когда Ему велено было их снять, Он протянул руку за этим отвергнутым тряпьем, желая укрыться хотя бы им. Он полностью обнажен, вплоть до того, что вынужден просить у злодеев тряпку.
Мария, увидев это, быстро сняла со своей головы длинную тонкую белую вуаль, которой была покрыта под темной накидкой, и которая была влажной от Ее слез. Она подала ее Иоанну, чтобы тот передал через Лонгина Иисусу. Сотник охотно взял Материнскую вуаль и подал ее Сыну. Иисус повернулся спиной к народу, показав свою окровавленную израненную спину, и, узнав шарф Марии, несколько раз со всем старанием обернул его вокруг бедер, чтобы потом он не сполз. И на эту ткань, до сих пор смоченную только слезами, упали первые капли крови, потому что многие раны снова открылись от этих движений и наклонов.
Теперь Иисус повернулся лицом, и стало видно, что Его грудь, руки и ноги тоже сплошь изранены бичами. Колени, разбитые множеством падений, почернели от кровоподтеков и покрыты широкими кровавыми ранами, особенно правое колено. Толпа издевается над Иисусом, крича:
- О, прекраснейший из сынов человеческих! Дочери иерусалимские Тебя обожают…
А потом напевом псалмов распевают:
- Милый мой, белоснежный и румяный, единственный среди тысячи. Голова его – чистое золото, а кудри его волос, как ветви пальм. Очи его как голубки. Щеки его, как травы бальзамические. Как лилии его губы, источающие чистейшее миро. Руки его как из золота, украшенного сапфирами. Ноги его – колонны из белого мрамора, опирающиеся на золотые подножия. Стан его высокий как Ливан, стройный словно кедр. Уста его сладки и весь он желанен…
И смеялись над ним, и орали:
- Прокаженный! Ты что, отступил от Бога, что Он Тебя так наказал? О, о! Ты - совершенство! Ты разве Божий Сын? О, нет, Ты сатанинское отродье! Но он могуч и силен, а Ты? Ты всего лишь нищий оборванец!..
Разбойники уже привязаны к своим крестам и помещены по обе стороны от Спасителя. Они кричат и ругаются, особенно когда их спускают вниз и, доставляя им боль, перетягивают запястья веревками. Тогда их ругательства, адресованные всем присутствующим, стали просто адскими.
Пришла очередь Иисуса. Он тихо ложится на крест. Те двое так метались, что на помощь четырем палачам пришли еще и солдаты. Они должны были держать их, так как они били ногами палачей, привязывавших им руки. Но для Иисуса не нужно было никакой помощи. Он был покорен и лег там, где Ему велели. Он протянул руки, как Ему сказали, вытянул ноги. Он беспокоился только о том, чтобы его хорошо прикрывала шаль. И вот его длинное стройное белое тело лежит на темном дереве и каменистой земле. Двое палачей садятся ему на грудь, чтобы не двигался. Сколько же боли и удушья, должно быть, доставила Ему еще и эта тяжесть… Третий палач берет Его правую руку и держит ее выше локтя и за ладонь. И тогда четвертый, держа в руке длинный заостренный гвоздь с большой круглой шляпкой, проверяет, совпадает ли приготовленное отверстие в дереве с указанным на руке местом. Итак, он вдавливает острый конец в руку над ладонью, поднимает молот и наносит первый удар. Глаза Иисуса были закрыты; от боли Он вскрикнул и открыл их, полные слез. Гвоздь порвал связки, мышцы, нервы.
На крик Сына Мария ответила стоном, похожим на стон убиваемого ягненка. Она согнулась как надломленная, схватившись руками за голову.
Иисус, чтобы поберечь Мать, больше ни разу не крикнул. Стук железа о железо, а также о живое тело Божьего Сына, был громким и ритмичным.
Правая рука уже прибита. Палачи принялись за левую. Но тут дыра не подходит к месту на руке. Тогда берут веревку и привязывают ее к левой ладони, а затем тянут так, что вывихивают сустав, разрывая связки и мышцы, раздирая кожу, и без того подранную узлами веревки. Правая рука от натяжения тоже пострадала, поскольку рана у гвоздя разорвалась шире. Но вопреки всем усилиям, распинавшие не смогли достаточно притянуть левую руку. И тогда прибили ее там, где смогли, то есть, посередине ладони между пальцами. Здесь гвоздь вошел легче, но причинил больше боли, так как пробил главные нервы так, что пальцы руки омертвели, в то время как пальцы правой руки дрожали и скрючивались, пока в них была жизнь.
Иисус больше не кричал, только глухо застонал сквозь крепко стиснутые губы. Только слезы текли с древа креста прямо на землю.
Примечание: ит. изд.: Профессор Л.Ферри более 35 лет подробно изучал Туринскую Плащаницу на основе подробнейших снимков в натуральную величину, чтобы как можно точнее передать все черты Иисуса, а в последние 15 лет внимательно и увлечённо читал Труд, написанный Марией Валтортой, оставил нам такое письменное свидетельство:
«Рим, 15 августа 1965 г.
Я, нижеподписавшийся Л.Ферри, скульптор, художник и профессор, свидетельствую в согласии с совестью о следующем:
В 1945 году, пребывая в Риме по случаю конкурса, касающегося дверей в Базилике св. Петра, благодаря одному отцу-монаху я познакомился с г. Марией Валтортой, проживающей в Вьяреджо. Уже тогда я очень интересовался Туринской плащаницей и старался найти настоящие черты нашего Господа Иисуса Христа, но за 30 лет своей работы так и не мог этого достичь. Это удалось лишь благодаря описаниям этой госпожи. Я не только усовершенствовал изображение Божьего Лица, но и получил полное подтверждение тех научных исследований, которые вёл. Год спустя, продолжая свою работу по изучению Тела нашего Господа, я обнаружил, что Его левая рука была на 4 сантиметра короче правой. Удивлённый такой разницей, я консультировался у знакомых медиков. И мы пришли к выводу, что у Господа Иисуса была вывихнута рука. Я спросил об этом Валторту, а она усмехнулась и прочла мне отрывок из своей книги, в которой во всех подробностях описан этот вывих. Текст этот был написан за 4 года до этого.
Итак, у меня появилось второе подтверждение того, что всё, описанное Валтортой, было абсолютной правдой. Там представлены также и другие подробности, которые из любви к истине я опишу отдельно. Я должен добавить, что знакомство, а затем и дружба с Марией Валтортой, а также несколько раз прочитанные тексты полностью изменили мою внутреннюю жизнь. Познание Христа стало таким полным, что прояснило мне Евангелие и помогло каждый день всё больше жить им. К тому же, все мои последующие работы свидетельствуют об этом положительном влиянии. – Лоренцо Ферри».
Наступила очередь ног. За два метра до нижнего конца креста был вбит маленький клин, которого едва хватало, чтобы опереть одну ступню. К нему подтянули ноги, чтобы проверить, в нужном ли месте он прибит. Все-таки он находился слишком низко, ноги не доставали, и несчастного Мученика стали тянуть, схватив за щиколотки. Шершавое дерево скребло по ранам, сдвинуло венец, который, покосившись, снова вырвал часть волос. Он мог упасть, поэтому один из палачей ударом снова всадил его на голову…
Теперь те, кто сидел на груди Иисуса, встали, чтобы пересесть Ему на колени, так как Иисус невольно отдернул ноги, видя блестящий на солнце очень длинный гвоздь, вдвое длиннее и шире тех, которыми прибили руки.
Очень тяжелы были те, кто сидел у Него на ободранных коленях и давил на несчастные израненные голени, в то время как двое других справлялись со сложнейшей операцией: прибивая одним гвоздем сразу обе ноги. И хотя они крепко держали ноги за щиколотки, прижимая их к тому клину, нижняя ступня высунулась при вбивании гвоздя, и им пришлось вынуть этот гвоздь, потому что, когда он вошел в мягкие ткани, то затупился, уже пробив правую ногу, и теперь его нужно было передвинуть немного к середине.
Примечание. ит. изд.: проф. Ферри спустя 4 года после описания этого Валтортой открыл на Туринской Плащанице отчётливую вторую рану правой ноги, показывающую, что гвоздь был вынут и вбит повторно. Что же касается таких подробных и многочисленных описаний мучений Распятого Иисуса, то их ещё в 1952 году подтвердил проф. Никола Пенде. Этот известный врач с помощью епископа Каринчи познакомился с трудами Валторты в 1947 году, тогда ещё в машинописном виде. Он много раз посещал больную писательницу и высоко ценил её записи не только с точки зрения писательской и доктринальной, но и с медицинской.
И они вбивали, вбивали, вбивали… Раздавался страшный грохот ударов молота по шляпке гвоздя. Вся Голгофа навострила уши, чтобы радоваться этому…
С каждым ударом Мария сгибалась все ниже, как будто молот ударял по Ней. К страшному звуку железа примешивался тихий стон голубки – сдавленный возглас Марии.
Распятие – это страшная вещь. По боли оно близко к бичеванию, для наблюдающего оно более страшно, ибо тут в живое тело проникает гвоздь. Но зато оно короче чем бичевание, которое доводит до изнеможения своей продолжительностью.
Теперь крест подтянули к выкопанному отверстию, подвергая несчастного Распятого сотрясениям, так как земля была неровной. Подняли крест, но дважды он выскальзывал из рук палачей и падал, доставляя Иисусу огромное страдание, сотрясая все Его израненные члены. Наконец крест опущен в яму, но прежде чем его укрепили землей и камнями, он шатался во все стороны, приводя к постоянной смене положения измученного тела, висящего на трех гвоздях. Это страдание было ужасно.
Когда тело всей своей тяжестью свешивалось вперед и вниз, раны от гвоздей расширялись, особенно на левой руке, и на ногах, кровь также хлестала сильней. Она стекала по пальцам ног на землю, а частично текла по древесине креста. С рук кровь течет по предплечьям к локтям, так как раны оказались выше, затем к подмышкам и по ребрам до пояса. Пока неукрепленный крест раскачивался, корона тоже сменила положение, а удар затылком о крест привел к тому, что в верхнюю часть шеи впился огромный комок сплетшихся шипов, которым заканчивалась корона. Наконец венец снова занял свое место на голове, оцарапав и жестоко поранив ее.
Наконец-то крест укреплен, но страдание не прекратилось. Подняты также и разбойники, но они сразу правильно, вертикально. Они завопили, как будто кто-то заживо сдирал с них кожу, из-за того, что веревка сдавила им запястья, и ладони почернели, а жилы натянулись как струны.
Иисус молчал. А толпа не утихла, но начала снова жутко кричать. Теперь на вершине Голгофы была ее добыча вместе с почетным караулом. На более высоком месте стоит крест Иисуса, а ниже – два другие. Полсотни солдат с оружием у ноги стоят вокруг вершины. И еще десять в стороне бросать кости об одежде Приговоренного. Справа от креста Иисуса выпрямившись стоит Лонгин. Он выглядит как почетный гвардеец Мученика Царя. Другие пол центурии отдыхают, готовые к срочным распоряжениям. Солдаты равнодушны ко всему, только изредка кто-нибудь бросит взгляд на распятых.
Лонгин же внимательно следит за всем происходящим и мысленно осуждает. Он сравнивает распятых, весь облик Иисуса и зрителей. Чтобы лучше видеть, он рукой заслоняет глаза от солнца. Солнце сегодня какое-то странное: оно приобретает все более красный цвет, как зарево пожара. Затем это зарево гасит какая-то черная как смоль туча, которая быстро движется по небу, пока не исчезает за другими тучами… Тогда открывается раскаленное солнце такое, что на него невозможно смотреть.
Оглядываясь, Лонгин видит Марию, стоящую сбоку, с лицом, обращенным к Сыну. Он подозвал одного из солдат, сказав ему:
- Если Мать вместе с сыном хочет подойти к кресту, приведи их сюда.
Мария с Иоанном, принятым за «сына», проходит к кресту сквозь кордон солдат, но встает немного сбоку, чтобы видеть Сына и быть видной Иисусу. Толпа осыпает Ее оскорблениями, но Она не реагирует на это, но болезненной улыбкой пытается подбодрить Сына. Но всей силой воли Ей не удается сдержать слезы, набегающие на глаза.
Толпа, начиная от священников, фарисеев, саддукеев, иродиан и им подобных, устроила себе прогулку, прохаживаясь по верхней части горы туда и обратно. Проходя под крестом, они извергают ругательства в адрес Умирающего. Всю подлость, жестокость, ненависть и безумие, на какое только способен человек, проявили эти адские языки. Наиболее усердны были служители храма и фарисеи. Наконец, кто-то воскликнул, повернувшись в сторону женщин:
- А где Лазарь?
Те, испугавшись, отбежали к пастухам. Только Магдалина смело закричала:
- Идите, идите к нашему дворцу, там вас ждет римское войско и пятьсот вооруженных людей, которые заколют вас как старых козлов в пищу для рабов!..
- Бесстыжая, как ты разговариваешь со священниками?
- Проклятые святотатцы, держитесь! Вижу у вас за спинами языки адского пламени.
Магдалина сказала это таким уверенным тоном, что испугавшись, они оглянулись, но вместо пламени почувствовали на своих спинах острия римских копий, потому что Лонгин отдал приказ, и отдыхавшее войско бросилось колоть в ягодицы всех, кто подворачивался под руку. Люди с воплями разбегались, а центурия встала и закрыла собой вход на вершину горы. Иудеи проклинали, но Рим был сильнее.
Тогда Магдалина укрылась вуалью и спряталась среди женщин. Разбойник слева продолжал бросать оскорбления и выкрикивал:
- Спаси Себя и нас, если хочешь, чтобы Тебе поверили! Бога нет, есть только я! Да здравствую «я», оно и есть царь и бог!
Разбойник справа был близко от Марии и смотрел на Нее, он воскликнул:
- Замолчи! Или ты не боишься Бога, хоть уже наказан? Зачем ты оскорбляешь Его? Он ничего плохого не сделал, а страдает больше нас…
Иисус молчал… После стольких мук, весь обвисший Он ищет себе какого-то облегчения; Он старается дать облегчение ногам, перенося тяжесть на руки. Он это делает наверно для того, чтобы усмирить дрожь в мышцах, появляющуюся от судороги ног. Но та же самая дрожь охватывает слишком напряженные руки. Кровь, вытекающая из ран от гвоздей, уже не доходит до пальцев, и руки деревенеют. Особенно на левой руке пальцы уже мертвы и согнуты к ладони. Пальцы ног тоже скрючились. Особенно большие пальцы, у которых нерв меньше пострадал, поднимаются, опускаются, отодвигаются от остальных.
Пытаясь облегчить руки и ноги, туловище инстинктивно вздымается, но это лишь добавляет страданий. Поскольку это Тело было идеально по форме – широкий мощный торс – то теперь, распятое на кресте оно стало еще шире, возможно, из-за отека легких. Это не принесло облегчения дыханию, хотя весь живот помогает почти парализованной диафрагме. Дышать становится все трудней. С минуты на минуту усиливается кровотечение и удушье, о чем говорит синева кожи и воспаленных губ, жилы на шее красно-фиолетовые, этот цвет распространяется на щеки, уши, и темя. Бескровный нос заострился, под глазами синие круги, потому что очень много крови вытекло из-за тернового венца.
Под дугой ребер слева видно, как бурно и неритмично бьется сердце; диафрагма вздрагивает, максимально натягивая кожу, насколько она еще может натягиваться на этом несчастном израненном умирающем Теле. Весь облик уже выглядит примерно так, как мы его видим на снимках Туринской Плащаницы: с искривленным и опухшим носом с одной стороны, с почти закрытым из-за отека правым глазом. Губы приоткрыты, на верхней губе запекшаяся рана.
Из-за потери крови и горячки Иисуса мучает страшная жажда, потому что Он машинально глотает капли Своего пота и Свои собственные слезы, и, даже кровь, сплывающую со лба на усы – собирает ее языком… Терновая корона не позволяет Ему опереться на крест, чтобы помочь рукам и облегчить ноги. Предплечья полностью выворачиваются вперед, а бедра не касаются поверхности креста из-за бессилия, все тело провисает вперед.
Изгнанные с вершины иудеи не перестают издеваться над Иисусом, в чем им помогает один из распятых разбойников. Другой разбойник, все чаще поглядывая на Марию, плачет и напоминает другому:- Молчи! Помни, что тебя родила женщина. И подумай, сколько наши плакали из-за своих сыновей. У них были слезы стыда…, ведь мы были преступниками. Наших матерей уже нет. Если бы я мог, я попросил бы прощения… Но возможно ли это? Она была святая… Боль, что я ей доставил, убила ее… Я грешник. Кто меня простит? Мать, ради твоего умирающего Сына, помолись обо мне!
(Апокриф 2-го века – Евангелие Никодима - говорит, что доброго разбойник а звали Дисмас. И хотя Церковь не подтверждает этого, она и не отвергает. И можно это имя употреблять. Имя другого разбойника - Гестас) Мария с минуту смотрит на него взглядом полным сострадания. Дисмас все сильнее плачет, это вызывает новую волну издевательств. Тут впервые заговаривает Спаситель:
- Отче, прости их, ибо не ведают, что творят!
Услышав эти слова, Дисмас отваживается обратиться к Христу:
- Господи, вспомни обо мне, когда будешь в Твоем Царстве.. Я заслужил свое страдание, но прояви ко мне твое Милосердие… Я однажды слышал, как Ты говоришь, но тогда не принял Твоих слов. Я сожалею об этом грехе, о Сын Всевышнего! Верую в Тебя, в Твою силу и в Твое милосердие. Христос, прости меня во Имя Твоей Матери и Твоего Святейшего Отца!
Иисус повернулся к нему, взглянул милосердно и улыбнулся Своими болезненными устами:
- Говорю тебе, еще сегодня будешь со Мною в Раю!
Дисмас сразу утешился, и, не помня других молитв, повторял: - Иисус Назорей, Царь Еврейский, доверяю Тебе , Иисус Назорей, Царь Еврейский, верю в Твою Божественность!
Небо становится все темнее. Собираются все более густые оловянно-зеленоватые тучи, заслоняя друг друга в зависимости от порывов ветра, который пробегает по небу, падает вниз и снова возносится. Но воздух еще более напряжен, когда ветер стихает, чем когда он свистит резко и порывисто. Резкий свет становится каким-то зеленоватым, а лица приобретают какие-то странные очертания. Солдаты в потемневших от этого света шлемах выглядят как мертвые истуканы. Евреи, преимущественно темноволосые, теперь похожи на утопленников с землистыми лицами.
Иисус мертвенно бледен. Голова Его падает на грудь. Он обессилен. Весь дрожит, несмотря на сжигающую горячку. В этой слабости из глубины сердца Он шепчет: «Мама! Мама!» Его шепот тих как дыхание, которое не удержать. А Мария каждый раз вытягивает к Нему руки, как бы пытаясь поддержать Его.
Многих людей беспокоят перемены в атмосфере. Даже солдаты обращают внимание на небо и на что-то темное в форме стожка, напоминающее морскую трубу. Оно поднимается, поднимается, и кажется, рождает все более темные тучи, словно вулкан, изрыгающий дым и лаву.
В этом меркнущем, нагоняющим страх, свете Иисус дал Марии Иоанна, а Иоанну – Марию. Он наклонил голову, поскольку Мать стояла к кресту ближе, и сказал:
- Женщина, это Твой Сын! Сын, вот твоя Мать!
После этих слов Сына Мать еще больше потрясена. В своем завещании Он отдал Ей только человека! Он из любви к Человеку лишил Ее Бого-Человека, родившегося от Нее! Бедная Мать старается явно не плакать, но не может удержать слез… Слезы текут, хоть губами Она силится улыбнуться Иисусу, чтобы поддержать Его.
Страдание все возрастает, а света все меньше. В этом мраке, как из морской глубины, из-за иудеев появляются Никодим и Иосиф.
- Расступитесь! – кричат они.
- Нельзя! Чего надо? – спрашивают солдаты.
- Пройти, потому что мы – друзья Христа.
Священники поворачиваются к ним с возмущением:
- Кто тут смеет заявлять, что он – друг бунтовщика?
Иосиф отважно отвечает:
- Я благородный член Большого Совета, Иосиф из Аримафеи Старший, а со мной Никодим, иудейский начальник.
- Кто встает на сторону бунтовщика, тот сам бунтовщик.
- А кто с убийцами, тот сам убийца, Елиазар. Я жил праведно, а теперь стар и близок к смерти, поэтому не хочу стать неправедным сейчас, когда приближается небо, а с ним и Вечный Судья.
- Ты что, Никодим? Не могу поверить!
- Потому что Израиль так низко пал, что не может узнать Бога.
- Мне все это отвратительно!
- Отодвиньтесь и дайте пройти! Я хочу только этого.
- Чтобы оскверниться еще больше?
- Если я возле тебя не осквернился, то меня уже ничто не осквернит. Солдат, вот мой пропуск, он подал восковую табличку римлянину. Десятник посмотрел и сказал:
- Пропустить обоих.
Иосиф и Никодим приблизились к пастухам. Не знаю, увидел ли их Иисус в такой темноте, да еще с замутненным агонией зрением. Но они плакали, не обращая внимания на людей, хотя евреи оскорбляли их.
Страдания Иисуса все возрастали. На лбу проявились первые признаки окоченения, и каждый крик толпы их увеличивал. Отмирание жил и нервов, начавшись от конечностей, теперь достигло туловища, все более затрудняя дыхание, ослабленное судорогой диафрагмы и беспорядочным сердцебиением.. Лицо Иисуса то краснело, то покрывалось зеленой бледностью умирающего от потери крови.
Губы шевелились с огромным трудом из-за того, что мышцы головы и шеи обессилели от многократных попыток приподнять все тело, опирающееся на перекладину креста, и теперь судорога сводила челюсти. Горло, набухшее от сдавленных шейных сосудов, наверняка болело, опухоль перешла на язык, который стал непослушен и малоподвижен. Спина все больше прогибалась вперед, потому что все члены тела становились тяжелее, тяжестью мертвого тела.
В сгущающемся мраке видеть это можно лишь стоя прямо под крестом. В какой-то момент Иисус весь отклоняется вперед как умерший и перестает дышать. Голова Его неподвижно свисает, все Его тело выгибается и создает угол с руками наверху.
- Умер! – закричала Мария.
Этот трагичный крик растворился в темном воздухе. Иисус действительно выглядел как мертвый. Но Иудеи тут же бросили камни и, похоже, попали в голову, ибо целились вверх. Иисус застонал и начал с трудом дышать. Голова Его двинулась вправо, ища положения, в котором бы меньше мучилась, но не нашла. С огромным усилием, опираясь еще раз на измученные ноги, единственно усилием Своей воли, лишь им одним, Иисус выпрямился, как будто был здоров. Он поднял лицо, глядя открытыми, несмотря на опухоль, глазами на стоящих у Его ног, на далекий город, в темное небо, на котором погас последний просвет. И в это небо – закрытое, мертвое, мрачное, похожее на громадную темную плиту – Иисус возопил громким голосом, силой воли побеждая препятствия окаменелых скул, набухшего языка и распухшего горла:
- Элои, Элои, ламма савахфани! – Боже Мой, Боже Мой, почему Ты оставил Меня?
Он должен был чувствовать Себя совершенно оставленным Небом, если вскричал таким голосом, что Отец оставил Его.
Опять накатились волны отчаянья и боли, которые так измучили Его в Гефсимании. Набежали волны грехов всего мира, чтобы утопить невинного страдальца и погрузить его в горечь. Несмотря ни на что вернулось чувство, распинающее сильнее самого распятия, чувство, которое больнее любой пытки – что Бог Его оставил, и что молитва до Него уже не доходит… Это была последняя скорбь, которая приблизила смерть, так как выдавила последние капли крови, порвав последние волокна в сердце, ибо смерть завершила то, что начало первое переживание оставленности. О, Боже как же Ты испытал Его за нас
Тьма все сгущалась. Иерусалима уже не видно. Даже Голгофа как будто исчезает у подножия. Видна только ее вершина, будто тьма возвысила ее, чтобы она могла принять единственный, оставшийся на подсвечнике свет – Божью Добычу, чтобы видели ее все – и любовь и ненависть. И стал слышен жалобный голос Иисуса:
- Жажду!
Ветер, который дул, мог высушить даже здорового. Долгий порывистый ветер, полный пыли, холодный, пугающий. Какое же мучение он своим веянием доставил легким, сердцу и ноздрям Иисуса… Всем Его измученным и израненным членам. Все как будто сговорилось, чтобы терзать Страдальца.
Один из солдат подошел к сосуду, в котором помощники палача смешали желчь и уксус, чтобы своей горечью способствовали выделению слюны у распинаемых. Он взял губку, смоченную в жидкости, наколол ее на приготовленный для этого твердый прут и подал Умирающему. Иисус жадно повернулся к этой губке, как изголодавшийся младенец к материнской груди, но почувствовал горький напиток и неохотно отвернул голову. Наверно Он ранил свои наболевшие уста.
Теперь вся тяжесть тела опиралась на ноги, выгибая фигуру вперед; раны растянулись, доставляя ужасную боль. Я не вижу больше никакого движения, которое в этом страдании могло бы помочь. Все тело от бедер и ниже отделяется от древа креста и так застывает. Голова так тяжело свисает, что шея кажется сломанной в трех местах. Дыхание становится все медленней, но не прерывается, хоть и хрипит. Время от времени тяжелый кашель оставляет на губах розоватую пену. Все большими становятся промежутки между вздохами. Мышцы живота не двигаются, только грудная клетка еще делает тяжелые, измученные движения. Все явственней становится паралич легких.
Слышен слабеющий зов: «Мама!» И несчастная мать отвечает:
- Да, Мое сокровище, я здесь!
- Иисус шепчет: - Мама, где Ты? Я уже не вижу Тебя! Ты что, оставила Меня?...Это не слова, а только шепот, слышимый скорее сердцем, чем ухом… Мария говорит:
- Нет, нет, Сынок! Я Тебя не оставлю. Дорогой Мой, Ты слышишь? Мама здесь, Она здесь, только мучается, что не может быть вместе с Тобой!...Это так горько, что Иоанн громко плачет. Иисус должен слышать это, но Он не реагирует. Думаю, смерть так близка, что Он говорит в полубреду, не понимая что… Не видя усилий Матери и любви возлюбленного ученика…
Лонгин, который до этого стоял в небрежной позе, сложив руки и переминаясь с ноги на ногу, теперь встал навытяжку, положив левую руку на меч, а правую опустив вниз, будто находился на ступенях императорского дворца. Он неподвижен, но по лицу видно, как трудно ему владеть собой и побороть переживание, только в глазах блестят слезы. Другие солдаты, до сих пор игравшие в кости, тоже повставали, надели шлемы и стоят в молчании.
Молчание… И затем в абсолютном мраке отчетливо прозвучало: - Свершилось!
И потом все больше хрипов, все реже вдохи…
Молчание… и вдруг полный нежности и горячей молитвы возглас: - Отче, в руки твои предаю дух Мой!
Снова молчание. Хрипы почти исчезают, только легкое веяние выходит изо рта и гортани.
Наконец последний спазм Иисуса. Страшная конвульсивная судорога, которая будто хотела сорвать с креста тело, висящее на трех гвоздях. Она пробегает по Нему трижды – от стоп до головы – по всем измученным нервам. Трижды неестественно вздымается живот, а затем опадает совсем. При этом туловище перекручивается так сильно, что кожа на нем углубляется между костями, снова приводя к разрыванию ран от бичевания. Потом Иисус резко ударяет головой – раз, второй, третий, - в дерево креста. В конвульсиях напрягаются все мышцы лица, сворачивая рот вправо.
Он широко открывает веки и двигает глазами. Все тело вытягивается, потом еще раз изгибается в дугу, Он весь дрожит, страшно смотреть, а потом мощный крик, неожиданный для такого изувеченного тела. Этот крик, о котором сказано в Евангелии, пронзает воздух,
Это первый слог слова «Мама»…
И потом ничего. Голова упала на грудь, тело свесилось вперед. Кончилась дрожь, прекратилось дыхание. Он скончался…
На крик Убитого земля ответила ужасающим воем. Казалось, тысяча гигантских труб зазвучала разом, и после этого единого аккорда начались одиночные удары грома; молнии прошивали небо во всех направлениях и падали на город, на храм, на толпу… Думаю, были убитые, потому что молнии ударяли прямо в толпу. И молнии были единственным светом, позволяющим что-либо видеть.
А потом вдруг, когда еще продолжались раскаты, задрожала земля и сорвалась воздушная труба – смерч. Землетрясение и смерч объединились вместе, чтобы отмерить апокалиптическое наказание безбожникам. Вершина Голгофы раскачивалась и тряслась, как чашка в руке сумасшедшего. А эти «прыгающие» и «волнообразные» сотрясения так двигали крестами, что должны были вырвать их с места.
Лонгин, Иоанн и солдаты, чтобы не упасть, схватились за что могли, Иоанн одной рукой держался за крест, а другой поддерживал Марию, которая целиком опиралась на него.
Разбойники на двух крестах кричали от страха. Толпа кричала еще громче и пыталась бежать. Падали один на другого, толкались, попадали в трещины, возникшие в земле, травмировались, неслись по склонам как безумные.
Трижды повторилось землетрясение, и налетал ураган. А потом все замерло, и наступила тишина, будто мертвого мира. Только молнии без грома еще рассекали небо и освещали картину убегающих во все стороны иудеев с руками в волосах, или протянутыми вперед, или вознесенными к небу, над которым поначалу насмехались, а теперь боялись его. Темноту смягчал проблеск света, который, дополненный беззвучными вспышками, позволял видеть, что множество людей не встало с земли. Были ли они мертвы? Не знаю. Какой-то дом горит изнутри, и языки пламени вырываются вверх, создав красную точку в пепельно-зеленой атмосфере.
Мария отрывает голову от груди Иоанна и смотрит на Иисуса. Ее полные слез глаза не видят его в этой тьме, и она троекратно зовет:
- Иисус! Иисус! Иисус!
Наконец в блеске молнии она видит Его неподвижным, безвольно свисающем к креста, с головой так свернутой вправо, что щекой касается плеча, а бородой ключицы. Она поняла. Вытянула дрожащие руки и зовет:
- Сынок Мой! Сынок Мой! Сынок Мой!
А потом прислушивается… Уста Ее открыты, будто пытается ими слышать. Глаза Она широко открыла, чтобы видеть, видеть… Она не может поверить, что Иисуса уже нет! Иоанн тоже смотрит и слушает, а потом обнимает Мать, желая увести Ее, и говорит:
- Он больше не страдает!
Мария зашаталась и наверняка бы упала, если бы Иоанн не поддержал Ее. В это время прибежали женщины, потому что теперь им никто не препятствовал. Магдалина села под крестом, обняла осевшую, бесчувственную мать, пока Она не очнулась, и они стали плакать все вместе.
Из-за скалы появились Иосиф с Никодимом. Они подошли к Лонгину, прося выдать им Тело.
- Только Пилат может дать разрешение. Идите быстро, чтобы вас не опередили евреи с требованием перебить ноги; я бы не хотел, чтобы его опозорили.
Они быстро побежали.
Теперь Лонгин подошел к Иоанну и тихо сказал ему что-то. Затем он взял у солдата широкое копье, убедился, что женщины не обращают на него внимания, занятые Марией; подошел поближе к кресту и ударил Иисуса в бок снизу вверх, справа влево. Иоанн взглянул в последний момент.
- Все! – сказал Лонгин. Как рыцарь! А не ломанием костей… Это действительно был Праведник!
Из раны брызжет много воды и немного меньше крови, которая уже остыла.
Иосиф и Никодим спешат что есть силы. У подножья горы они встретили бегущего запыхавшегося Гамалиила. Он был без плаща, с открытой головой, нарядная одежда вываляна в земле и подрана ветками. Руки он вцепился в поредевшие седые волосы. Он разговаривает сам с собой, не останавливаясь:
- Гамалиил, это ты?
- А ты, Иосиф, оставляешь его?
- Я-то нет. А ты что тут делаешь? Да еще в таком виде!..
- Страшные дела! Я был в храме. Знамение! Святилище нарушено! Пурпурная завеса висит порванная! А Святая Святых обнажена! Мы прокляты! Все это он сказал, продолжая бежать к вершине.
Иосиф и Никодим поспешили в свою сторону, а по пути встретили многих людей, выглядевших как одержимые. Они носились, выкрикивая всевозможные вещи. Иосиф потянул за рукав человека, бьющегося головой о стену:
- Что ты делаешь, Симон?
- Оставь меня! Все умерли и проклинаете меня…
- Он сошел с ума! – махнул рукой Никодим.
В городе кто-то с сокрушением бил себя в грудь, кто-то в ужасе убегал от звука любого голоса. Один из фарисеев воззвал к Никодиму:
- Не проклинай меня! Явилась мне моя мать и закричала: «Будь ты проклят навеки!»
Он упал на землю с воплем:
- Мне страшно!
Иосиф и Никодим пришли к Пилату. В ожидании прокуратора они узнали, что под действием землетрясения открылось много гробов, из них вышли скелеты, тут же обретая человеческий облик. Они обвиняли живых в богоубийстве и проклинали их. Вернувшись на Голгофу, они застали там Гамалиила, который, лежа крестом, умолял:
- Подай мне знак! Скажи, что Ты меня прощаешь!
Наконец какой-то солдат пошевелил его копьем и сказал:
- Встань и успокойся. Ничего уже не выйдет, надо было раньше думать. Он мертв. Я язычник, но говорю тебе, Тот, кого вы распяли, был действительно Сыном Божьим!
- Он умер? Оооо…
Гамалиил поднялся и попытался рассмотреть вершину горы. Он мало что увидел, но понял, что Иисус мертв. Он увидел женщин вокруг Марии, плачущего Иоанна слева под крестом, а справа Лонгина, стоящего в торжественной позе. Тогда он упал на колени, вытянул руки и зарыдал. Он причитал:
- Значит, это был Ты, Ты! И теперь нам нет прощения… Мы навлекли на себя Твою Кровь… Кровь Твоя взывает к Небу, а Оно нас проклинает… Но Ты был Милосердием! Твоя Кровь может выпросить для нас милосердие. Окропи нас Ею! Ибо только Она может вымолить нам прощение! Оживи мое несчастное сердце, которое в плену формул. Исаия сказал: «Он взял на Себя грехи многих…» Возьми тогда и мои, Иисус Назорей!
Он встал, посмотрел на крест и, сгорбившись, ушел. А на Голгофе царило молчание, прерываемое только плачем Марии.
Два разбойника молчали, охваченные ужасом.
Никодим и Иосиф сообщили, что у них есть разрешение от Пилата. Лонгин до этого послал конного гонца, чтобы узнать, что делать с распятыми разбойниками. И теперь пришел приказ добить их мечом. Тогда позвали тех четверых палачей, которые укрылись за скалой. Дисмас принял приговор без сопротивления и после того, как ему перебили колени и нанесли удар в сердце, умер с именем Иисуса на устах. Второй разбойник закончил жизнь со страшными проклятьями.
Тогда Иосиф и Иоанн скинули плащи и взошли по лестнице, чтобы снять Тело. Они отказались от помощи четырех палачей. Мария, при поддержке женщин, встала возле креста. Солдаты, окончив свое задание, отправились прочь.
Ладонь левой руки Иисуса уже свободна от гвоздя. Иоанн перекинул эту руку вокруг свой шеи так, что она свесилась у него за спиной, и полу-обнял все Тело. Женщины крепко держали лестницу. Когда ноги были уже свободны, Иоанн с усилием удерживал Тело своего Учителя.
Мария села под крестом, готовая принять Сына к Себе на колени. Трудно было вытащить гвоздь из правой руки, но, наконец, ее освободили. Иоанн все еще держит под мышки Иисуса, голова которого лежит у него на плече. Никодим же с Иосифом осторожно стали сходить вниз, держа Его один за бедра, а другой – под колени. Женщины следили, чтобы ни рука, ни нога не ударились и не коснулись земли.
Мария ждала с разложенным на коленях плащом, чтобы принять этот драгоценный груз. И вот Он уже лежит на коленях Матери, которая правую руку подложила Ему под плечи, а левой приобняла Его спереди. Голова Иисуса покоится на Ее предплечье. Она гладит ее левой рукой, потом берет пробитые руки и складывает их, целуя. Затем Она гладит Его щеки, целует глаза и рот, немного искривленный вправо. Она хотела уложить Ему волосы, также как уложила склеенную кровью бороду, но наткнулась на шипы. Нужно было снять этот терновый венец, хотя это трудно было сделать одной свободной рукой. И все же Она никому не позволила это сделать. Она сама осторожно сняла его, затем поправила волосы, целуя каждую рану этой святой головы и плача над ней.
Она потянула конец длинной шали, которой опоясался Иисус, и старалась вытереть ею кровь и омыть слезами все Его раны, каждую целуя отдельно. И вот Ее рука натыкается на рану в боку. Маленькая ладонь почти вошла в эту рану. Мария наклонилась и увидела открытый бок и сердце Своего Сына. Ее показалось, что меч пробил Ее собственное сердце. Она вскрикнула и согнулась над Сыном: потеряла сознание. Ее привели в чувство и Она воскликнула:
- Где я положу Тебя, Сынок Мой?
В ответ на эти слова перед Ней склонился Иосиф:
- Госпожа, у меня есть гроб, новый и достойный. Я отдаю его Ему. Никодим уже принес туда благовония. Приближается вечер, позволь же, святая Мать, совершить обряд.
Иоанн и женщины присоединились к этой просьбе. Наконец Мария поддалась и позволила забрать Тело Спасителя. Лишь, когда Его оборачивали саваном, сказала:
- Прикасайтесь к Нему осторожно!
Никодим с Иоанном взяли Тело за плечи, а Иосиф за колени, и Святые Останки, завернутые в саван, уложили на плащи, которые теперь служили носилками.
Марию повели Магдалина и Мария Алфеева, остальные пошли за ними, неся гвозди, веревки, венец, губку и прут; и так вместе пришли к гробу.
На Голгофе остались три креста: один пустой, и два – с мертвыми разбойниками.
Гроб Иосифа. Невыносимая скорбь Марии.
Я была там, когда Тело Нашего Господа клали в гроб.
Небольшая процессия сошла с Голгофы к гробу Иосифа из Аримафеи, выдолбленному у подножья этой горы в известковой скале. Это грот находился в цветущем саду. Он состоял из гробового помещения с нишами наподобие катакомб. Сейчас там пусто. Посреди прихожей стоит каменный стол, чтобы класть на него умершего и бальзамировать его. Кроме мужчин сюда вошла только Мария, так как для других просто не было места. Остальные женщины встали при входе. В углу, на чем-то вроде столика лежат ткани и благовония.
Мария в свете факела со слезами берет бедные истерзанные руки, целует их, выпрямляет пальцы, разглаживает разрывы ран, плачет над ними. Затем Она выпрямляет несчастные ноги, которые так уставали, проходя ради нас по земле. Они сильно пострадали на кресте, особенно левая, которая стала плоской, будто в ступне вовсе не было костей. Мария ласкает все Тело, холодное и окоченевшее. Она вернулась к голове, которая была наклонена и сильно свернута вправо. Она старается закрыть Его глаза и искривленный открытый рот. Она расправляет Его волосы, вчера еще такие прекрасные, а сейчас все слипшиеся от крови, отделяет более длинные кудри и наматывает их себе на палец, чтобы вернуть им прежнюю форму.
Глядя на Него, лежащего на камне, обнаженного и застывшего. Она прижимает Его к Себе и баюкает как когда-то в гроте Рождества. Она замечает, что в открытой ране на боку отчетливо виден кончик сердца, а на нем сантиметра в полтора рана от копья. И громко вскрикивает, схватившись за собственное сердце. Колеблющееся пламя факела освещает Ее, и я вижу, как крупные слезы бегут по Ее бледному лицу.
- Идите, - говорит Она всем, - а я останусь с Ним здесь. Буду стоять на коленях перед Тем, Кто пришел ко Мне с Неба и родился в лучах Света. А теперь здесь темно и холодно… Но я буду любить Тебя за всех, кто Тебя ненавидел, за весь этот мир возлюблю Тебя, Сын Мой. Только у Матери любовь к своему Сыну может быть велика как вся вселенная… Идите же, а я останусь. Придете через три дня и выйдем вместе. Как же прекрасен будет мир в свете Твоего Воскресения, о, Иисусе!
Никодим и Иосиф начинают подготовку к погребению Тела. Они берут медный таз, губку, бинты, а также чистый саван.
Мария восклицает:
- Что вы собираетесь делать? Сейчас Я Его вам не отдам! Однажды Я уже дала Его миру, но мир его не захотел. Вы говорите, что любите Его! А почему не защищали Его?! Считаете Его своим Учителем, но чему вы от Него научились? Не верите, что Он воскреснет? Зачем все эти приготовления? Потому что не верите, хотите Его бальзамировать…
Она плачет… Никодим и Иосиф дают знак Магдалине и Иоанну, который пробует увести Мать в сторону. Она уже успокоилась и говорит:
- Делайте, что хотите, он все равно воскреснет. Благословляю Тебя сейчас, Сынок Мой Драгоценный!...Двое друзей приступили к делу. Они обмыли Тело губкой, потом помазали благовониями, покрыли Его мазями со всех сторон: сначала ноги, потом руки, а в конце голову. Эти мази, похоже, были клейкими, потому что вначале трудно было сложить руки вместе, а после бальзамирования они сложились сразу. Они тщательно обработали голову, обвязали ее, чтобы закрылся рот. Разложили чистый саван и аккуратно обернули им Иисуса. На лицо Ему положили отдельный плат. Затем саван обвили бинтами так, чтобы он плотно прилегал к Телу. Теперь на сером камне лежит только полотняный сверток. Мария плачет еще отчаянней.
Иисус сказал:
- Страдание продолжались до рассвета воскресения. Я во время Своих Страданий прошел только одно искушение. Но у Марии их было больше. На Нее с яростью нападал сатана, но Она победила его. Марию постигло самое тяжкое искушение, искушение, охватывающее тело Матери, ударяющее в Сердце Матери, искушение духа Матери. Мир думает, что искупление исполнилось с Моим последним вздохом. Нет. Его дополнила Матерь, присоединяя к нему Свою утроенную муку во искупление тройной похотливости. Три дня она сражалась с сатаной, хотел довести Ее до неверия в Мое Воскресение. Только Мария неустанно верила в него. Ее вера была огромна… Она пережила скорбь, подобную Моей в Гефсимании. Мир не понимает этого. Но «те, кто в мире, но сами не от мира сего» - они это поймут. И тогда возлюбят Мать Скорбящую. Для этого Я дал Ее вам.
Возвращение в Горницу.
Иосиф погасил один из факелов, все обвел своим взглядом и приступил к закрытию гроба. Придвинули ко входу огромный тяжелый камень. Длинные ветви куста вьющейся розы, растущего сверху от грота, теперь провисли до самого низа, будто хотели заглянуть внутрь и стать на стражу при Господе. Они будто плакали каплями крови, так как с них осыпались красные лепестки, засыпав темный гробовой камень.
Мария бросилась ко входу и умоляла отодвинуть камень, а нет, так оставить Ее здесь одну! Когда Ее предостерегли, что тут кто-то может надругаться над ней, ответила:
- Разве есть такое надругательство, какого я не испытала под крестом?
Она отвергла все просьбы и увещевания. Наконец Магдалина нашла причину, способную заставить скорбящую Мать подчиниться.
- Матерь, - сказала она. – Ты так сильна и крепка в вере. А что мы без Тебя? Ты ведь сейчас и наша Матерь и обязана вернуться к нам и пребывать с нами. Или ты хочешь, чтобы бедная Магдалина, которую с таким трудом Иисус вытянул, снова погибла?
- Ты права. Мне надо вернуться с вами… Я должна разыскать апостолов и вернуть им веру. Идемте!
Она встала, и они пошли. Вся дорога была «перепахана» множеством людских ног, забросана камнями и разными тяжестями, даже частями одежды. Наконец, они дошли до дома. Напрасно женщины старались хоть немного подкрепить Марию, Она ничего не принимала. Чтобы отвлечь Ее мысли от страшного переживания, начали разговор о Воскресении.
- Думаю, Учитель пришлет к нам ангела за новой чистой одеждой, - сказала Магдалина. – Моя любовь уже приготовила ее. Она у меня во дворце. Моя нянечка ее соткала. Я взяла для нее самый лучший лен. Плантина покрасила ее в пурпуровый цвет, а Ноеми соткала нижнюю кайму. Я вышила жемчугом Его Имя и украсила его своими поцелуями любви и посвящения. Я отдам ему эту одежду, позволишь, Мама?
- О, никогда не думала, что его так обнажат… - и снова начала плакать. – Родина дала Ему только гвозди, тернии, да уксус с желчью. И оскорбления, оскорбления, оскорбления… Но сейчас идите, ступайте, ступайте, ступайте себе, ибо даже ваш вид Мне причиняет боль…
Все вышли и стали ждать за дверью, что будет дальше. Тем временем вернулся хозяин дома и принес страшные новости: говорят, много людей погибло во время землетрясения, есть много раненых и многих арестовали… Пилат многих арестовал, значит, будут новые приговоры за бунты и выступления против Рима… Все женщины стали причитать, опасаясь за своих близких, но время от времени они заглядывали к Марии, которая все это время стояла на коленях.
Вдруг громкий стук в дверь поднял всех на ноги. Первой подошла к двери Магдалина и спросила: - Кто там?
- Это я, Ника. Откройте скорей, у меня есть кое-что для Матери.
Отперли, вошла Ника со служанкой и каким-то крепким мужчиной.
- Что? Что у тебя? – стали спрашивать ее с любопытством.
- Сначала я покажу это Матери. Я вытерла на Голгофе лицо Учителя, оно было все в поту и крови, тот платок спрятала для себя на память, а видя настрой иудеев, вышла из толпы вместе с римлянками, чтобы никто не отобрал его. Когда земля затряслась, я вынула его, чтобы поцеловать, и увидела на нем Лик Спасителя…
- Ну-ка, покажи! Покажи!..
- Сначала идемте к Матери.
Иоанн подошел к двери.
- Это я, Мама. Ника принесла огромный дар, наверняка он Тебя утешит! Это ткань, которой Ника вытерла Лик Иисуса…
Вошла Ника и опустилась перед Марией на колени вместе со своим сокровищем. И вот скорбное Лицо Иисуса смотрит на Свою Мать и улыбается Ей…
Все с возгласом упали вокруг на колени. Ника не могла говорить. Она подала плат Матери, поцеловала край Ее одежды и вышла…
Тем временем всегда отважная Магдалина отправилась в свой дворец за благовониями. Она вернулась, принеся разные масла и ладан. В городе никого не встретила.
- Солдаты наверно спят, а остальные боятся выходить. Иоанна вместе с Элизой, и Валерия тоже там. Она сразу сходила к Клавдии, у которой много ладана. Она принесет его позже.
Иоанн стоит заплаканный, и Магдалина упрекает его:
- Перестань, наконец, плакать. Я верю. А ты?
- Я тоже верю…
- Плохо говоришь. Еще недостаточно любишь. Если бы любил Его всем своим существом, верил бы. Потому что любовь – это свет и голос. Даже смерти ты говори: я верю!...Иоанн смотрит на нее с восхищением и говорит:
- Ну ты и сильная!
Снова слышен стук: это Валерия. Иоанн идет открывать. Принесенная рабами на носилках, Валерия соскакивает с них и приветствует: «Salve!»
- Мир тебе, сестра, входи! – приглашает Иоанн.
- Я могу передать привет от Плантины? И от Клавдии тоже. Можно увидеть Матерь?
Иоанн спрашивает Марию: - Можно, Валерия войдет?
- Я должна принимать каждого. Иисус призывал и язычников. Всех призывал. Но… Он мертв… Теперь Я должна принимать всех сама. Пусть войдет.
Валерия в белом платье входит и отдает земной поклон. Она говорит:
- Госпожа, ты знаешь, кто мы. Мы первые искупленные из язычников. Твой Сын освятил нас. Сейчас Он уснул в мире. И мы хотим преподнести Победителю римские благовония.
- Пусть Бог благословит вас, дочери Моего Господа, и простите, что сегодня ничего больше сказать не могу.
- Не переживай о нас, Госпожа. Рим тоже способен понимать боль. Мы понимаем Тебя, Мать Скорбящая. Прощай!
- Мир тебе, Валерия. Передай Мое благословение Плантине и всем.
Валерия вышла, где-то близко запел петух. Иоанн вздрогнул.
- Что с тобой? спросила Магдалина.
- Думаю о Петре и хочу найти его.
Великая Суббота.
Забрезжил рассвет, Иоанн, глухой к опасениям своей Матери, вышел из дома.
Мария все время в своей комнате, Она сидит неподвижно, устремив взгляд в окно, сквозь которое видны разные цветы. Женщины заглядывают к Ней, спрашивают, предлагают поесть. Но Она не откликается и сидит погруженная в ожидание…
Кто-то стучит. Входит Магдалина и говорит, что пришел Манахен, может ли он чем-либо помочь?
- Пусть войдет. Он всегда был так добр…
И вот он вошел, в темной одежде, без каких-либо украшений. Поклонился, поприветствовал, потом опустился на колени перед алтарем.
- Встань и прости, что не отвечаю на твой поклон.
- Я бы не позволил. Я Твой Слуга. Не нужно ли Тебе чего-нибудь? Знаю, что все разбежались. Я тоже ничего не мог сделать, но сейчас хочу Тебе помочь. Приказывай, Госпожа!
- Хотела бы знать, что делается у Лазаря и где остальные.
- Что касается меня, говорит дворянин, то вчера я родился для мира, а моя Мать – это Иисус из Назарета. Он родил меня, когда издал последний крик. Скажите мне, когда пойдете к Гробу. Я тоже пойду туда… Не знаю, как выглядит мой Господь!
- Он смотрит на тебя, Манахен. Обернись!
Он обернулся и пораженный увидел Плат. Упал на землю в позу поклонения и заплакал. Потом встал, склонился к Марии и сказал: - Иду туда…
- Но ведь суббота, тебя уже обвиняют в подстрекании к нарушению Закона!
- Мы с ними на равных, потому что они нарушают закон Любви. А он, наверное, важнее! Он так говорил. Пусть Господь укрепит Тебя.
И вышел. Прошли долгие часы. Мария встает и выходит. К Ней подбегает Марфа и спрашивает, куда Она собралась.
- В Горницу! Ведь вы Мне обещали!
- Подожди Иоанна.
- Довольно этого ожидания. Откройте Мне.
Сусанна пошла к хозяину. Он пришел, опасливо открыл и ушел. Они вошли. Все было так, как во время Вечери. Мария подошла к месту Сына, преклонила колени у стола и снова плакала. Потом молилась, оперев голову о стол. Все молчали. Мария говорит:
- Я хотела бы иметь сундук: красивый, большой, запираемый, чтобы спрятать в нем все Мои сокровища.
- Я завтра принесу Тебе из дворца. Хороший и добротный. С радостью даю его Тебе, - обещает Магдалина.
Снова стук. Мария быстро возвращается к Себе. Пастух Исаак вошел, плача, стал на колени перед Платом, потом повернулся к Марии и не знал, что сказать. Мария заговорила:
- Благодарю тебя. Он видел тебя, и я тоже видела. Смотрел на вас, пока мог.
Исаак плакал, а потом сказал: - Мы потом не знали куда идти, потому что все было кончено. И не знаю, как мы собрались в Вифании. Были там сыновья Алфеевы, Андрей, Варфоломей, Матфей, Их туда позвал Симон Зелот. А утром подошли другие. Лазарь всех принял и угостил. Говорил, что так велел ему Сам Божественный Учитель. И то же говорил Зелот.
Потом Исаак уходит с поручением Марии.
Снова кто-то стучится. Когда при входе увидели бритое лицо Лонгина, все женщины спрятались, будто увидели мертвого или дьявола собственной персоной. Хозяин дома, который высунулся из любопытства, спрятался первым. Выбежала Магдалина, а Лонгин с невольной кривой усмешкой вошел и закрыл за собой дверь. Он был не в мундире, а в широкой тоге и в темном плаще. Лонгин спросил:
- Я могу войти, никого не оскверняя и не пугая? Иосиф из Аримафеи сказал мне о желании Матери. Вот копье. А что касается одежды – постараюсь ее найти.
- Пожалуйста, Мать здесь.
- Но я – язычник.
- Неважно. Я доложу Ей, если хочешь.
- Не думал, что это заслужу…
Мать сказала: - Я Матерь всех. Также как Иисус – их Спаситель…
Лонгин вошел и с порога поприветствовал по-римски жестом руки (снял плащ) и словами:
- Salve Domina! Римлянин приветствует Тебя как Матерь человеческого рода. Истинная Матерь… Я не хотел участвовать в этом. Это был приказ. Даю Тебе то, что Ты хотела, прости, что применил его… - и подал наконечник копья, завернутый в красную ткань.
Мария взяла этот подарок и побелевшими губами произнесла:
- Да приведет тебя Иисус к Себе за твою услужливость.
- Это был единственный праведник, какого я встретил во всей империи. Жаль, что знал Его только со слов товарищей. А сейчас уже поздно!
- Нет, сынок. Он перестал учить, но Его Евангелие осталось в Церкви.
- Но где эта церковь? – спросил Лонгин.
- Здесь. Сегодня она рассеяна, а завтра соберется. Она как дерево, которое после грозы выпрямляется. Если бы и не было никого, то есть Я. А все Евангелие Иисуса Христа и Мое записано в Моем сердце. Мне достаточно заглянуть в сердце, чтобы повторить его.
- Религия, во главе которой такой герой, должна быть Божьей. Ave, Domina! – и вышел.
Мария поцеловала копье со следами Крови Сына и спрятала его.
Иоанн вернулся в полдень. Он не нашел никого кроме Искариота и рассказал:
- Висит на оливе такой распухший и черный, как будто повесился неделю назад. Ужасный… Над ним кричат и бьются за добычу стервятники и вороны. Я пошел на их крик и увидел тучи черных птиц. Страшно!...- Ты прав, это страшно. Потому что над Добротой была Справедливость. А где Петр? Иоанн, у Меня есть копье, но где одежда? Лонгин ничего о ней не сказал.
- Мама, я сейчас схожу в Гефсиманию, может, найду плащ. А потом к Лазарю.
- За плащом сходи, а к Лазарю уже не надо.
Иоанн отказался даже чего-нибудь съесть, поспешил бегом. Женщины поели хлеба с оливками, готовя бальзамы.
- Пришли Иоанна Хуза с Джонатой. Они были сокрушены и убиты. Мария утешала их, говоря:
- Сколько же еще дел ждет вас! Мужчины попрятались, а мы остались. Всегда женщина совершает как доброе, так и злое. От нас придет новая вера. Бог наполнит нас, а мы передадим это земле для блага всего мира. Держись, Иоанна, и больше не плачь.
- Но чего стоит этот мир без Него?
- Он вернется. Молись и жди. Чем сильней уверуешь, тем скорей Он вернется. Эта вера – Моя сила. Только сама Я, Бог и сатана знаем, чего Мне стоит эта вера в Его Воскресение.
Когда Иоанна вышла, Мария заплакала:
- Я должна всем придавать силу, а кто даст ее Мне?..
Пришли Иосиф с Никодимом и принесли миро и алоэ. Увидев Плат с Обликом, молча посидели, а потом ушли. Подошли Зеведей, Алфей Сусанны и Симон с Иосифом. Симон подошел к Марии и поцеловал Ее. Иосиф сразу не вошел, не посмел. Потому что так трудно было ему поверить в божественность Иисуса, в истинность Его послания Мессии, в Его Воскресение.
- Иосиф, - сказала Мария. – Мой суженный был твоим дядей и сумел поверить, что бедная маленькая Мария из Назарета стала Избранницей и Матерью Бога. Почему же ты, его племянник, не можешь поверить, что Бог способен сказать смерти «Хватит!», а жизни «Вернись!»?
- Прости меня и выпроси мне покой!
- Я говорила когда-то, что так трудно быть Спасителем. А сейчас скажу: как же трудно быть Матерью Спасителя! А теперь иди. Хочу остаться одна. Я бедная женщина, зависшая на нити над пропастью. Эта нить – это Моя Вера. А ваше неверие, ибо никто из вас не умеет верить полностью, все время тянет эту Мою нить. Вы не знаете, сколько труда Мне доставляете. Не знаете, что помогаете дьяволу мучить Меня…
Мария осталась одна… Настала ночь. Но это была темная ночь, без звезд. Мария осталась во тьме со своей болью. Великая Суббота закончилась.
Ночь великой субботы.
Тихонько вошла Мария Алфеева и прислушалась. Она думает, что Мария задремала, поэтому склоняется над Ней; но видит, что Она стоит на коленях перед Платом… Все время на коленях! В темноте!.. Окно открыто и так зябко!...- Мне легче, когда молюсь, и только Всевышний знает, как Я устала после укрепления этой слабой веры и просветления стольких умов, которые даже Его смерть не озарила. И Мне показалось, что Я чувствую ангельский аромат, какое-то дуновение с неба и прикосновение крыла – это длилось всего лишь секунду… и больше ничего. Но чувствую, что в это море горечи, которое три дня Меня окружает, упала капля утешительной сладости. И Мне показалось, что запертый свод небес открылся, и луч светлой любви сошел на покинутую. И в этот момент Моя молитва утешила Меня и наполнила покоем. Я всегда ожидала времени молитвы, хотя молилась и во время работы. Когда сосредоточивалась, на Боге, сердце Мое билось живей, а когда погружалась в Него… тогда… Нет, не могу это объяснить… Когда ты будешь уже у Бога, тогда поймешь…
И все это три дня назад пропало. А сатана использовал эти две раны: смерть Моего Сына и оставленность Богом, создавая третью рану – бремя недостатка веры. Скажи потом об этом, Мария, твоим сыновьям апостолам, чтобы сумели побеждать сатану. Я уверена, что если бы поддалась сомнению и сказала: невозможно, чтобы Он воскрес – противореча этим Истине и Силе Божьей – все Искупление оказалось бы напрасным. А Я, как новая Ева, снова вкусила бы плод гордыни и уничтожила бы плод Муки Моего Спасителя.
Апостолы будут постоянно искушаемы подобным образом: со стороны мира, властей, тела и сатаны. Пусть не поддаются искушениям, не боятся мучений, а физические мучения будут самыми легкими из всех, чтобы не уничтожить того, что сделал Иисус.
- Мария, скажи им это сама, потому что я не сумею этого. И где они?
- Лазарю и Симону было поручено забрать их в Вифанию. Иисус все предусмотрел.
- О, когда их увижу, я им сурово задам за это и никогда этого не забуду. Пусть бы все другие, но они!.. Никогда им не прощу!..
- Прости, прости… Это было временное ошеломление, они не ожидали, что Его могут арестовать…
- Но они знали, были подготовлены к этому. А когда о чем-то знаешь, к тому же, веришь сказавшему – потом не можешь быть удивленным!
- Но ведь и вам Он говорил: «воскресну». А однако… Если бы можно было заглянуть в ваши головы, то там внутри было бы написано: «Этого не может быть!».
- Так трудно в это поверить… Но мы, по крайней мере, выдержали на Голгофе.
- Это была Божья благодать, иначе и мы сбежали бы. Слышала, как сказал Лонгин, что это было «страшное дело». А он солдат. А мы, женщины - одни, только с юношей - Иоанном – выдержали единственно благодаря помощи Божьей. Нечем тут хвалиться, потому что это не наша заслуга!...- А почему это не было дано им?
- Потому что завтра они будут священниками. Поэтому должны з н а т ь и и с п ы т а т ь, как легко от веры перейти к ее отрицанию. Иисусу не нужны священники, которые только с виду священники, а в самом деле один шаг – и могут стать Его завзятыми врагами.
- Ты так говоришь, как будто Иисус уже к нам вернулся!
- Ну вот, видишь! Сама призналась, что не веришь, как же ты можешь обвинять своих сыновей?
Мария Алфеева не нашлась, что и ответить.
- Может, что-нибудь выпьешь? – спросила она.
- Немного воды. Хорошо! Но та возвращается с молоком.
Но Алфеева возвращается с молоком.
- Не настаивай, не могу. Только воды, потому что ее уже нет во Мне…… Такое чувство, что и крови уже тоже нет …
Стук в дверь. Слышен разговор в сенях, и, наконец, заглядывает Иоанн.
- Иоанн, ты вернулся? Что-нибудь принес?
- Да. Я привел Петра и принес плащ Иисуса…
Иоанн поклонился и продолжает:
- Вот он, но весь рванный и окровавленный. Это следы рук Иисуса, потому что только у него были такие длинные и тонкие пальцы. Но вот эти разрывы – от зубов. Кто-то искусал плащ, должно быть Искариот, потому что рядом лежал клочок его желтой одежды. Похоже, он был там перед тем, как повесился. Смотри, Мама!
Мария развернула плащ, видит пятна крови и следы зубов.
- Сколько крови! – произносит Она с дрожью.
- Мама, Симон пошел туда в первые часы рассвета и видел свежую кровь на траве и на листьях. Но откуда столько крови? Иисус тогда не выглядел раненным.
- Это из Его Тела… от муки… О, Иисус был совершенной Жертвой!
Мария плачет так горестно, что женщины заглядывают в окно, но потом отходят.
- Это случилось, когда все Тебя бросили… Но чем вы делали, когда Он страдал от отчаяния?
- Мы спали, Мама… - и Иоанн начал плакать.
- там был Симон? Рассказывай.
- Я пошел туда за плащом, но никого не было. Я был так расстроен, что не мог вспомнить, когда Учитель его снял. Я пошел по Его пути и увидел Симона, который весь приникнул к скале. Он поднял голову, вскрикнул и хотел бежать. Но споткнулся, ослепленный слезами, и упал, и я тогда его удержал. Он кричал: «Оставь меня… я от Него отрекся… я убежал и блуждал по полю, пока не оказался здесь. Обнаружил тут столько крови!»
Хотел забрать его оттуда, но он не хотел. Говорил: «Хочу остаться на страже этой крови, и этого плаща, и омыть его слезами. А когда смою эту кровь, вернусь к вам, буду бить себя в грудь и говорить: «Я отрекся от Господа!» Я сказал ему, что Матерь зовет и ждет его. Тогда он немного успокоился, но мне пришлось ждать до сумерек, пока он, наконец, прошел со мной.
- Где он?
- Тут, за дверью… Но, Мама, не выговаривай ему… Он так раскаивается…
- Иоанн, ты еще настолько не знаешь Меня? Пусть войдет…
Но Петр не хотел двинуться из своего угла. Мария ласково позвала: - Симон Ионин, иди сюда.
Тишина. - Симон Петр, иди сюда.
Даже не шелохнулся. Наконец:
- Петр Иисуса и Марии, иди сюда.
Раздался взрыв рыданий, но Петр не вошел. Тогда Мария встала и вышла за дверь. Там, в углу, Петр забился как бездомный пес и плакал, не видя и не слыша ничего. Мария взяла его за руку и потянула за собой как ребенка. Она заперла за Собой дверь на засов и села на Свое место. Петр на коленях приблизился к Ней, не переставая плакать. А Мария гладила его по седеющей голове до тех пор, пока он не успокоился.
Тогда он сказал:
- Ты не можешь простить меня… поэтому, не гладь меня… потому что я от Него отрекся.
- Да, Петр, ты публично отрекся от Него, у тебя была смелость труса сделать это публично. Другие… Все – кроме пастухов, Манахея, Никодима, Иосифа, Иоанна – были просто трусами. От Него отреклись все в Израиле кроме нескольких женщин и родных. У вас была сатанинская смелость лгать для собственной защиты, но не было духовной смелости, чтобы сожалеть и плакать или публично признать свою ошибку. Ты слабый человек и был им, пока переоценивал себя. Сегодня ты – человек, а завтра будешь святым, но даже если бы ты им не стал, Я тебе прощаю все.
Я бы и Иуде простила, только бы спасти его душу. Потому что ценность даже одной души заслуживает того, чтобы ради нее сделать колоссальное усилие, преодолеть гнев и нежелание, полностью устранив их. Помни, Петр, повторяю: ценность одной души такова, что даже ценой смерти, и усилия терпеть эту душу рядом, следует обнять ее так, как Я держала твою седую голову, если знаешь, что можешь так ее спасти.
Бедный Петр, бывший в то время в руках сатаны, иди, иди сюда, на сердце Матери сыновей Моего Сына. Тут сатана тебя уже не достанет. Тут стихают бури, а в ожидании Божьего Солнца восходит Утренняя Звезда. Поэтому Я так нуждалась в тебе. У подножия Креста Я страдала для Него и за вас. Погрузив всех вас в Мое Сердце, я омыла всех вас Его Кровью и Слезами. Почему ты заставил Мать так долго ждать тебя, бедный, раненый Петр, которого соблазнил сатана?
Разве ты не знаешь, что задача Матери – направлять, исцелять, прощать и вести? И сейчас Я тебя к Нему провожу. Ответь Мне теперь, какое последнее чудо совершил Господь?
- Думаю, чудо Евхаристии…
- Послушай: одна женщина, смелая и любящая, подошла к Нему на Голгофе и отерла Его Лицо. И Его Лик отпечатался на полотне. Это дар, который женщина получила благодаря своей любви. Помни об этом, Петр, когда тебе будет казаться, что дьявол сильнее Бога. Бог был узником, был осужден, избит, умирал…
Но даже среди самых тяжких преследований Бог всегда есть Бог; даже если рухнет Идея, то неприкосновенным останется Бог, ее сотворивший. Он этим полотном без слов отвечает всем отрицающим, не верящим, задающим глупые вопросы «Зачем?» или говорящим «Этого не может быть» или «Чего я не понимаю, то не может быть правдой».
Ты своим человеческим разумом столько раз не мог дать себе правильного ответа. И что Мне теперь скажешь на все это?
- Прости!
- Нет, Я жду другого слова.
- Верую.
- Опять не то.
- Ну, тогда не знаю.
- Л ю б л ю ! Люби, Петр, и все тебе простится. Затем веруй и будешь Священником, а не фарисеем, который от других требует только формальностей. Смотри на Его Облик. Сначала Он был Наставником и Другом. Теперь, после Своего славного Воскресения, Он будет Богом, Судьей и Царем. Смотри же теперь, чтобы потом ты мог видеть триумф Его Божественности.
Наконец Петр поднимает голову с колен Марии, смотрит как старый ребенок, расстроено и жалобно, и начинает молить:
- Прости меня, Иисусе. Не знаю, что со мной стряслось. Но я люблю Тебя, Учитель. Вернись! Вернись!
Мария протягивает руки и жертвует Богу этого кающегося грешника, потому что Она Матерь святых и грешников. Потом обращается к Петру:
- А теперь иди к Иоанну и женщинам. Вам нужно поесть и отдохнуть. Иди.
Весь дом в эту вторую ночь спокоен и возвращается к человеческим потребностям в сне и пище. Мария остается на посту одна. Она ждет и молится. За живых и умерших. За праведных и виноватых. А особенно – за возвращение своего Сына. Все вокруг заснули, кто, где мог. Жизнь возвращается к своей обычной деятельности, а тело к своим нуждам.
Только Звезда Утренняя бодрствует одна перед Обликом Своего Сына.
Так прошла ночь Великой Субботы. Когда начало светать, Пока громкий крик петуха на рассвете поставил на ноги Петра. А его испуганный горький крик в свою очередь разбудил всех остальных. Передышка закончилась. Начинается труд, а у Мария ожидает с возрастающей жаждой…!
УТРО ВОСКРЕСЕНИЯ
Рано утром женщины хотели заняться маслом, которое за ночь загустело во дворе на холоде.
Иоанн с Петром считают, что надо прибрать в Горнице, перемыть посуду, а потом все снова расставить, как было в конце Вечери.
- Так сказал Господь! – говорит Иоанн.
- Он также сказал: «Не спите!... Не гордись, Петр! Время испытания должно прийти…» и … сказал мне: «ты от Меня отречешься!
Петр плачет и говорит с болью
- Я от Него отрекся!
- Хватит, Петр! Ты вернулся. Хватит!
- Никогда не будет достаточно. Даже если проживу 900 лет как Адам, я не перестану сокрушаться об этом.
- Не доверяешь Его Милосердию?
- Доверяю. Если бы не доверял, поступил бы как Иуда, но даже если Он прощает, я себе не прощу. Я же сказал: не знаю Его!... потому что тогда было опасно, и я не хотел быть Его учеником, потому что боялся пыток… Он шел на смерть, а я … хотел спастись и потому отрекся от Него… я хуже чем…
При этих словах вошла Магдалина.
_ Что ты так кричишь? Матерь тебя услышит, а Она так настрадалась! Твои странные крики напоминают Ей о вашем поведении…
Видишь? Видишь, Иоанн? Вот женщина приказывает мне молчать, и она права. Потому что мы, мужчины, смогли только лгать и убегать, а женщины были храбрыми. Как же люди должны мною брезговать! Кто я? Скажи мне теперь?
Ты большой гордец – спокойно говорить Магдалина - кричишь, чтобы вызвать сочувствие, которое не заслужил. Будь мужчиной в своем сокрушении и не стенай. Ты знаешь, кем я была. Но когда я осознала свои грехи, я не стала ждать. Во всем призналась публично и мир поверил в мое обращение. А ты только причитаешь и ничего более. Ты думаешь, я простила себе свои грехи? Нет. Но я не говорю всем об этом и молчу. Когда наконец придет минута расставания с землей, умру в неутешном сожалении, что не могла дать Господу чистого сердца. Я трудилась более других, приготавливая бальзамы… Также одна сейчас пойду Его помазать…
А что, другие женщины боятся? – спрашивает Петр.
Наверняка испугаются вида Тела, которое должно быть уже разлагается… да и стражи боятся.
- Хочешь, я пойду с тобой?
- О, нет! Ты должен остаться с Марией.
- А Она не пойдет?
- Мы Ей не позволим. К тому же Она ожидает Воскресения.
-А ты в это веришь?
- Он говорил об этом, следовательно, это может быть. Но я чувствую, что Иисус теперь столь велик, что даже не знаю, как Его назову. Я даже приготовила для Него одежду…
- Тогда почему ты говоришь, что Он будет почерневший и опухший?
- Лазарь был таким, и восстал. Но я молчу, не доверяю, потому что меня искушают сомнения. Я верю и жду Его. Уже рассветает, пойду к гробу.
Магдалина вышла и пошла к Марии.
- Что было с Петром?
- Нервный приступ, но это уже прошло.
- Будь милосердна, ведь он страдает.
- А разве я не страдаю? Но Ты, Матерь, страдаешь более всех. Матерь моя Святая, возлюбленная. Завтра уже третий день. Запремся вдвоем и будем ждать. Я принесу сюда много роз… А остальные, не верящие пусть себе сидят со своими сомнениями. Я дам Тебе новое платье, красиво Тебя причешу и умою Твое лицо, тоже заплаканное. Моя Самая дорогая!
С сильным чувством Магдалина обнимает голову Марии, целует Ее, поправляет спутанные волосы, вытирает новые слезу льняным рукавом своей одежды…
Входят другие женщины с лампами и амфорами. Алфеева несет тяжелую ступку.
- Не можем быть во дворе- объясняют – ветер гасит светильник.
Все это ставят на столе и принимаются за свои бальзамы. Разливают его потом по бутылкам с широким горлышком, наконец, все готово. Одевают накидки, готовятся в путь. Мария встает и ищет свой плащ. Все уговаривают Ее остаться дома.
- Матерь, останься! Ты обессилена, а мы все сделаем хорошо и быстро вернемся.
На пороге стоят Петр и Иоанн. Но Петр, слыша слова женщин, быстро убежал в какой-то угол дома, чтобы оплакивать свой грех. Иоанн молчит, а Магдалина становится на колени перед Марией, обнимает Ее колени и утешает:
- Мама, Иисус все знает и все видит. Целуя Его раны, скажу Ему о Твоей жажде. О, почему я не могла умереть на Его Кресте!... Мама, Которую люблю всем сердцем, доверься мне!... Смерть убежит от Его любви, потому что она сильнее …
Все выходят, оставив только один светильник. Иоанн обращается к Марии.
- Они не хотели брать меня с собой… - тихо говорит он.
- Не беспокойся, останься со Мной. А где Петр?
- не знаю, где-то в доме. Я думал, что он будет крепче… потому что и я страдаю… но он?
- У тебя только одна боль, а у него две… , Иди, помолимся.
Мария начинает медленно «Отче наш». Потом гладит Иоанна по голове.
- Иди к Петру и останься с ним. Начни свое апостольство с него, потому что потом у тебя будет много таких, как он…
- Но что я ему могу сказать?... Не знаю, потому что он сразу плачет…
Скажи ему, что Бог есть Любовь, и кто боится, не знает Бога. А если он скажет: «но я согрешил!» - ответь, что Бог для грешников послал Своего Единородного. На такую Любовь надо отвечать любовью, а кто любит, тот доверяет Богу. Доверие отгоняет страх, потому что тогда говорят «я нищий человек, но Бог об этом знает и дает мне прощение через ХРИСТА..." Во Имя Христа все будет прощено… иди, Иоанн и скажи ему это. А я останусь здесь с Иисусом…
Иоанн выходит, закрывая двери.
Мария становится на колени перед Иисусом Вероники и молится. Когда Она одна – Она сгибается под тяжестью Креста. Однако надежда не исчезает в Ее душе, она даже становится все сильнее. Мария молится и взывает.
РАССВЕТ ВЕЛИКОЙ НОЧИ. МОЛИТВА МАРИИ
Целый день я видела Иисуса на Кресте, а Марию и Иоанна у ног Его – пишет Валторта. В то утро, во время Святого Причастия мне казалось, что я перед алтарем, а они тоже там были и смотрели на меня с любовью. Невозможно описать такое святое Причастие. Потом, к вечеру, услышала слова: «Хотела бы приготовить другое помазание». Это был женский голос, в тональности альт, горячий, в то время, как голос Марии обычно звучал как молодое девичье сопрано. Я не знала, кто это говорит.
Я снова увидела Марию, плачущую в комнате. Она сидела склонившись над скамейкой, изможденная плачем. Там были еще женщины. Приготавливали при свете масляной лампы благовония, смешивая их вместе и перекладывая в широкий сосуд, чтобы потом было легко доставать бальзам пальцами. Трудились плача. У Магдалины от плача покраснело лицо, и она выговаривала слова, побуждая к еще большим слезам всех присутствующих. Когда, наконец, все было готово, они закутались в шали, либо в плащи. Мария тоже встала, но они попросили Ее, чтобы она осталась. Вид Сына наверняка посиневшего от Ран, на третий день после смерти, был бы для нее слишком страшным. Кроме того у Нее не осталось сил, чтобы туда идти. Пусть же останется и доверится им. Они со всей любовью окружат Святое Тело заботой, которая нужна перед окончательным погребением.
Мария подчинилась им, а Магдалина, склоняясь перед Нею, заверила Матерь, что передаст Иисусу всю Ее Любовь, бальзамируя Его. Она знает, что такое любовь и возлюбила Милосердие. Пусть Матерь доверится ей!... Она уже умащала ноги Иисуса, а теперь сможет помазать более любовью, чем бальзамом. Смерть не может испортить это Тело, которое полностью принадлежало любви. Голос ее дрожал. Никогда не забуду ее голоса!
Наконец женщины вышли и направились к гробу. Я не пошла с ними, потому что Иисус повелел мне вернуться к Марии.
Оставшись одна, Мария снова склонилась перед Платом Вероники, лежащим на скамейке, и поддерживаемым погребальным покрывалом и гвоздями. Матерь молится Своему Сыну:
- Иисус! Иисус! Ты еще не возвращаешься? Твоя бедная Мама больше уже не может выдержать. Я хорошо поняла Твои слова: «Восставлю Храм за три дня». Сегодня третий день. О, Мой Иисус! Возвратись наконец к Своей Маме, которая должна увидеть Тебя снова прекрасным и живым, чтобы самой не умереть от страдания.
О, Отче,! Отче! Верни Мне Моего Сына! Пусть вернется ко Мне живой, хотя я знаю, что потом Он уйдет к Тебе. Но я хочу увидеть Его побеждающим после стольких страданий. Я буду счастлива, даже потеряв Его присутствие. Потому что буду знать, что Он с Тобой – Отче Святой – и что уже больше никогда не будет страдать. Сейчас не могу успокоиться, пока Мой Сын-Бог в гробе, как обычные люди. Отче, Отче, услышь Свою Рабу! Я никогда ничего не просила, только исполняла Твою Волю.
Но теперь, за это Мое «fiat» (да будет), прошу, услышь Меня! Ты видишь перышко каждой птицы, знаешь судьбу каждого цветка на лугу… А Я умираю от страдания. У меня уже нет крови в венах. Когда-то она стала молоком, чтобы кормить Твоего и Моего Сына. Сейчас она превратилась в слезы! У Меня уже нет крови, она истекла вместе с Ним в ту ночь в Четверг, и в ту страшную Пятницу. Для Меня уже нет солнца, потому что Он умер. Умер, чтобы спасти мир. Нет никакого облегчения, если Его нет как тогда, когда Я пила Его слова и питалась Его присутствием. Я как цветок, засохший в песке. Я ничто. Отче Мой, я буду отстаивать Его науку и наследство, как волчица своих детенышей. Я, овечка, стану волчицей, чтобы защищать то, что принадлежит Моему Сыну, то, что и Твое тоже.
Ты видел, Отче. Восемь дней назад город утратил все ветви и цветы, восклицая: «Осанна Сыну Давидову!»... Царю Израиля… И хотя эти листья еще не завяли, они сменили свои возгласы поклонения на злоречие и требование смерти. А триумфальные ветви сменили на палки, избивая Того, Которого вели на смерть. А если сделали это, когда Он был с ними, то что сделают, когда Он вернется к Тебе? А Его ученики? Ты Сам их видел. Один предал, остальные убежали. Убежали и не сумели поддержать Его в несчастье. Остался только самый юный. А старшие отреклись от Него. Кто же удержится в вере, когда Иисуса не будет?
Я – ничто, но Моя Любовь удерживает Меня при Сыне. Я пригожусь Его Церкви, которая должна пустить глубокие корни, чтобы никакой ветер не мог ее выкорчевать. Я буду как садовница, следить, чтобы она росла крепкой и надежной от самого начала. Потом Мне могу умереть, потому что Я не смогу долго жить без Иисуса.
Мое страдание я жертвую на благо людей. Укрепи Меня, Отец Милосердия! Сострадание, Святой Дух! Умоляю Вас!
Склонившись до самой земли, Мария больше просит своим видом, чем сердцем. Она похожа на засохший цветок. Даже не обратила внимания на короткое, но сильное землетрясение, которое привело к Ее дверям побледневших Петра и Иоанна. Однако видя Марию, далекую от всего, что не Бог, они снова удалились в Горницу.
ВОСКРЕСЕНИЕ
В саду все погружено в молчание и блестит от росы. Небо над горой становится все светлее, и на нем гаснут звезды, которые всю ночь присматривали за миром. Некоторые звездочки не хотят уходить и поглядывают все слабее на оливковые деревья, растущие вокруг. А когда небо теряет все свои отряды звезд, то только три, а потом две, и наконец одна звезда все еще приглядывается к этому ежедневному чуду наступающей зари.
Когда начинает розоветь шелковая бирюза южного неба, легкий ветерок ласкает траву, призывая: «Вставайте!... день уже начался!» Но он будит только верхушки деревьев и трав, блестящие от росы, которая спадая каплями, издает особый звон. Птички еще не порхают среди густых ветвей высокого кипариса, который кажется господствующим властно вокруг, среди спутавшихся кустов лавра, защищающих от северного ветра
Усталая стража при гробе бодрствовала, озябшая и сонная. Вход в гроб был закрыт большой глыбой известняка. Ночью они жгли костер, поэтому тут и там были видны на земле пепел и обугленные ветви, остатки еды и игральные кости. Было заметно, что все это им надоело, и они удобно расселись кто где, чтобы вздремнуть.
Небо на востоке все более краснело, хотя солнце еще не появилось. Из неведомых глубин внезапно появился прекрасный метеор, сверкающий ослепительной полосой света. Он быстро спустился к земле, распространяя такой яркий свет, что он затмил красный цвет зари.
Стражники удивленно подняли головы, потому что одновременно со светом раздался необычный сильный и торжественный звук, который заполнил собой все вокруг. Он шел из глубины Небес, это было АЛЛЕЛУЙЯ, поклонение ангелов, которое сопровождало Душу Христа, возвращающуюся к Своему Прославленному Телу.
Метеор ударил в закрытый гроб, отбросил камень в сторону, наполняя ужасом стражу, охраняющую Господа Вселенной. Душа Христова, возвращаясь на землю, вновь вызвала землетрясение, также, как это было, когда Она покидала землю. Душа вошла в темный гроб, освещая его необъяснимо, и соединилась с Телом, завернутым в погребальные пелены. Это появление, сошествие, проникновение и исчезновение Божьего Света, было таким быстрым, что длилось только малую долю минуты…
Приказ Святого Духа: «ХОЧУ!» Его холодному Телу, был беззвучен. Сущность Бога отдала его неподвижной материи, но ни одно слово не дошло до человеческого уха. Тело восприняло приказ и было ему послушно, глубоко вздохнув… С минуту больше ничего не было.
Под погребальными пеленами Прославленное Тело приобретало вековечную красоту, пробуждаясь от смерти, возвращаясь из ничего к новой жизни. Сердце пробуждается и снова бьется. Движется в венах оставшаяся охладевшая кровь, она наполняет пустые артерии, работают легкие и мозг, возвращаются тепло, здоровье, сила и мысли.
Еще минута, и снова движение под тяжелыми пеленами. Такое быстрое, что от мгновения, когда шевельнулись руки до восстания на ноги Его совершенной фигуры в сияющем нематериальном одеянии, сверхъестественно прекрасном и царственном, глаз едва мог уловить этот переход.
А теперь я восхищаюсь Им. Как Он изменился! Ни ран, ни крови, весь источающий свет, который волнами бьет из Пяти Ран и излучается всею Фигурою Господа.
Когда Он сделал первый шаг, лучи из рук и ног окружили Его светом, как ореолом. Бесчисленные ранки головы, оставшиеся от терний, превратились в сияющую корону над Ней. Когда Он выпрямил руки, скрещенные на груди, Сильный свет пронизал одежду на уровне Сердца, и тогда воистину «Свет» пронизал все Его Тело. Это не был жалкий земной свет, ни убогий свет звезд, и даже не солнца. Это был свет Бога, все райское совершенство сосредоточилось в этой Личности и окрасило необычной лазурью глаза, блеском золота волосы и ангельской белизной одежду.
Все это неописуемо человеческим языком. Наивысшее тепло Пресвятой Троицы перечеркнуло Своей Силой весь райский огонь, поглотив его, чтобы являть его далее, в каждую минуту. Это Небесное Сердце распространило Свою Кровь неисчислимыми нематериальными каплями, но через благословенных ангелов в Небе. Любовь Бога и любовь к Богу, все Сияние Божие, все это принес Христос Воскресший.
Когда Он приблизился к выходу, и глаза уже не были так ослеплены Его светом, тогда две ясные прекрасные фигуры, выглядящие как звезды рядом с солнцем, появились с двух сторон, и пали в поклонении перед Богом. Который перешагнул порог, окруженный светом, а земля приняла Его с радостью, и раскрыла чашечки цветов Своему Божественному Солнцу.
Стража была без сознания от ужаса, хотя вообще-то ничего не видела. Цветы, травы и птицы восхищались и почитали Всемогущего, Который проходил, сияя собственным солнечным светом.
Улыбка и взгляд Господа на цветы умножали их красоту. А тысячи благовонных лепестков образовали цветочную корону над головой Победителя. Иисус поднял Свою руку, благословляя все, и исчез у меня на глазах, забрав все воспоминания о страдании, и всю неуверенность в завтрашнем дне.
ИИСУС ЯВЛЯЕТСЯ МАТЕРИ
Мария стоит на коленях, с лицом, склоненным до земли. Она похожа на засохший цветок. Внезапно закрытое окно отворяется, с сильным стуком деревянных створок. И с первым лучом солнца входит Иисус. Мария вздрогнула от этого шума, подняла голову, чтобы посмотреть, не ветер ли открыл окно.
Она увидела Своего Сияющего Сына – Он был прекрасен! Бесконечно прекраснее, чем перед Страданиями: улыбающийся, живой, сияющий ярче солнца, в белой одежде, сотканной из света. Сейчас Он приближается к Ней, а Она выпрямилась, стоя на коленях, и, скрестив Свои руки на груди, воскликнула с радостным плачем:
- Господь Мой и Бог Мой!
На коленях, вся залитая слезами, которые наполняли Ее миром и восторгом. Но Иисус не хотел видеть Свою Маму на коленях, и позвал Ее, протягивая Ей лучезарные руки:
- Мама!
Это был возглас триумфа, радости, любви и благодарности. Он склонился к Своей Матери и, взяв Ее за руку, поставил на ноги, прижал к Сердцу и поцеловал.
Тогда Мария поняла, что Он действительно Воскрес, что это Ее Иисус, Ее Сын, который любит Ее навсегда. Она бросилась Ему на шею с возгласом, целуя Его, и смеясь и плача. Она целовала Его лоб, на котором уже не было Ран. Целовала Голову, из которой уже не текла Кровь. Целовала лучезарные Глаза, щеки, уста, а потом взяла Руки и целовала их с обеих сторон. Склонилась к Его Стопам и целовала, приподняв великолепное одеяние. Наконец Она встала, посмотрела, но несмело. Иисус с улыбкой раздвинул одежду на груди и сказал:
- А разве эту рану Ты не поцелуешь? Она причиняет такую боль, и только Ты достойна ее поцеловать. Целуй Мое Сердце, Мама, и Твой поцелуй дополнит радость Моего Воскресения. Он взял в Свои Руки голову Матери и прижал Ее уста к ране в боку, из которой исходил живой свет.
Лицо Марии погрузилось в этот свет, Она не переставая целовала и целовала, Она была похожа на жаждущего, который приложив уста к источнику, пьет жизнь, ушедшую от него.
Наконец Иисус сказал:
- Мама, все прошло. Дело совершилось. Искупление получено. Мама, благодарю Тебя, Ты Меня зачала, вырастила, помогала в жизни и в смерти. Я слышал Твои молитвы. Они были Моей Силой в боли, сопровождали Меня на Кресте и в Преисподней. Были фимиамом, полагающимся Первосвященнику, который, опережая своих слуг, шел к небу. Эти молитвы вместо Меня пришли на Небо, опережая вереницу искупленных с Искупителем во главе. Их услышал Отец и Дух Святой, приняв их как наипрекраснейшую небесную песнь. Ее узнали Патриархи и новые святые, первые жители Моего Иерусалима. Благодарю Тебя за них, Мама, приношу Тебе поцелуи вместе с благословением от Родителей и от Обручника Твоей души – Иосифа. Все небеса поют Тебе Осанна, Моя Пресвятая Матерь! Это пение не умолкнет и оно не лжет, как то, которым Меня недавно приветствовали.
Теперь Я иду к Отцу в Моем человеческом образе. Небо должно увидеть Победителя в этой одежде, в которой я победил грех человечества. Но потом Я снова приду. Мне надо утвердить в вере тех, кто еще не верит, которые станут опорой миру. После Я взойду на Небеса, но не оставлю Тебя, Мама, - Я совершу для Тебя чудо. Буду для Тебя в Святыне также реально, как тогда, когда Ты Меня вынашивала. Ты никогда не будешь одна, как только что была. Для Искупления Отцу была необходима и Твоя боль. Эта боль, соединенная с Искуплением, очень много дает, потому что грех продолжается. Я возьму всех Моих слуг в это спасительное соучастие. Ты же сделаешь более всех святых вместе взятых. Поэтому Тебе пришлось так долго быть оставленной. Но больше этого не будет. Я уже не разлучусь с Отцом, а Ты с Сыном. Будучи с Сыном, ты пребываешь вместе со всей Пресвятой Троицей, и освятишь всю Церковь, как Царица священников и Матерь христиан. Потом я заберу Тебя. И уже буду не Я в Тебе, а Ты во Мне, и Ты украсишь Мое Небо. Сейчас Я ухожу, Мама. Иду утешить Магдалину. Потом вернусь к Отцу, и после приду к тем, кто не верит. Мама, поцелуй Меня, оставляю Тебе Мой мир…! И Иисус исчез в солнце, которое уже полностью взошло.
В н и м а н и е: Многие думают, что Искупление далеко и статично. Но это понятие есть в сокровище Откровения, которое Католическая Церковь ревниво охраняет и верно разъясняет, день ото дня все более. Чтобы в этом убедиться , достаточно открыть Римский Миссал и просмотреть содержащиеся в нем молитвы. Они говорят нам о божьем деле и сотрудничестве людей, что позволяет нам понять беспредельность и результативность крещения и других таинств. Эти средства освящения и спасения чудесным образом обогащают Католическую Церковь, мерой, которая иным образом не достижима на земле.

Приложенные файлы

  • docx 14653453
    Размер файла: 439 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий