Высшие корковые функции Лурия


А. Р. ЛУРИЯ
ВЫСШИЕ КОРКОВЫЕ ФУНКЦИИ ЧЕЛОВЕКА
И ИХ НАРУШЕНИЯ
ПРИ ЛОКАЛЬНЫХ ПОРАЖЕНИЯХ
МОЗГА
ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1962

A. R. LUR1A
HIGHER CORTICAL FUNCTIONS IN MAN
AND THEIR DISTURBANCES
IN LOCAL BRAIN LESIONS

ПРЕДИСЛОВИЕ
Настоящая книга посвящена анализу нарушений высших психических
процессов при локальных поражениях мозга.
В неврологической литературе принято говорить о «высших корковых
функциях». Мы сохраняем это название как для заглавия, так и для
текста книги. Мы сознательно идем на это, хотя ясно понимаем, что
высшие психические процессы являются функцией всего мозга и что
работу мозговой коры можно рассматривать лишь в тесной связи с анализом
более низко расположенных нервных аппаратов.
Несмотря на то что на протяжении всего последующего текста мы
будем в обобщенном виде останавливаться на материале наблюдений,
накопленных нами за последние 25 лет и постараемся ввести их в контекст
тех фактов, которые описаны в литературе, излагаемые данные
меньше всего можно считать законченной системой. Подводя итоги пройденному
пути, мы все более отчетливо ощущаем, что находимся лишь
На начальных этапах исследования этой сложной области.
Излагая данные о нарушении высших корковых процессов в самом
общем виде, мы, естественно, отвлекаемся от того многообразия явлений,
которые встречаются в неврологической и нейрохирургической клинике,
оставляя в стороне конкретные факты патогенеза, развития и
клинических форм нарушений высших психических процессов при различных
видах мозговых поражений; мы почти не иллюстрируем книгу
конкретными историями болезней и не приводим описания отдельных
случаев. Рассмотрение всего этого могло бы составить содержание специальной
работы.
Другая особенность предлагаемой книги в значительной мере свя
зана с современным состоянием исследований, посвященных наруше
нию высших корковых функций человека при локальных поражениях
мозга.
Клиника располагает большим материалом, позволяющим описать
нарушения высших корковых функций при локальных поражениях моз
га. Тщательное клинико-психологическое изучение этих нарушений поз
воляет во многих случаях выделить те факторы, которые лежат в их
основе, и поставить важные вопросы о мозговой организации сложных
форм психической деятельности. Все это сделало психологическое изу
чение корковых функций неотъемлемой частью клинического исследо
вания, направленного на локальную диагностику очага поражения и на
восстановление нарушенных функций мозга.
Однако точное физиологическое исследование патологически изме
ненной динамики нервных процессов при локальных поражениях мозга
находится лишь на самых начальных этапах.

Если патофизиология высшей нервной деятельности при общих
органических поражениях мозга и при психоневрозах уже располагает
большим материалом, то в клинике локальных поражений мозга такие
тщательные физиологические исследования начали проводиться только
недавно. Вот почему мы не могли представить данных о нейродинами
ческом исследовании очаговых поражений мозга со сколько-нибудь
удовлетворяющей нас полнотой и рассматриваем это как основную за
дачу следующего этапа нашей работы.
Много близких товарищей автора оказали большую помощь при на
писании этой книги. Особенно велика была помощь, которую оказали
автору А. Н. Леонтьев, Ф. В. Бассин, Г. И. Поляков, С. М. Блинков,
М. Б. Эйдинова, Б. В. Зейгарник, Ю. В. Коновалов, Т. О. Фаллер, а
также сотрудники автора — Н. А. Филиппычева, Е. Н. Правдина-Ви
нарская, Е. П. Кок.
Г И. Полякову автор благодарен за то, что он согласился написать
для этой книги главу, посвященную современным представлениям о
структурной организации мозга, опираясь в ней на свои многолетние
исследования.
Особенно большую помощь в подготовке этой книги оказал автору
его ближайший сотрудник Е. Д. Хомская. Основные положения этой
книги были продуманы с ней вместе, и будет справедливо сказать, что
эта книга в значительной мере является результатом нашей совместной
работы.
Автор должен высказать свою признательность коллективу Института
нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко Академии медицинских наук
СССР, с которым его связывает почти четверть века работы, и его директору
Б. Г Егорову, который сделал очень многое для того, чтобы
проводимые исследования локальных поражений мозга стали доступными.
Первые шаги в клинико-психологическом исследовании локальных
поражений мозга были сделаны автором еще больше 30 лет назад вместе
с его другом и учителем Л. С. Выготским; поэтому многое, что будет
излагаться в дальнейшем, может рассматриваться как продолжение его
идей и должно быть посвящено его памяти.

Часть I
ВЫСШИЕ ПСИХИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ
И ИХ МОЗГОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
1. ПРОБЛЕМА ЛОКАЛИЗАЦИИ ФУНКЦИИ В КОРЕ ГОЛОВНОГО МОЗГА
Вопрос о мозге как субстрате сложной психической деятельности
и связанный с ним вопрос о локализации функций в коре головного
мозга занимали умы исследователей в течение многих поколений. Однако
его решение зависело не только от развития тех технических средств,
которые могли быть использованы для изучения мозга, но и от господ
ствовавших в ту или иную эпоху теоретических представлений о психи
ческих процессах. Поэтому в течение долгого времени решение вопроса
о локализации функций в коре головного мозга оставалось в кругу
мучительных попыток «систему беспространственных понятий современ
ной психологии наложить на материальную конструкцию мозга»
(И. П. Павлов . Поли. собр. тр., т. III, 1951—1952, стр. 203). Естественно,
что эти попытки, в результате которых был накоплен ценный
эмпирический материал, не могли привести к подлинному научному решению
вопроса. Только за последнее время в связи с успехами современной
(особенно русской и советской) физиологии и материалистической
психологии стал обозначаться перелом в подходе к этому вопросу,
Наметились новые принципы его решения и накопились новые факты,
обогащающие наши представления о функциональной организации человеческого
мозга в норме и патологии.
а) Психоморфологические представления и их кризис.
Исторический экскурс
Остановимся в самом кратком виде на основных представлениях
о психических функциях и проблеме их локализации. Сделаем это только
для того, чтобы проследить, насколько длительно в истории науки
сохранялись взгляды на душевные явления как на особые, далее неразложимые
свойства сознания, и насколько косными были параллелистические
представления об их отношении к мозговому субстрату К
Попытки найти материальный субстрат психических явлений впервые
были предприняты на самых ранних этапах развития философии.
Тогда они не опирались еще на какие-нибудь положительные знания.
Постепенно от наивноматериалистических представлений о психике как
«пневме» мыслители переходили к попыткам приурочить сложные психические
функции к материальному субстрату мозга.
Если Гиппократ и Кротон (5-й в. до IH. Э.) указывали лишь на то, что
мозг является органом «разума» или «управляющего духа» (r\\eiiovik6v) >
в то время как сердце должно рассматриваться как орган чувств, то
1
Подробную историю учения о локализации функций в головном мозге можно
найти в исследованиях Хэда (1926), Омбредана (1951), Поляка (1957) и др.

уже через несколько столетий Гален (2-й в. до н. э.) попытался внести
уточнение в понимание отношения душевной жизни к мозгу. Его систему
можно рассматривать как одну из первых попыток поставить
вопрос о прямой, непосредственной «локализации» психических явлений
в образованиях мозга. Считая, что впечатления, получаемые человеком
от внешнего мира, входят в виде флюидов через глаз в мозговые желудочки,
он высказал мысль, что BaXajwog onxikog, или внутренняя камера,
вмещая эти флюиды, представляет собой тот «храм» (баХа^од),
в котором они встречаются с жизненными флюидами (nvev\ia zcooxikov),
идущими из печени, и посредством сети сосудов перерабатываются в
психические флюиды (n\ev\xa ifuxixov
или jiveojuia XOYIOTIXOV). Представлению
о том, что мозговые желудочки
(или, точнее, заполнявшая их жидкость)
являются материальным субстратом
психических процессов, суждено
было сохраниться в течение полутора
тысячелетий. Везалий (16-й в.),
впервые подвергнувший тщательному
изучению плотный состав мозга, и даже
Земмеринг (1796) оставались при
мысли, что подлинным субстратом психических
процессов являются текущие
по нервам «spiriti animales».
Со временем первоначальные представления
о мозговых желудочках как
субстрате психических процессов постепенно
дифференцировались и отдельным
частям этих желудочков стали
приписываться специальные функции.
Немезий (4-й в. н. э.) впервые высказал
предположение, что «передний
Рис. 1. Изображение трех «мозго
желудочек» мозга следует рассматри
вых желудочков»
вать как вместилище восприятия или
(из трактата Г. Реши «Margarita
Philosophical 1513) воображения («cellula phantastica»),
«средний» — как вместилище мышления
(«cellula logistica»), а «задний
»— как вместилище памяти («cellula memorialis»). Это представление
о «трех желудочках мозга» как о непосредственном субстрате основных
психических способностей переходило без всяких изменений из
века в век. Оно оставалось как общепринятое и в средние века (рис. 1),
и интересно, что еще Леонардо да Винчи, как свидетельствует дошедший
до нас его собственноручный рисунок (см. фронтиспис), сохранял
представление о локализации основных психических «способностей^ в
«трех желудочках мозга». /
Дальнейшая история учения о мозговом субстрате психических
процессов была связана с развитием психологии (долгое время продолжавшей
оставаться ветвью философии), с одной стороны, и с начавшимся
описанием субстрата мозга, с другой. Понимание психических функций
начало освобождаться от первоначальной конкретности, а представления
о строении мозгового вещества постепенно приобретали более
четкий характер. Однако основной принцип прямого наложения нематериальных
представлений психологии на материальную конструкцию
мозга долгое время оставался без изменений. Вот почему первые ступени

развития анатомической науки нового времени ознаменовались поисками
гого состоящего из плотной ткани «мозгового органа», который мог бы
расцениваться как материальный субстрат психических процессов. Разные
исследователи по-различному решали этот вопрос. Декарт (1686)
считал возможным видеть такой орган в шишковидной железе, расположенной
в самом центре мозга и в силу этого положения обладавшей,
по его мнению, качествами, необходимыми для того, чтобы быть носителем
психических функций. Виллис (1664) склонен был видеть этот орган
о полосатом теле; Вьейсен (1685) —в основной массе больших полушарий—
белом веществе (centrum semiovale); Ланцизий (1739) — в мозолистом
теле — связке, соединяющей оба полушария. Однако при всем
разнообразии конкретных решений вопроса общим для всех исследователей
на этом раннем этапе оставалось стремление непосредственно
приурочить психические явления к одной из частей мозгового субстрата.
Попытки найти единый «мозговой орган» для психических процессов
были, однако, лишь первым шагом в развитии учения о локализации
функций. К этому времени психология перестала ограничиваться недифференцированным
представлением о сознании как неделимом целом.
Возникло психологическое учение, расчленявшее психические процессы
на отдельные специальные «свойства» или «способности», и это поставило
исследователей перед задачей найти материальный субстрат для
таких «способностей» и понять мозг как агрегат многих «органов», каждый
из которых являлся бы материальным носителем какой-нибудь
«способности».
Исследователи того времени сопоставляли современные им представления
«психологии способностей» с имевшимися тогда знаниями о
строении мозгового вещества. Поэтому естественно, что первые попытки
решить вопрос о мозговом субстрате психических «способностей» принадлежали
крупным анатомам и носили в высокой степени умозрительный
характер. Первым ученым, попытавшимся дифференцированно
подойти к локализации «способностей» в веществе головного мозга, был
немецкий анатом И. X. Майер (1779), который в своем трактате об
анатомии и физиологии мозга высказал предположение, что в коре головного
мозга Локализована память, в белом веществе — воображение
и суждение, а в базальных областях мозга — апперцепция и воля и что
деятельность мозга по интеграции всех этих психических функций осуществляется
мозолистым телом и мозжечком. Однако наиболее выраженную
форму эта попытка локализовать отдельные психические функции
в изолированных участках мозга получила у Ф. А. Галля, идеи ко
1
торого нашли в свое время очень широкое распространение.
Галль был одним из крупнейших анатомов мозга своего времени.
Он впервые оценил роль серого вещества больших полушарий и указал
на его отношение к волокнам белого вещества. Однако в трактовке
функций мозга он целиком исходил из позиций современной ему «психологии
способностей». Именно он стал автором концепции, согласно которой
каждая психическая способность опирается на определенную
группу мозговых клеток и вся кора головного мозга (которую он впервые
начал рассматривать как важнейшую часть больших полушарий,
участвующую в осуществлении психических функций) представляет собой
совокупность отдельных «органов», каждый из которых является
субстратом определенной психической «способности».
1
Значение Галля как анатома было в последнее время специально исследовано
И. И. Глезером (1950).

Те «способности», которые Галль непосредственно приурочивал к
отдельным участкам коры головного мозга, были, как уже сказано, в
готовом виде взяты им из современной ему психологии. Поэтому наряду
с такими относительно простыми функциями, как зрительная или слуховая
память, ориентировка в пространстве или чувство времени, в наборе
«способностей», локализуемых им в отдельных участках коры, фигурировали
«инстинкт продолжения рода», «любовь к родителям»,
«общительность», «смелость», «честолюбие», «податливость воспитанию»
и т. п. На рис. 2 мы приводим современную Галлю «мозговую карту»;
от опубликования которой нас отделяют всего полтора столетия и ко
Рис. 2. Френологическая карта локализации психических способностей. Приводится
по современной Ф. А. Галлю статуе *
торую с полным основанием можно считать первой формулировкой
идей «узкого локализационизма».
Мы могли бы не приводить идей Галля в книге, посвященной современным
представлениям о высших корковых функциях и функциональной
организации коры головного мозга человека, ибо положения его
«френологической» системы были настолько фантастичны, что сразу же
после их публикации встретили резкую оппозицию. Однако мы останавливаемся
на них по двум основаниям. С одной стороны, рассмотрение
коры головного мозга как системы, различной по своим функциям,
предложенное Галлем в столь фантастической донаучной форме, было
в известной мере прогрессивным, так как выдвинуло мысль о возможности
дифференцированного подхода к кажущейся однородной массе
мозга. С другой стороны, сформулированные Галлем идеи «мозговых
центров», в которых локализуются сложные психические функции, в.
своих исходных принципиальных позициях оказались настолько прочными,
что сохранились в виде психоморфологических представлений
«узкого локализационизма» и в более поздний период, когда исследова

ние мозговой организации психических процессов получило более реальную
научную основу. Эти идеи определяли подход к проблеме локализации
функций в коре головного мозга едва ли не на протяжении целого
столетия.
Развитие идей «локализационализма» не протекало, однако, без~
существенного сопротивления. Представление о мозге как об агрегатеотдельных
«органов», выдвинутое Майером и Галлем, встретило возражение
у некоторых физиологов того времени, которые защищали обратную
позицию, ставшую основой «антилокализационной» теории.
Еще во второй половине 18-го в. Галлер (1769), не отрицая того, что
различные части мозга могут иметь отношение к разным функциям,
высказал предположение, что мозг является единым органом, трансформирующим
впечатления в психические процессы и что его следует
рассматривать как «Sensorium сотгтшпе», части которого равнозначны.
Доказательство этого положения он видел в том факте, что один очаг
может вызвать нарушение разных «способностей» и что дефекты, причиненные
этим очагом, могут в известной мере компенсироваться.
Близкие к этому положения выдвигались через полстолетия Флу
1
рансом (1824), который обосновывал их данными физиологическогоэксперимента. Разрушая отдельные участки больших полушарий у птиц,
он наблюдал, что через некоторое время поведение птиц восстанавливается,
причем это восстановление идет относительно одинаково, независимо
от того, какая часть больших полушарий была разрушена. Ещене
зная того, что у низших позвоночных кора больших полушарий
очень недифференцирована и их функции недостаточно кортикализованы,
он сделал вывод, что если весь мозг и является сложным органом,
то его кора действует как однородное целое, разрушение которого приводит
к равномерному нарушению «чувствительности и интеллектуальных
способностей». Таким образом, серое вещество больших полушарий,
в целом является тем «%e|Liovix6v», о котором говорили греческие
авторы. Эти предположения были подтверждены им известными опытами
с перешиванием экстензорных и флексорных нервов крыла у петуха.
Поскольку функция крыла восстанавливалась в ее первоначальном виде,
Флуранс считал возможным решительно утверждать принцип- однородности
всего мозга как целого, заявив, что «масса мозговых полушарийфизиологически
столь же равноценна и однородна, как масса какойнибудь
железы, например печени» (Флуранс, 1842).
Эксперименты Флуранса были заметным прогрессом по сравнению
с теоретическими рассуждениями Галля. Они поставили на место умозрительных
домыслов научный эксперимент и обратили внимание на ту
пластичность и взаимозамещаемость, которой отличаются функции
больших полушарий головного мозга. Этим они предвосхитили те динамические
концепции мозговой деятельности, к которым неоднократно
возвращалась позднейшая научная мысль.
Несмотря на то что представление о мозге как о едином динамическом
целом было высказано физиологами, опиравшимися на, казалось
бы, точный эксперимент, последующие десятилетия привели к накоплению
материала, который снова склонил чашу весов на сторону «локализационных
» представлений. Этот материал исходил из клинических
наблюдений над больными с очаговыми поражениями мозга, с одной
стороны, и из бурно развивавшихся анатомических и физиологических
исследований, посвященных анализу структуры мозга, с другой. Он
повлек за собой новое изменение взглядов на локализацию функций
в коре головного мозга. Новая теория локализации была тесно связана
со сформировавшимися за это время представлениями ассоциационизма,
9*

основы которого были заложены еще в 18-м в. и который ко второй половине
19-го в. стал ведущей школой в психологии.
В то самое время, когда Флуранс опубликовал свои наблюдения,
дававшие ему основания высказаться против всяких положений о
дифференцированном строении мозговой коры, Буйо, ставший затем
главой парижской медицинской школы, в своем «Клиническом и физиологическом
трактате о мозге» (1825) в результате наблюдений над больными
пришел к выводу, что «если бы мозг не состоял из отдельных
центров... было бы невозможно понять, каким образом поражение одной
из частей мозга вызывает паралич одних мышц тела, не затрагивая
другие» (стр. 279—280). Буйо считал возможным распространить подобный
локализационный принцип и на более сложные речевые функции.
В 1825 г. — через год после появления исследования Флуранса — он
опубликовал доклад под названием «Клинические исследования, позволяющие
показать, что потеря речи соответствует поражению передних
долей мозга и подтверждающие мнение Галля о локализации артикулируемой
речи». В нем он подразделял речевую деятельность на интеллектуальную
функцию, функцию употребления знаков и функцию артикуляции
слов, указывая на их возможную диссоциацию, и приводил соображения,
говорившие о связи артикулированной речи с передними
отделами мозга. Таким образом, положению об однородности мозговой
коры снова была противопоставлена мысль о ее дифференцированности,
которая исходила из клинических наблюдений над человеком.
Эти соображения о локализации функций в коре головного мозга
оставались неподтвержденными до тех пор, пока публикация М. Дакса
(1836), а затем получившая мировую известность находка Брока (1861)
их не укрепили.
В апреле 1861 г. Брока демонстрировал в Парижском антропологическом
обществе мозг своего первого больного, у которого при жизни
наблюдались нарушения артикулированной речи. На вскрытии у больного
было найдено поражение задней трети нижней лобной извилины
левого полушария. В ноябре того же года он повторил аналогичную
демонстрацию мозга второго такого больного. Это дало ему возможность
высказать предположение, что артикулированная речь локализуется
в четко ограниченном участке мозга, и что указанная им область
может рассматриваться как «центр моторных образов слов». На основании
этих наблюдений Брока сделал смелое заключение, принципиально
продолжавшее попытки непосредственно приурочить сложные психологические
функции к ограниченным участкам мозга, а именно что клетки
данной области мозговой коры являются своего рода «депо» образов
тех движений, которые составляют нашу артикулированную речь. Брока
закончил свой доклад патетически звучащим положением: «С того момента
как будет показано, что интеллектуальная функция связана с
•ограниченным участком мозга, положение 6 том, что интеллектуальные
•функции относятся ко всему мозгу будет отвергнуто и станет в высокой
степени вероятным, что каждая извилина имеет свои частные функции».
Находка Брока была толчком для появления целого ряда клинических
исследований, которые не только умножали найденные им факты,
но и обогащали позицию «локализационистов» целой серией новых наблюдений.
Через десятилетие после находки Брока, Вернике (1874)
•описал случай, когда поражение задней трети верхней височной извилины
левого полушария вызвало нарушение понимания речи. Вывод Вернике,
что «сензорные образы слов» локализованы в описанной им зоне
коры левого полушария, затем прочно вошел в литературу.
Описание двух совершенно изолированных участков мозга, пораже
10

яие которых приводит к нарушению столь различных «функций», вызвало
небывалую активность дальнейших «локализационных» исследований.
Оно толкнуло на мысль, что и другие — даже самые сложные — психические
процессы могут быть локализованы в сравнительно-ограниченных
участках коры головного мозга и что мозговую кору действительно
следует представлять как агрегат отдельных «центров», клеточные
группы которых являются «депо» для самых различных психических
«способностей». Вот почему все внимание неврологов того времени было
направлено на то, чтобы описать случаи, при которых поражение ограниченных
участков коры головного мозга вызывает преимущественное
нарушение той или иной формы психической деятельности. Установив
подобные факты и сверив клинические описания с анатомическими находками,
эти авторы очень мало заботились о том, чтобы тщательно
изучать наблюдаемые случаи. Они не анализировали комплекс симптомов,
выходящий за пределы узкого нарушения одной функции, и не
стремились точно квалифицировать выделяемое ими функциональное
расстройство. Следуя Брока и Вернике, они сразу же делали из своих
наблюдений заключение, что выделяемые ими участки мозга, поражение
которых сопровождается определенным нарушением, являются «центрами
» для соответствующих «функций», а клеточный состав этих участков
— «депо», хранящим высоко специализированные «образы памяти
». Так, в течение двух десятилетий, следующих за открытиями
Брока и Вернике, были описаны такие «центры», как «центры зрительной
памяти» (Бастиан, 1869), «центры письма» (Экснер, 1881), «центры
понятий», или «центры идеации» (Бродбент, 1872, 1879; Шарко, 1887;
Грассе, 1907) и их связями. Поэтому очень скоро карта коры головного
мозга человека заполнилась многочисленными схемами, которые
проецировали на мозговой субстрат представления господствовавшей
в то время ассоциативной психологии. Авторы считали эти схемы подлинным
раскрытием всех загадок, связанных с функциональной организацией
коры, и составление подобных схем и карт заняло большой
период в развитии клинических представлений о работе мозга.
Идея о возможности прямой локализации сложных психических
процессов в ограниченных участках коры головного мозга не нашла бы
столь большого распространения и не получила бы такого успеха, если
бы не некоторые обстоятельства. Успех этой теории предопределили
положения современной ей психологии, которая к тому времени превратилась
в достаточно расчлененную область знания, детально описывавшую
ассоциацию ощущений и представлений как основу душевной
жизни человека.
Другим и не менее существенным фактом, без которого идеи «локализационистов
» второй половины 19-го в. не нашли бы столь широкого
распространения, были успехи современной им анатомии и физиологии.
Именно в это время Вирхов (1858) высказал мысль, что организм
следует представлять себе как «клеточное государство», состоящее из
единиц, которые являются первичными носителями всех его свойств.
Идеи Вирхова были подхвачены Мейнертом (1867—1868), который был
первым исследователем, описавшим тонкое клеточное строение мозговой
коры. Мейнерт, видя огромную сложность строения коры головного мозга
человека, счел возможным перенести взгляды целлюлярной физиологии
в новую область и стал рассматривать клетки коры в качестве носителей
тех или иных психических процессов. «Корковый слой заключает
в себе больше 1. миллиарда клеток», — писал он. «Каждое новое впечатление
встречает новую, еще не занятую клетку. При обилии последних
впечатления, поступающие друг за другом, находят своих носителей, в

которых они навсегда сохраняются друг подле друга» («Психиатрия»^
русск. перев. Харьков, 1885, стр. 166)..
Время, о котором идет речь, было, однако, заполнено и большими,,
поистине решающими научными достижениями. В семидесятых годах:
прошлого века, которые И. П. Павлов называл «замечательнейшей эпохой
в физиологии нервной системы» (Поли. собр. тр., т. III, стр. 202),.
были сделаны два близко связанных друг с другом научных открытия.
В 1870 г. Фрич и Гитциг, раздражая кору головного мозга собаки электрическим
током, впервые установили, что стимуляция некоторых ограниченных
участков коры (в составе которых, как было выяснено позднее,
имелись гигантские пирамидные клетки Беца) приводила к сокращению*
отдельных мышц. Этими экспериментами было установлено наличие в
коре головного мозга изолированных «двигательных центров» — факт,,
который в позднейших исследованиях был подтвержден в опытах на
обезьянах, а затем и при исследовании человека. Почти одновременно'
с этим киевский анатом В. А. Бец (1874) обнаружил в коре передней
центральной извилины гигантские пирамидные клетки, которые он связал
с моторной функцией. Наличие этих клеток резко отличало строение
коры двигательной области от строения постцентральной чувствительной
коры.
Находки Фрича и Гитцига, с одной стороны, и Беца, с другой,
подводившие фактическую базу под клинические наблюдения, вызвали:
целую серию физиологических экспериментов с экстирпацией отдельных
участков коры головного мозга животных, сопровождавшихся последующим
изучением измененного поведения. К тем же 80-м годам относятся
и известные наблюдения Мунка (1881), установившего, что при экстирпации
затылочных отделов мозга собака продолжает видеть, но перестает
зрительно узнавать предметы, а также наблюдения Гитцига
(1874), Феррьера (1874, 1876), Бианки (1895) и др., описавших грубые
нарушения «внимания» и «интеллектуальной активности» у животных"
после экстирпации передних отделов мозга.
Открытие того, что кора головного мозга имеет высоко дифференцированное
строение и что с отдельных ее участков можно вызывать
строго дифференцированные эффекты, прочно вошло в науку как одно
из ее больших достижений. Считая эти факты за доказательство существования
в коре головного мозга отдельных «центров» для тех или иных
двигательных или сензорных функций, исследователи со значительнобольшей
уверенностью стали приурочивать к отдельным областям мозговой
коры более сложные психические функции. На протяжении конца
19-го и начала 20-го в. неврологическая литература была заполнена описаниями
случаев поражения ограниченных участков мозговой коры, приводящих
к нарушению сложных психических процессов. Авторы,,
наблюдавшие эти факты, не ограничивались описанием появляющихся
симптомов, «о делали выводы о том, что соответствующие участки мозговой
коры следует понимать как «центры» определенных функций. Так.
возникло учение о «локализации» в коре головного мозга не только зрительного,
слухового и тактильного восприятия, но и таких сложных психических
процессов, как «понимание чисел», «счета», «чтения», «активной
идеации», «волевого действия» и даже сложнейших и явно социальных
по своему происхождению образований вроде «личного и общественного
«Я» и т. п. Еще в совсем недавнее время эти попытки локализовать
сложные психические процессы в ограниченных участках мозговой коры
были положены в основу таких фундаментальных работ по психиатрии,
как работы Клейста (1934), локализационная карта мозга которого
(см. рис. 3) получила широкое распространение. Они получили свою

Рис. 3. Локализационная карта Клейста

опору в «топистическом» учении основателя современной цитоархитектоники
О. Фогта (1951), высказавшего мысль, что весь мозг состоит из
маленьких органов («Kleinorgane»), каждый из которых является носителем
той или иной способности. Эти работы позднее прочно вошли в.
такие основные руководства по неврологии, как руководство Нильсена
(1946) в США и др.
Мысль о том, что различные участки коры головного мозга являются
высоко дифференцированными по своему строению и что сложные
психические функции имеют неодинаковое отношение к разным участкам
мозговой коры, была в своей основе глубоко прогрессивной. Она толкала
исследователей на более тщательное изучение мозга и его функций.
Однако совершенно естественно, что сама идея о том, что сложнейшие
психические явления могут быть локализованы в узкоограниченных
участках коры головного мозга и что на основании симптома,
возникающего при очаговом поражении мозга, можно прямо говорить
о локализации функции в этом ограниченном участке, продолжала вызывать
глубокие сомнения. Поэтому через столетие после столкновения,
взглядов Майера и Галлера и через полстолетия после дискуссии Галля
и Флуранса тот же самый спор «локализационистов» и «антилокализационистов
» повторился, на этот раз уже на новой основе.
В годы, когда Вернике показал значение коры левой височной области
человека для речи, Фрич и Гитциг получили специфический эффект
при раздражении моторной зоны коры, а Мунк наблюдал нарушение
зрительного узнавания после разрушения затылочной области собаки,
видный немецкий физиолог Гольц (1876—1881) провел ряд новых опытов
с экстирпацией отдельных участков коры больших полушарий у собаки.
Проверяя результаты этих экстирпаций на изменении общего
поведения животного, Гольц пришел к выводам, близким к тем, которыев
свое время получил на птицах Флуранс: после экстирпации различных
участков больших полушарий у животного возникало значительное нарушение
поведения, которое Гольц оценил в качестве реакции мозга как
целого. Впоследствии эти нарушения постепенно исчезали, функции
восстанавливались, и в резидуальном периоде оставалась лишь некоторая
неловкость движений и недостаточная «сообразительность» животного,
которую он трактовал как «общее снижение интеллекта». На основании
этих опытов Гольц пришел к выводу, близкому к Флурансу, а
именно, что любая часть мозга имеет отношение к образованию воли,,
ощущений, представлений и мышления и что степень функциональной
утраты стоит в прямой зависимости только от величины поражения.
Гольц не обладал методом, который позволил бы ему дифференцированно
судить о появляющихся дефектах, и проверял результаты
экстирпации лишь наблюдением за «общим поведением животного».
Вместе с тем он пользовался слишком широкими и общими психологическими
понятиями, вроде «воли», «интеллекта» и т. п. Оба эти обстоятельства
делали невозможным рассчитывать на получение каких-либо
иных выводов кроме тех, к которым пришел Гольц. Однако указание
на такие динамические факторы, как «общая реакция мозга», огромная
пластичность мозгового субстрата, является несомненной заслугой этого
автора, который в период бурного расцвета узколокализационных представлений
обратил внимание на работу мозга как целого.
Интересно, что если в годы, когда была осуществлена работа Гольца,
публикация его положений не встретила широкого сочувствия, то
через пятьдесят лет почти те же аргументы были использованы Лешли
(1929). Лешли, экстирпируя различные участки мозга у крыс и наблюдая
за изменением их поведения в лабиринте, пришел к выводу, что

характер нарушения их поведения нельзя соотнести с поражением
определенных участков мозга, что степень нарушения навыков стоит в
прямой зависимости от массы удаленного мозга и что в отношении
сложных функций отдельные участки коры больших полушарий обладают
эквипотенциальностью.
Положения Лешли встретили сокрушительную критику со стороны
И. П. Павлова (Поли. собр. тр., т. III, стр. 428—456), показавшего, что
методические приемы, не вскрывающие физиологические механизмы поведения,
не могут привести к иным выводам. Эти попытки сопоставлять
результаты экстирпации отдельных мозговых участков с недифференцированными
понятиями психологии являются, по мнению И. П. Павлова,
порочными в своей основе. Однако главные положения Лешли, снова
подкрепившие позиции антилокализационизма, встретили широкий
отклик именно потому, что они отражали новый этап в развита?!
психологии и соотносили с мозговым субстратом новые психологические
представления, резко отличавшиеся от классического ассоциационизма.
В это время значительная часть психологов—частично под влиянием
идей современной им физики, но в значительно большей степени под
влиянием идеалистической феноменологии, представленной так называемой
Вюрцбургской школой, — отошла от механистических положений
классического ассоциационизма и стала понимать психические явления
как целостные процессы, протекающие в определенном «поле» и подчиняющиеся
«структурным» законам. Эти законы, подробно разработанные
школой «гештальтпсихологии», носили ярко выраженный формальный
характер. Отходя от принятого в естествознании аналитического метода,
представители «гештальтпсихологии» делали даже некоторый шаг назад
по сравнению с прежним этапом развития психологической науки.
«Целостные» или «динамические» представления психологии, требовавшие
своего соотнесения с мозговым субстратом, нашли свое подкрепление
в антилокализационистских положениях Лешли. В этих положениях
общие психологические понятия по-прежнему прямо, без их физиологического
анализа сопоставлялись с мозгом. Правда, на этот раз
«целостное поведение» сопоставлялось с «целостным мозгом», который
начинал пониматься как однородная масса, действующая по целостным
законам «поля». Дифференцированный анатомо-физиологический анализ
мозговой структуры отбрасывался здесь с той же решительностью, как
и дифференцированный анализ навыков животного. Вместо детального
изучения мозгового аппарата исследователи оперировали аналогиями
с теми отношениями «структуры» и «фона», которые были взяты из физики,
и теми общими законами морфогенеза, которые составляли предмет
эмбриологии.
Идеи антилокализационизма этой новой формации скоро вышли за
пределы круга работ, изучавших мозговые механизмы поведения животных.
Они широкой волной распространились и на клинику и постепенно
стали серьезной силой, противостоящей классическому локализационизму.
Поэтому на их развитии стоит остановиться особо.
Еще в 60-х годах прошлого века замечательный английский невролог
Хьюлингс Джексон, впервые описавший локальные эпилептические
припадки, сформулировал ряд положений, резко противоречащих современным
ему представлениям узкого «локализационизма». Эти положения,
которым было суждено сыграть значительную роль в дальнейшем
развитии неврологической мысли, были представлены им в его дискуссии
с Брока вскоре после публикации наблюдений последнего. Однако в
течение последующих десятилетий они были отодвинуты на задний план

успехами «узколокализационных» взглядов. Только в первой четверти
1
двадцатого века эти идеи вновь получили широкое признание.
Факты, из которых исходил Джексон, действительно вступали в
конфликт с основными представлениями Брока и резко противоречили
концепциям клеточной локализации функций. Изучая нарушения дви
•жений и речи при очаговых поражениях мозга, Джексон отметил парадоксальное
на первый взгляд явление, заключавшееся в том, что поражение
определенного ограниченного участка мозга никогда не приводит
'к полному выпадению функции. Больной с очаговым поражением определенной
зоны коры часто не может произвольно выполнить требуемое
движение или произвольно повторить заданное слово, однако оказывается
в состоянии сделать это непроизвольно, т. е. воспроизводя то же
-самое движение или произнеся то же самое слово в состоянии аффекта
или в привычном высказывании. Описанный позднее Говерсом факт,
когда больной, которому врач предложил сказать слово «нет», ответил:
«Нет, доктор, я никак не могу сказать «нет»!» — стал исходным в неврологическом
анализе Джексона.
На основании подобных фактов Джексон построил общую концепцию
неврологической организации функций, резко отличающуюся от
.классических представлений. По его мнению, каждая функция, осуществляемая
центральной нервной системой, не является отправлением
узкоограниченной группы клеток, составляющих как бы «депо» для
этой функции. Функция имеет сложную «вертикальную» организацию:
представленная впервые на «низшем» (спинальном или стволовом)
уровне, она второй раз представлена (re-represented) на «среднем»
уровне двигательных (или сензорных) отделов коры головного мозга и
в третий раз (re-re-represented) — на «высшем» уровне, каковым Джексон
считал уровень лобных отделов мозга. Поэтому,' согласно Джексону,
локализацию симптома (выпадение той или иной функции), которым сопровождается
поражение ограниченного участка центральной нервной
системы, никак нельзя отождествлять с локализацией функции. Последняя
может быть размещена в центральной нервной системе значительно
-более сложно и иметь совершенно иную мозговую организацию.
Идеи Джексона были неправильно, односторонне оценены его современниками.
Положение о сложном характере и «вертикальной»
организации функций, на много десятилетий предвосхитившее развитие
науки и получившее свое подтверждение только в наши дни, оставалось
забытым в течение длительного времени. Наоборот, его высказывания,
направленные против узкой локализации функций в ограниченных участках
коры головного мозга, и его указания на сложный «интеллектуальный
» или «произвольный» характер высших психологических процессов
были через некоторое время подхвачены наиболее идеалистической
частью исследователей, видевших в этих положениях опору в борьбе
против материалистического сенсуализма классиков неврологии. Еще
с 70-х годов прошлого века появились исследователи, которые попытались
видеть существо психических процессов в сложных «символических
» функциях. Эти исследователи противопоставили свои взгляды
идеям узкого локализационизма; они считали основой психических процессов
деятельность всего мозга как целого или же вовсе отказывались
говорить об их материальном субстрате и ограничивались указанием на
то, что душевная жизнь человека представляет собой новый, «отвлечен
1
Следует отметить, что труды Джексона, на которые через полстолетия вновь
обратили внимание А. Пик (1913), Г. Хэд (1926) и О. Фер-стер (1936), были впервые
опубликованы в сводном виде только в 1Э32 г. (в Англии), а затем в 1958 г. (в США).

ный» тип деятельности, который осуществляется мозгом как «орудием
духа».
К исследователям этой группы относится Финкельбург (1870), который,
в противоположность Брока и Вернике, трактовал речь как сложную
«символическую» функцию.
Близкую позицию занимал и Куссмауль (1885), отрицавший представления,
согласно которым материальной основой памяти являются
специальные «депо» в коре головного мозга, где лежат «рассортированные
по отдельным полкам» образы и понятия. Считая «символическую
функцию» основной для душевной жизни и полагая, что каждое сложное
нарушение мозга приводит к «асимболии», он писал: «С улыбкой мы отворачиваемся
от всех наивных попыток найти местоположение речи в
той или иной мозговой извилине».
Если в конце 19-го в. голоса исследователей, призывавших отвергнуть
сенсуалистский подход к мозговой деятельности и встать на позиции
трудно локализуемой «символической функции», оставались лишь
одиночными, то к началу 20-го в. под влиянием оживления идеалистической
философии и психологии они стали усиливаться и скоро превратились
в ведущее направление в анализе высших психических процессов.
Именно к этому времени относятся выступления Бергсона (1896),
который пытался обосновать ярко идеалистический подход к психике,
рассматривая активные динамические схемы как основную движущую
силу духа и противопоставляя их материальной «памяти мозга». К са
мому началу века относятся и психологические исследования Вюрцбург
ской школы, выдвинувшие положение о том, что отвлеченное мышление
является первичным самостоятельным процессом, не сводимым к чувст
венным образам и речи, и призывавшие возвратиться к платонизму.
Эти идеи проникли и в неврологию. Они выступили на первый
план в работах так называемой «ноэтической» школы неврологов и
психологов (П. Мари, 1906 и особенно Ван Верком, 1925; Боуман и
Грюнбаум, 1925, а затем и Гольдштейн, 1934, 1942, 1948). Представители
этой школы защищали положение, согласно которому основным видом
психических процессов является «символическая деятельность», реали
зующаяся в «отвлеченных» схемах, и что каждое мозговое заболевание
проявляется не столько в выпадениях частных процессов, сколько в
снижении этой «символической функции» или «абстрактной установки».
Подобные утверждения коренным образом изменили те задачи, ко
торые ставились перед неврологами в предшествующий период развития
науки. Вместо анализа материального субстрата отдельных функций на
передний план выдвигалась задача описания тех форм снижения «сим
волической функции» или «абстрактного поведения», которые возникали
при любом мозговом поражении. Исследование мозговых механизмов
этих нарушений практически отступало на задний план. Возвращаясь
снова к положению, что мозг работает как единое целое, и ставя нару
шение высших психических процессов в связь прежде всего с массивно
стью поражения, а не с его топикой, эти авторы обогатили психологиче
ский анализ изменений осмысленной деятельности при локальных пора
жениях мозга; однако они создали существенное препятствие для рабо
ты по материалистическому исследованию мозговых механизмов психи
ческих процессов.
Попытки перевести неврологию в русло идеалистической трактовки
нарушений психической деятельности встречали, однако, заметные труд
ности. Особенно сложным оказалось положение таких крупных невро
логов, как Монаков (1914, 1928), Хэд (1926) и прежде всего Гольдштейн
(1934, 1942, 1948), которые частично или полностью примкнули к «ноэти
2 А. Р. Лурия
17

ческому» направлению и должны были совместить прежние, устоявшиеся
в неврологии «локализационистские» взгляды с новыми, «антилокали
зационными». Каждый из этих неврологов выходил из этого затруднения
по-своему. Монаков, оставаясь крупнейшим авторитетом в изучении
мозговы структур, лежащих в основе элементарных неврологических
симптомов, практически отказался от применения того же принципа к
расшифровке мозговой основы нарушений «символической деятельно
сти», которые он называл «асемией». В своей публикации вместе с Мур
гом (1928) он пришел к открыто идеалистическому объяснению этих
нарушений изменениями глубинных «инстинктов». Хэд, прочно вошедший
з неврологию своими исследованиями чувствительности, ограничил свои
попытки изучения сложных речевых расстройств описанием нарушения
отдельных сторон речевого акта, очень условно сопоставляя их с пора
жениями больших зон мозговой коры. Не дав этим фактам никакого
неврологического объяснения, он обратился к общему фактору бодрство
вания («vigilance») как к конечному объяснительному принципу.
Наиболее поучительной оказалась, однако, позиция Гольдштейна —
одного из наиболее крупных неврологов нашего времени. Придерживаясь
классических взглядов в отношении элементарных неврологических про
цессов, он примкнул к новым, «ноэтическим» представлениям в отноше
нии сложных психических процессов человека, выделяя как их отличи
тельные черты «абстрактную установку» и «категориальное поведение».
Гольдштейн считал, что нарушение этой «абстрактной установки»
или «категориального поведения» возникает при каждом мозговом пора
жении. Это утверждение заставило его занять очень своеобразную пози
цию в объяснении обоих описываемых им процессов — нарушений
элементарных и высших психических функций. Пытаясь понять мозговые
механизмы этих процессов, Гольдштейн выделил «периферию» коры,
которая якобы сохраняет локализационный принцип своего строения, и
«центральную часть» коры, которая в отличие от первой является
«эквипотенциальной» и работает по принципу создания «динамических
структур», возникающих на известном «динамическом фоне». Пораже
ния «периферии коры» приводят к нарушению «средств» психической
деятельности («Werkzeugstorung»), но оставляют сохранной «абстрактную
установку». Поражение «центральной части» коры ведет к глубокому
изменению «абстрактной установки» и «категориального поведения»,
подчиняясь при этом «закону массы»: чем большую массу мозгового
вещества охватывает это поражение, тем больше страдает образование
сложных «динамических структур» и тем менее дифференцированными
оказываются отношения «структуры» и «фона», которые, по мнению,
Гольдштейна, и составляют неврологическую основу этого сложного
«категориального поведения». Становясь на позиции «гештальтпсихологии
» и натуралистически понимая сложные формы поведения человека,
Гольдштейн фактически повторил заблуждение Лешли, пытавшегося
обратиться для объяснения наиболее сложных форм интеллектуальной
деятельности к элементарным представлениям о диффузной и эквипотенциальной
массе мозга. Иначе говоря, Гольдштейн практически совместил
классические позиции узкого «локализационизма» и новые
«антилокализационистские» идеи *.
Таким образом, история вопроса о локализации функций в коре
головного мозга, исходившая из попыток непосредственного соотнесения
Подробный анализ взглядов Гольдштейна был в свое время дан Л. С. Выготским
(1960, стр. 374—386); этот анализ до сих пор остается одним из самых исчерпывающих
в литературе.

сложных психических процессов с материальным мозговым субстратом
и заполненная борьбой двух, казалось бы, противоположных направле
ний, закончилась формулировкой теорий, механически совмещавших
крайности «локализационизма» и «антилокализационизма», что свиде
тельствует о принципиальных трудностях психоморфологического на
правления.
Мы осветили в кратких чертах сложный путь решения одной из
самых трудных проблем современного естествознания — проблемы моз
говых механизмов психической деятельности или, что то же самое, проб
лемы локализации психических функций в коре головного мозга.
Мы видели, что этот путь начиная с глубокой древности был запол
нен борьбой двух направлений, из которых одно стремилось приурочить
отдельные психические процессы к ограниченным участкам мозга, рас
сматривая мозг как сложный агрегат частных «органов», а другое
исходило из понятия единой и далее неразложимой психической дея
тельности, являющейся якобы функцией всего мозга, работающего как
единое целое.
Каждое из этих направлений внесло свой вклад в развитие научных
представлений о мозге и основных формах его работы.
Нельзя отрицать, что «локализационистские» взгляды, принимавшие
иногда грубо механистическую (а подчас и фантастическую) форму, в
свое время отражали прогрессивную тенденцию рассматривать мозг
как дифференцированный орган. Они являлись выражением тех еще
незрелых попыток естествоиспытателей аналитически подойти к психи
ческой жизни и к строению мозга, которые в дальнейшем создали со
временную тонкую анатомию мозга и неврологию.
Едва ли можно недооценивать и то значение, которое имели клинические
находки «локализационистов» не только для неврологической
практики, но и для обнаружения в, казалось бы, однородной массе
мозга тех участков, которые имеют специальное значение для осуществления
различных форм психической деятельности. Без этих достижений
подлинно научная теория функциональной организации мозговой коры
не могла бы быть сколько-нибудь существенно продвинута. Не располагая
соответствующими научными методами для решения поставленных
вопросов, представители «локализационизма», однако, сделали много
для разработки представлений о дифференцированной работе мозга, и
в этом отношении их исследования не следует недооценивать.
Нельзя вместе с тем отрицать и того реального вклада, который
внесли в развитие современных представлений о работе мозга v представители
«антилокализационизма». Указывая на то, что мозг, будучи
высоко дифференцированным органом, всегда работает как целое и
выдвигая на передний план положение о высокой пластичности мозговой
ткани, о способности мозгового субстрата к восстановлению функций,
наконец, подчеркивая значение тонуса корковой деятельности для
полноценного осуществления работы мозга, представители «антилокализационистского
» направления сформулировали положения, которые в
дальнейшем — в переработанном и измененном виде — вошли как важные
компоненты в современные нейрофизиологические представления.
Нельзя не оценить и того факта, что задолго до того, как были сформированы
современные представления о работе мозга, некоторыми из
представителей этого направления была выдвинута концепция о «вертикальной
» организации функций, подчеркивающая необходимость анализа
иерархических соотношений различных уровней нервного аппарата.
Все это заставляет нас с величайшим вниманием относиться к тем
этапам, которые были пройдены исследователями этой сложнейшей
2*

проблемы, тщательно выделяя в них то, что может быть использивано
современной наукой.
Однако вся история попыток локализовать психические процессы в
коре головного мозга, делались ли эти попытки с позиций узкого «лока
лизационизма» или «антилокализационизма», сохраняет одно порочное
положение, которое вызывает самую глубокую неудовлетворенность.
Как бы различны ни были обе описанные выше концепции и как бы
активно они ни боролись друг с другом, их объединяет одно общее
психоморфологическое положение: обе они рассматривают психические
«функции» как явления, которые непосредственно, без стадии физиоло
гического анализа, должны быть соотнесены с мозговым субстратом.
Иными словами, обе они пытались «непространственные понятия совре
менной психологии наложить на пространственную конструкцию мозга*
(И. П. Павлов) и продолжали рассматривать психические процессы как
далее неразложимые «свойства», которые могут быть поняты как непосредственный
продукт деятельности мозговых структур. Идея субстанциональности
психики, которая в открытой форме выступала в средневековых
представлениях о «способностях души», фактически продолжала
оставаться неизменной во всех этих теориях, и подлинный научный
анализ механизмов, посредством которых мозг осуществляет адекватное
отражение действительности, подменялся параллелистическими
утверждениями о «соответствии» сложных психических функций ограниченным
или широким участкам мозга.
Психоморфологические попытки локализовать функцию в опреде
ленном ограниченном участке мозга были естественны в тот период,
когда в психологии, равно как и в физиологии, «функция» понималась
как отправление того или иного органа и когда еще не сложились
представления о сложном строении мозга и осуществляемых им физио
логических процессах.
Однако с тех пор произошли решающие изменения.
В современной психологии и физиологии сложились новые, несравненно
более сложные представления о формах человеческой деятельности
и о рефлекторных механизмах, посредством которых организм
осуществляет свое «уравновешение со средой». В нейроанатомии сформировались
новые концепции строения мозга, подводящие материальную
основу под описываемые физиологические рефлекторные процессы.
В свете этих достижений современной науки важнейшая задача «приурочить
динамические явления (разыгрывающиеся в нервном аппарате) к
тончайшим деталям конструкции аппарата» (И. П. Павлов . Поли,
собр. тр., т. VI, стр. 437) представляется несравненно более сложной,
чем простое сопоставление психических «функций» с ограниченными
участками мозговой коры. Эта задача создания подлинно научного подхода
к вопросам локализации функций в коре головного мозга стала
реальной только после того, как трудами И. М. Сеченова, а затем и
И. П. Павлова была создана новая глава физиологии — учение о рефлекторных
основах психических процессов и рефлекторных законах
работы коры больших полушарий. Это учение не только выдвинуло
новый метод, позволивший объективно подойти к анализу сложнейших
механизмов поведения животного и человека; оно привело к коренному
пересмотру понятия «функции», которая стала рассматриваться как
совокупность комплексных временных связей; оно выдвинуло новые
представления о коре головного мозга как собрании центральных аппаратов
анализа и синтеза внешних и внутренних раздражителей и образования
временных связей. Именно благодаря успехам современной
физиологии, созданной И. П. Павловым, были заложены основы новых

представлений о динамической локализации функций в коре головного
мозга, пришедшие на смену старым, донаучным психоморфологическим
концепциям. Эти новые представления открыли новую эпоху в учении
о наиболее сложных функциях мозга и позволили по-новому подойти
к тем вопросам, которые в течение столетий не находили своего адекватного
решения.
Развитие представлений о динамической локализации функций в
коре головного мозга предполагает прежде всего коренной пересмотр
самого понятия функции, иначе говоря, понятия того, что именно должно
быть приурочено к конструкции мозга. Оно предполагает отказ от
элементарного представления о «центрах» как о больших или меньших
клеточных группах, которые являются непосредственными носителями
тех или иных психических процессов; иначе говоря, оно заставляет пересмотреть
основные представления о том, как именно должны быть локализованы
функции в коре головного мозга.
Без коренного пересмотра данных вопросов тот кризис, который
испытывает учение о локализации функций в коре головного мозга, не
может быть преодолен, и, следовательно, не может быть продвинуто
учение о высших корковых функциях человека и их нарушении при локальных
поражениях мозга.
б) Пересмотр понятий «функции» и принципов ее локализации
Одним из существенных достижений современной физиологической
науки является коренной пересмотр понятия «функции», который повел
к новым взглядам на ее локализацию.
В свете современных данных «функция» перестала пониматься как
свойство, непосредственно связанное с работой определенных, высоко
специализированных клеток того или иного органа. В свете рефлекторных
представлений И. П. Павлова она стала пониматься как результат
сложной рефлекторной деятельности, объединяющей в совместной работе
«мозаику» из возбужденных и заторможенных участков нервной системы,
которые осуществляют анализ и синтез, сигналов, доходящих до
организма, вырабатывают систему временных связей, и обеспечивают
тем самым «уравновешение» организма со средой. Именно поэтому
коренным образом изменилось и представление о «локализации функций
», которая стала пониматься как формирование сложных «динамических
структур» или «комбинационных центров», которые состоят из
«мозаики» далеко отстоящих пунктов нервной системы, объединенных
1
в общей работе (И. П. П а в л о в. Поли. собр. тр., т. III, 253, 288 и др.).
Изменение представлений о «функции» и ее локализации является
настолько важным, что на нем следует остановиться специально.
Один из ведущих советских физиологов П. К. Анохин (1935, 1940)
в свое время указал на то, что понятие «функции» употребляется обычно
в двух совершенно различных смыслах.
С одной стороны, под функцией понимается отправление какоголибо
органа или ткани; так, например, функцией клеток печени является
секреция желчи, а функцией клеток поджелудочной железы — выделение
инсулина. В этом смысле можно говорить, что клетки сетчатки обладают
функцией светочувствительности, а клетки коры полюса затылочной
области — функцией анализа и синтеза возбуждений, вызванных
световым раздражением.
Взгляды И. П. Павлова на вопросы локализации были представлены в сводном
виде в кн. А. Г. Иванова-Смоленского «Очерки патофизиологии высшей нервной
деятельности». М., 1949, стр. 19—62.

Однако в биологии, физиологии высшей нервной деятельности и
психологии понятие «функции» очень часто употребляется в совершен
но ином смысле. Под «функцией» нередко понимают сложную приспосо
бительную деятельность организма, направленную на осуществление
какой-либо физиологической или психологической задачи. В этом смыс
ле говорят о функции «дыхания», функции «локомоции», функции
«восприятия» и даже об «интеллектуальных функциях». Во всех этих
случаях речь идет об известной деятельности, которая может быть осу
ществлена разными способами, но которая определяется поставленной
перед организмом задачей.
Это понимание функции, которое в истории учения о локализации
очень часто смешивалось с первым, радикально отличается от него по
своему содержанию и требует совершенно иных представлений как о
строении «функций», так и об их анатомо-физиологических основах.
Еще Джексон почти столетие назад неоднократно указывал, что такие
«функции», как произвольное движение множественно, мы бы ска
1
зали сейчас «многоэтапно» представлены в центральной нервной
системе.
Такое понимание функции, остававшееся без внимания в течение
ряда десятилетий, получило широкое распространение в современной
науке и сейчас принимается всей современной физиологией.
Согласно этому представлению, «функция» в только что упомянутом
смысле на самом деле является функциональной системой (понятие,
введенное П. К. Анохиным), направленной на осуществление известной
биологической задачи и обеспечивающейся целым комплексом взаимно
связанных актов, которые в итоге приводят к достижению соответствующего
биологического эффекта. Наиболее существенная черта функциональной
системы заключается в том, что она, как правило, опирается
на сложную динамическую констелляцию звеньев, расположенных на
различных уровнях нервной системы, и что эти звенья, принимающие
участие в осуществлении приспособительной задачи, могут меняться,
в то время как сама задача остается неизменной. Как это указал
Н. А. Бернштейн (1935, 1947 и др.), такая система функционально объединенных
компонентов имеет не «метрическое», а «топологическое»
строение, при котором постоянными, неизменными остаются начальное
и конечное звено системы (задачи и эффект), в то время как промежуточные
звенья (способы осуществления задачи) могут изменяться в широких
пределах.
Подобные функциональные системы со сложным составом и пластичной
изменчивостью элементов, обладающие свойством динамической
«саморегуляции», являются, по-видимому, общим правилом деятельности
организма человека, который И. П. Павлов назвал «системой, единственной
по высочайшему саморегулированию» (Поли. собр. тр., т. III,
стр. 454).
Примерами таких систем, в осуществлении которых принимают
участие разные уровни центральной нервной системы, может служить
хорошо изученная П. К- Анохиным (1935 и др.) система дыхания и не
менее подробно изученная Н. А. Бернштейном (1935, 1947 и др.) система
движений.
Как известно, раздражение клеток продолговатого мозга повышенной
концентрацией углекислоты в крови пускает в ход целую систему
иннервации, которые через посредство соответствующих нижележащих
Термин «многоэтапное» представительство функции, насколько нам известно,
был введен И. Н. Филимоновым (1940).

клеток спинного мозга вызывают сокращения мышц диафрагмы и межреберных
мышц; эти сокращения продолжают усиливаться до тех пор,
пока концентрация кислорода в крови не повысится, и тогда дыхание
приобретает замедленный ритмичный характер. Однако, как показал
П. К. Анохин, звенья, входящие в данную функциональную систему, не
представляют собой фиксированной и постоянной цепи реакций и обладают
значительной замещаемостью. Поэтому перерезка двигательного
нерва диафрагмы приводит к усилению деятельности межреберных
мышц, а исключение работы межреберных мышц — к использованию
других актов, даже акта глотания, который в нормальном существовании
животного был включен в систему пищеварения. В подобных
специальных условиях глотание может включаться в функциональную
систему дыхания посредством нового акта — заглатывания
воздуха.
Если дыхание представляет собой столь сложную и пластичную
функциональную систему, совершенно естественно, что не может быть
и речи о локализации этой функции в каком-либо ограниченном участке
мозга. То, что раньше называлось «дыхательным центром», приобретает
совершенно новое содержание. Это положение хорошо сформулировал
И. П. Павлов, обсуждая вопрос о «дыхательном центре». «С самого начала
думали,—писал он,—что это—точка с булавочную головку в продолговатом
мозгу. Но теперь он чрезвычайно расползся, поднялся в
головной мозг и спустился в спинной, и сейчас его границы точно никто
ее укажет... (Поли. собр. тр., т. III, стр. 127). Таким образом, такая, ка
залось бы, простая функция, как дыхание, представляет собой сложную
функциональную систему, осуществляемую дифференцированно построенной
динамической структурой нервных клеток, относящихся к разным
«этажам» нервной системы.
Еще более сложно обстоит дело с произвольными движениями, которые
никак не могут рассматриваться как «функция» одних лишь
гигантских пирамидных клеток, расположенных в двигательной зоне
коры головного мозга.
Как показали тщательные исследования Н. А. Бернштейна (1926,
1935, 1947, 1957 и др.), управление двигательными системами одними
лишь эфферентными импульсами, исходящими из клеток передней центральной
извилины, является принципиально невозможным. Двигательный
акт представляет собой не «функцию» одной какой-либо ограниченной
группы нервных клеток, расположенных в коре головного мозга,
а сложную функциональную систему, работа которой определяется
многими факторами. Данная система состоит из многих дифференцированных
по своей роли звеньев и обладает качеством высочайшей саморегуляции.
Как было найдено в этих исследованиях, движение определяется
прежде всего «двигательной задачей», которая в случаях локомоции,
предметного действия или символического акта (изобразительное
движение, письмо) формируется на разных уровнях и при участии различных
афферентных систем. Оно осуществляется не только благодаря
кортикальным аппаратам, но и при участии подкорковых ядер, обеспечивающих
тот тонический и координационный «фон», без которого движение
не может быть произведено. Наконец, что является особенно
существенным, регуляция произвольного движения требует непрерывной
обратной афферентации в виде постоянных проприоцептивных сигналов,
поступающих от движущихся мышц и суставного аппарата. Без этих
сигналов никакая коррекция движения не была бы возможна. К этой
характеристике систем произвольного движения следует присоединить
и тот факт, что оно каждый раз при малейшем изменении ситуации на

чинает осуществляться иным набором мышц и иной серией двигательных
импульсов. Так, простой удар молотком при различном исходном положении
руки требует совершенно разных двигательных иннервации,
иногда даже участия разных мышц, чтобы достигнуть цели. Иными словами,
как уже было сказано, двигательная система построена по «топологическому
», а не «метрическому» принципу. Естественно поэтому, что
произвольное движение меньше всего представляет собой фиксированную
или стабильную «функцию», осуществляемую эфферентными импульсами,
исходящими лишь от гигантских пирамидных клеток. В построение
произвольного движения входит целая система афферентных
и эфферентных звеньев, расположенных в разных отделах и на разных
уровнях центральной нервной системы, причем каждое звено этой системы
играет свою дифференцированную роль (обеспечивая «двигательную
задачу», пространственную или кинестетическую схему движений, тонус
и координированность мышечных групп, обратную сигнализацию от
эффекта выполняемого действия и т. д.). Только тесное взаимодействие
элементов этой функциональной системы может придать ей требуемую
пластичность и необходимую самоуправляемость.
Все эти исследования привели к коренному пересмотру представле
ний о функции, которую перестали понимать как «отправление» какого
либо одного мозгового органа или какой-либо группы клеток. Функция,
как уже указывалось выше, начала пониматься как сложная и пластич
ная функциональная система, осуществляющая ту или иную приспосо
бительную задачу и составленная из высоко дифференцированного
комплекса взаимозаменяемых элементов. Вместе с тем это привело и к
коренному пересмотру наших представлений о локализации в централь
ной нервной системе любых, даже относительно «простых» функций.
«Локализация» перестает пониматься как отнесение какой-либо функции
к одному участку мозга или к изолированной группе нервных клеток.
Это упрощенное и отжившее представление заменяется тем, что один из
выдающихся советских неврологов (И. Н. Филимонов, 1940, 1944, 1951,
1957) назвал принципом «поэтапной локализации функций». Этот прин
цип тесно связывается у него с принципом «функциональной многознач
ности» мозговых структур.
Важность этих принципов заставляет нас остановиться на них более
подробно.
Сейчас, при современных представлениях о функциях, никто не думает
о возможности локализовать такие явления, как коленный рефлекс
или, тем более, произвольное движение в ограниченных участках мозга.
Протекание каждой функции предполагает ряд последовательно и
одновременно возбужденных звеньев. Анализ отдельных этапов, коленного
рефлекса или простого произвольного движения позволяет выделить
последовательно и одновременно работающие системы нервных элементов,
каждый из которых играет определенную роль в обеспечении конечного
результата. Выпадение того или иного звена этой системы сейчас
же сказывается на конечном эффекте и вызывает перестройку всей
системы, направленную на восстановление нарушенного акта. Вот почему
И. Н. Филимонов указывает, что функция по своей природе не может
быть связана с каким-нибудь единичным «центром», и говорит о «сукцессивной
или симультанной поэтапной локализации функций». Это
представление и должно быть поставлено на место старых изолированных
статических «центров».
Представление о сукцессивной и симультативной поэтапной локализации
функций тесно связано с другим представлением о «функциональной
многозначности» мозговых структур. Введенное И. Н. Филимоновым

(1951, 1957) и противопоставляемое им идеям узкого «локализационизма
» и эквипотенциальности мозговой ткани, оно сводится к положению,
что нет таких образований центрального нервного аппарата, которые
имели бы только одну узкоограниченную функцию. При известных условиях
данное образование может включаться в другие функциональные
системы и принимать участие в осуществлении других задач.
Эти представления имеют как морфологическое, так и физиологиче
ское основания.
Изучая так называемые обонятельные структуры мозговой коры,
И. Н. Филимонов нашел, что они существуют и у аносматиков (например,
дельфина) и что, следовательно, они имеют и другие функции.
К близким положениям пришел и Лешли (1930—1942), установивший
факт многозначности зрительной коры, а также ряд авторов (см. Пенфилд
и Джаспер, 1959 и др.)» констатировавших сензорные функции
двигательной и моторные функции сензорной зоны. Подтверждением той
же мысли о «функциональной многозначности» корковых структур, по
мнению А. М. Гринштейна (1956), является и положение И. П. Павлова
о наличии в коре головного мозга рассеянной периферии, благодаря
чему, по-видимому, отдельные зоны мозговой коры могут включаться з
разные системы и участвовать в различных функциях.
Физиологическим подтверждением положения о «функциональной
многозначности» мозговых структур являются хорошо изученные Гессом
(1954) факты, что слюноотделение, вызванное раздражением соответствующих
ядер ствола мозга, может в одних случаях принимать участие
в осуществлении терморегуляционной функции, а в других — включаться
в систему пищевой деятельности. О факте возможного участия
акта глотания в пищевой и дыхательной системе мы уже говорили
выше.
Представление о «поэтапной локализации функций» и о «многозначности
» мозговых структур, исключающее как узкую приуроченность
функции к какой-либо одной специальной структуре, так и мысль об
однородности и эквипотенциальности мозговой ткани, лежит в основе
нового принципа динамической локализации, который был в свое время
сформулирован И. П. Павловым (Поли. собр. тр. т. III, 1949, стр. 127,
233, 436 и мн. др.) и А. А. Ухтомским (Собр. соч., т. IV, 1945, стр. 101 —
102 и др.)- Согласно данному принципу, локализация функций предпо
лагает iHe фиксированные «центры», а «динамические системы», элементы
которых сохраняют свою строгую дифференцированность и играют
1
высоко специализированную роль в единой деятельности.
Представление о динамическом системном строении функций находит
свое подтверждение в ряде анатомических фактов.
Далее в этой книге (см. ч. I, разд. 2) 2 мы еще увидим, какой сложной
системой связей располагает аппарат центральной нервной системы.
Тот факт, что у человека «зоны перекрытия» корковых концов отдельных
анализаторов (т. е. области, которые, согласно современным представлениям,
обеспечивают совместную работу отдельных корковых
1
А. А. Ухтомский сформулировал свое понимание «центра» следующим образом:
«Центр как совокупность необходимых и достаточных для функции центральных приборов,—
писал он, — окажется в большинстве-случаев циклами взаимодействия между
более или менее широко расставленными ганглиозными клетками... «Центр» определенного
сложного отравления — это целое созвездие созвучно работающих ганглиозных
участков, взаимно совозбуждающих друг друга». И далее: «Увязка во времени,
в скоростях, в ритмах действия, а значит, и в сроках выполнения отдельных моментов
реакции впервые образует из пространственно разных групп функционально объединенный
«центр» (Собр. соч., т. IV, 1945, стр. 102).
Далее обозначается римской цифрой часть, арабской — раздел.

территорий) составляют до 43% всей массы коры и что эволюция коры
идет именно за счет образований, обеспечивающих эту интегративную
системную деятельность центрального нервного аппарата, в корне противоречит
идее изолированных «центров» и согласуется с представлениями
о системной работе мозга. С этими представлениями хорошо согласуется
и тот анатомический факт, что волокна пирамидного пути отходят
не только от двигательной зоны коры, но и от полей, выходящих далеко
за ее пределы (см. Лассек, 1954; А. М. Гринштейн, 1946 и др.). Равно
и чувствительные волокна, выходящие от ассоциативных ядер зрительного
бугра, идут не только в «чувствительную» область коры, но и в далеко
отстоящие от нее отделы лобной, теменной и височной области
(см. А. М. Гринштейн, 1946, 1956), что позволяет, по-видимому, осуществлять
широкие регуляции движений. Наконец, полученные за последние
десятилетия данные, свидетельствующие о том большом месте,
которое занимают во всем аппарате мозга вертикальные фугальнопетальные
связи, имеющиеся в каждом участке коры и связывающие ее
со вторичными ядрами зрительного бугра и с образованиями неспецифической
активирующей формации (Поляк, 1932; Уокер (Walker), 1938,
Магун, 1952, 1958; Моруцци, 1954; Джаспер, 1954 и др.), также заставляют
пересмотреть многие из прежних представлений о строении мозгового
аппарата и перейти на существенно иные позиции.
Представление о системном строении й динамической локализации
функций делает вместе с тем понятным ряд фактов, которые оставались
трудно объяснимыми с точки зрения прежних идей об изолированных
стабильных «центрах» коры головного мозга.
Так, становятся более понятными факты, которые были получены в
свое время Грэмом Брауном (1915, 1916), Грюнбаумом и Шеррингтоном
(1901, 1903) и Лейтоном и Шеррингтоном (1917). Раздражая одну и ту
же точку двигательной коры, данные авторы получали в зависимости
от силы раздражения и предшествующих стимуляций прямо противоположные
эффекты. В свете этих данных становятся значительно понятнее
также широко описанные Пенфилдом и его сотрудниками (Пенфилд и
Эриксон, 1945; Пенфилд и Расмуссен, 1950; Пенфилд и Джаспер, 1959)
факты, которые указывают на возможность получения двигательных
эффектов при раздражении задней центральной извилины и изменения
чувствительности при раздражении передних отделов мозговой коры.
Наконец, с позиций системной организации функций можно объяснить
такие факты, как различные результаты, получаемые при раздражении
определенного участка коры электрическим током и стрихнином, а также
то, что удаление определенного участка коры мозга может не приводить
к выпадению функций тех мышечных групп, которые сокращались
при его раздражении (Уорд, 1948; Денни-Браун и др. 1948; цит.
по Ф. В. Бассину, 1956).
Все это дало возможность Хэду, одному из крупнейших английских
неврологов, еще задолго до получения перечисленных выше фактов сказать,
что «кортикальная активность, даже если она вызвана электрической
стимуляцией, должна рассматриваться как известный последовательный
ход событий (march of events), протекающий в известных временных
отношениях, причем ответ, получаемый с одной и той же точки
в данный момент, зависит от того, что имело место раньше... (Хэд,
1926, т. I, стр. 434).
Приведенные выше факты говорят, по-видимому, в пользу того, что
отдельные участки коры головного мозга нельзя рассматривать как
фиксированные «центры» и что они являются скорее «транзитными
этапами» или «узловыми пунктами» тех динамических систем возбужде

ний, которые протекают в головном мозгу и имеют необычайно сложную
й изменчивую структуру.
Представления о системном строении функций и о многозначности
корковых структур позволяют лучше понять и ряд фактов, связанных
с нарушением функций после очаговых поражений мозга или экстирпа
ции его ограниченных участков. Еще давно, со времени опытов Лейтона
и Шеррингтона (1917), были известны факты, широко подтвержденные
впоследствии, что полная экстирпация отдельного коркового «центра»
у животного во многих случаях только первоначально приводит к выпа
дениям соответствующей функции; постепенно нарушенная функция вос
станавливается, причем в дальнейшем никакая экстирпация изолирован
ного участка мозговой коры не ведет к вторичному выпадению этой
восстановившейся функции. Эти факты давали основание делать вы
воды, что мозговая кора .не состоит из отдельных изолированных
«центров» и что восстановление функции следует трактовать не столько
как ее перемещение в новый викариирующий «центр», сколько как ее
реорганизацию в новую динамическую структуру, широко размещенную
по коре головного мозга и нижележащим образованиям.
Мы еще очень мало знаем о тех системах, в которых размещается
восстанавливающаяся функция. Известно, что при поражении отдельных
участков коры мозга и, что еще более важно, на разных этапах эволюционной
лестницы у животных, обладающих различной кортикализацией
функций и различной степенью дифференцированности коры головного
мозга, степень восстановления нарушенной функции может быть различной.
Известно, далее, что восстановление различных компонентов нарушенной
функции протекает с совершенно неодинаковой легкостью.
Наконец, — что следует особенно подчеркнуть, — клинико-патологическими
исследованиями, проведенными на человеке, установлено, что
восстановление нарушенной функции скорее является ее перестройкой
и образованием новой функциональной системы, законы которой сейчас
уже более детально известны, чем это было два десятилетия назад К
Все это дает основания считать, что функции не связаны целиком только
с определенными изолированными участками коры головного мозга и
вместе с тем, что восстановление функций вовсе не происходит путем их
перемещения в эквипотенциальные участки мозговой ткани.
Наконец, представление о функциях как о сложных функциональных
системах и об их поэтапной, динамической локализации в головном
мозгу позволяет понять и некоторые клинические факты, остававшиеся
недоступными для объяснения с позиций их узкой и стабильной локализации.
С этой точки зрения становится понятным основной факт Джексона,
указывающего на то, что очаговое поражение мозга может вызвать
нарушение произвольного, сознательного употребления функции, оставляя,
однако, сохраненным ее непроизвольное проявление. С этой точки
зрения становится понятным и тот фвкт, что, как мы это еще увидим
ниже, очаговое поражение мозга, как правило, почти никогда не сопровождается
полным выпадением функции, но чаще ведет к ее дезорганизации,
в результате которой она проявляется лишь в измененном патологическом
виде и нарушается лишь при специальных условиях (указание
классиков на полное выпадение функций при ограниченных очаговых
поражениях мозга .является во многих случаях очень большим упрощением
реально наблюдаемых фактов). Как мы еще увидим, представление
о функциях как о сложных функциональных системах делает понятным
1
Специально эти вопросы освещены нам<и в другом месте. См. А. Р. Л у р и я.
Восстановление функций мозга после военной травмы. Изд-во Акад. мед. наук СССР,
М., 1948.
27

основной факт, который слишком часто игнорировался классиками
неврологии и который специально будет занимать наше внимание, а
именно, что нарушение данной функции может выступать при самых различных
по расположению поражениях коры головного мозга и что
ограниченный очаг практически ведет к нарушению целого комплекса,
казалось бы, очень разнородных функций (см. I, 3).
Все изложенное выше показывает, что коренной пересмотр понятия
«функции» и принципов ее локализации в коре головного мозга ведет
к изменению прежних представлений и раскрывает новые перспективы
перед исследованием функциональной организации мозга.
в) Высшие психические функции человека
Мы видели, что пересмотр наших представлений о строении даже
относительно простых биологических функций, не говоря уже о более
сложных (как, например, движение), привел к коренному изменению
принципов их локализации в головном мозгу. Как же обстоит дело с
проблемой локализации высших психических функций, которая всегда
стояла в центре вопроса о работе мозга как органа психической деятельности?
После сказанного выше мы не имеем никаких оснований локализо
вать такие сложны-е процессы, как предметное восприятие или логиче
ское мышление в ограниченных участках коры головного мозга и воз
вращаться к наивным представлениям о том, что в мозговой коре су
ществуют врожденные «центры» воли или отвлеченного мышления.
Однако значит ли это, что мы должны вовсе отказываться от дифференцированного
анализа материального субстрата этих сложнейших
процессов и ограничиваться утверждением, что высшие психические
функции осуществляются «мозгом как единым целым?». Или же мы
должны считать, что эти психические процессы вообще не подлежат локализации,
т. е. согласиться с мнением Шеррингтона, что «рефлекс и
дух резко противостоят друг другу... взаимно исключают друг друга.., что
дух включает какой-то совершенно иной, абсолютно новый принцип
!
действия» (Шеррингтон, 1934)?
Для того чтобы ответить на эти вопросы, нам нужно обратиться к
анализу тех изменений, которые произошли в понимании высших психических
функций за последние десятилетия, и к тем достижениям, которые
имели место за это время в психологической науке.
Основным достижением современной психологии можно считать
отказ от идеалистического представления о высших психических функциях
как проявлениях некоего духовного принципа, обособленного от
всех остальных явлений природы, а также и отказ от натуралистического
подхода к ним как к естественным свойствам, заложенным природой
в мозгу человека.
Едва ли не самым крупным успехом современной материалистической
психологии было введение исторического метода, позволившего
подойти к высшим психическим функциям как к сложному продукту
общественно-исторического развития. Эти представления, связанные
прежде всего с именами советских психологов (Л. С. Выготский, 1956,
1960; А. Н. Леонтьев, 1959, 1961 и др.) и частично с именами прогрессивных
зарубежных исследователей (П. Жанэ, 1928; А. Валлон, 1942 и др.)»
имеют решающее значение для занимающего нас вопроса.
Такие высказывания не единичны и в поздних работах Шеррингтона. Они встречаются
в целой серии его публикаций последних лет (см. Шеррингтон, 1942, 1946).

Современная психология полностью отошла от прежних представлений
о сложных психических процессах как далее неразложимых «способностях
» психики или первичных «свойствах» мозговых процессов человека.
Ею полностью отвергается и представление о том, что сознательные
процессы человека следует оценивать как проявления «духовного
принципа», не подлежащего дальнейшему объяснению.
Современная психологическая наука, следуя положениям И. М. Сеченова
и И. П. Павлова, рассматривает высшие психические процессы
как сложную рефлекторную деятельность, благодаря которой осуществляется
отражение действительности. Она отрицает «чисто активные»,
волевые процессы или «чисто пассивные» ощущения и восприятия. Детерминистически
подходя к произвольным движениям и действиям, она
всегда ищет их афферентную основу. Изучая ощущение и восприятие
как рефлекторные процессы, она стремится описать эффекторные компоненты
в работе рецепторов, которые осуществляют их активную «настройку
» и входят в механизм формирования «образа» объективной
действительности К
Естественно, что локализация таких процессов, как зрительное или
звуковое восприятие в ограниченных «сензорных» областях мозговой
коры так же, как и локализация произвольных движений и действий в ^
ограниченных участках «двигательной» коры, представляется с точки
зрения современной психологии ничуть не менее, а, пожалуй, даже и
более неверной, чем локализация акта дыхания или коленного рефлекса
в одном изолированном участке мозгового аппарата.
Однако признание рефлекторного характера любых психических
процессов, объединяющее психологию с физиологическим учением о
высшей нервной деятельности, еще не раскрывает тех специфических
особенностей, которые отличают высшие психические функции человека.
Высшие психические функции человека с точки зрения современной
психологии представляют собой сложные рефлекторные процессы, социальные
по своему происхождению, опосредствованные по своему строению
и сознательные, произвольные по способу своего функционирования.
На данном определении мы остановимся специально.
Современная материалистическая психология представляет высшие
формы психической деятельности человека как общественно-историче
ские по происхождению.
В отличие от животного, человек родится и живет в мире предметов,
созданных общественным трудом, и в мире людей, с которыми он
вступает в известные отношения. Это с самого начала формирует его
психические процессы. Естественные рефлексы ребенка (сосание, хватательные
рефлексы и др.) коренным образом перестраиваются под влиянием
обращения с предметами. Формируются новые двигательные
схемы, создающие как бы «слепок» этих предметов, происходит уподобление
движений их объективным свойствам. То же самое следует сказать
и о человеческом восприятии, формирующемся под прямым влиянием
объективного мира вещей, которые сами имеют общественное
происхождение и являются продуктом того, что Маркс широко называл
«промышленностью».
Все эти условия и приводят к формированию сложнейших систем
рефлекторных связей, которые отражают объективный мир предметов,
1
Описание эфферентной организации рецепторного аппарата дано за последнее
время Гранитом (1956), Д. \Г Кваоавы.м (1956) и др., а также в работах, посвященных
изучению рецепции как сложной ориентировочной деятельности (Е. Н. Соколов,
1957, 1958 и др.). См. также А. Н. Леонтьев <( 1959).
29

созданных общественной практикой; эти связи требуют совместной ра
боты многих рецепторов и предполагают образование новых функцио
нальных систем.
Но ребенок живет не только в мире готовых предметов, созданных
общественным трудом. Он всегда, с самого начала своей жизни всту
пает в необходимое общение с другими людьми, овладевает объективно
существующей системой языка, усваивает с его помощью опыт поколе
ний. Все это становится решающим фактором его дальнейшего психиче
ского развития, решающим условием для формирования тех высших
психических функций, которыми человек отличается от животных.
Еще; П. Жанэ (1928) указывал, что корни таких процессов, как
произвольное запоминание, которым ежедневно пользуется каждый
человек, бессмысленно искать в естественных особенностях человеческого
мозга, и что для объяснения происхождения этих форм сложной
сознательной психической деятельности следует обратиться к общественной
истории. Процесс развития высших форм психической деятельности
в онтогенезе был прослежен Л. С. Выготским (1956, 1960), который показал,
что в основе таких форм деятельности, как активное внимание
или произвольное действие, всегда лежит общение ребенка со взрослым.
Выполняя сначала речевой приказ взрослого, указывающего на какойлибо
предмет или сторону предмета или предлагающего сделать какоенибудь
движение и т. п., а затем самостоятельно воспроизводя эту
речевую инструкцию и обращая ее на самого себя, ребенок постепенно
формирует новое произвольное действие, которое со временем становится
способом его индивидуального поведения. Выдвинутое Л. С. Выгртским
положение, что действие, сначала разделенное между двумя людьми,
становится затем способом индивидуального поведения, раскрывает
Общественное происхождение высших психических функций и указывает
на социальную природу тех психологических явлений, которые обычно
понимались как чисто индивидуальные. Исторический подход к высшим
психическим процессам, раскрывающий их общественную природу,
устраняет, таким образом, как спиритуалистическое, так и натуралистическое
понимание этих процессов.
Социальный генезис высших психических функций, их формирование
в процессе предметной деятельности и общения определяют вторую
существенную характеристику этих функций — их опосредствованное
строение. Л. С. Выготский (1960) неоднократно указывал, что развитие
психических способностей идет не по типу «эволюции по чистым линиям
» (когда то или иное свойство постепенно совершенствуется само
1
по себе), а по типу «эволюции по смешанным линиям», иначе говоря,
по типу создания новых, опосредствованных структур психических процессов
и новых «межфункциональных» отношений, направленных на
осуществление прежних задач новыми способами.
Образцом или принципиальной моделью опосредствованного строения
высших психических функций может служить любая операция, решающая
практическую задачу с помощью употребления орудия или
решающая внутреннюю, психологическую задачу с помощью использования
вспомогательного знака, который является средством для организации
психических процессов. Когда человек, перед которым стоит задача
запомнить что-нибудь, завязывает узелок на платке или делает
заметку, он совершает операцию, не имеющую, казалось бы, никакого
Понятие «эволюции по чистым и смешанным линиям» было в свое время введено
русским психологом В. А. Вагнером (1928), крупным исследователем в области
сравнительной психологии.

отношения к стоящей перед ним задаче. Однако таким способом человек
овладевает своей памятью: изменяя строение процесса запоминания и
придавая ему опосредствованный характер, он тем самым расширяет
ее естественные возможности.
Опосредствованное запоминание отражает принципиальные особенности
строения высших психических функций. Ближайший анализ показывает,
что такое опосредствованное строение оказывается характерным
и для всех других высших психических процессов. В опосредствовании
психических процессов решающая роль принадлежит речи.
Обозначая предмет или его свойство, слово выделяет их из окружающей
обстановки и вводит в определенные связи с другими предметами
или признаками. Тот факт, что «каждое слово уже обобщает»
(В. И. Ленин)), имеет решающее значение в системном отражении действительности,
в переходе от ощущения к мышлению, в создании новых
функциональных систем. Слово не только обозначает предметы внешнего
мира, но выделяет их существенные свойства и вводит их в систему
отношений с другими предметами. Благодаря наличию языка, человек
оказывается в состоянии вызвать образ соответствующего предмета и
оперировать с ним в его отсутствии. Одновременно слово, вычленяя
существенные признаки и обобщая обозначаемые им предметы или явления,
позволяет глубже проникать в окружающую действительность. Все
это переводит психические процессы человека на новый уровень, дает
возможность их новой организации, позволяет человеку управлять психическими
процессами.
Перестройка психической деятельности с помощью речи, включение
системы речевых связей в значительное число процессов, которые раньше
имели непосредственный характер, является важнейшим фактором
формирования тех высших психических функций, которыми человек отличается
от животного и которые тем самым приобретают характер
сознательности и произвольности.
Участие речевой системы в построении высших психических функций
составляет их важнейшую черту. Именно в связи с этим И. П. Павлов
имел все основания считать «вторую сигнальную систему», клеточкой
которой является слово, не только «чрезвычайной прибавкой, вводящей
новый принцип нервной деятельности», но и «высшим регулятором
человеческого поведения» (Поли. собр. тр., т. III, 1949, 476, 490,
568—569, 577).
Было бы ошибкой думать, что опосредствованное строение высших
психических функций, формирующихся при ближайшем участии речи,
является характерным только для таких форм деятельности, как запоминание,
произвольное внимание или логическое мышление.
Исследования, опубликованные за последние годы, показывают, что
даже такие психические процессы, как звуковысотный слух, которые
всегда считались относительно элементарными и, казалось бы, не имеющими
отношения к обозначенным выше особенностям, на самом деле
формируются под влиянием общественных условий существования и
прежде всего языка. Как показали исследования А. Н. Леонтьева (1959,
1961), звуковысотный слух относится к таким «системным функциям»,
которые формируются у человека при ближайшем влиянии языка и
особенности которого нельзя понять, если не знать характерных признаков
того языка, в системе которого формируется слух человека. Эти
исследования, представляющие не только большой специальный интерес,
но и решающее принципиальное значение, показывают социальную природу
и системное строение не только сложных, но и относительно элементарных
психических процессов человека. Следовательно, подходя к

вопросу о мозговой организации высших психических функций, мы
должны всегда считаться с этими только что описанными особенностями.
Какой вывод можем мы сделать из всего сказанного для основного
интересующего нас здесь вопроса — локализации высших психических
функций в коре головного мозга?
Первый возможный вывод очевиден. Если высшие психические функ
ции являются сложно организованными функциональными системами,
социальными по своему генезу, всякая попытка локализовать их в спе
циальных, узкоограниченных участках коры мозга или «центрах» являет
ся еще более неоправданной, чем попытка искать узкие ограниченные
«центры» для биологических функциональных систем.
Современное представление о возможной локализации высших
психических функций заставляет предполагать их широкое динамическое
размещение по всей коре головного мозга и считать, что их основой
являются, по-видимому, констелляции далеко разбросанных территориально
комплексов «созвучно работающих ганглиозных клеток, взаимно
совозбуждающих друг друга» (А. А. Ухтомский . Собр. соч., т. IV,
102). Таким образом, мозговым субстратом высших психических функций
являются системы «функциональных комбинационных центров», о которых
говорил И. П. Павлов (Поли. собр. соч., т. III, 288). То обстоятельство,
что в высшие психические функции в качестве необходимого звена
входят системы речевых связей, делает мозговую организацию этих
функций исключительной по сложности. Поэтому можно предполагать,
что материальной основой высших психических процессов является весь
мозг в целом, но мозг как высоко дифференцированная система, части
которой обеспечивают различные стороны единого целого.
Второй вывод из данной характеристики высших психических функций
заключается в том, что те сложные функциональные системы совместно
работающих корковых зон, которые, как можно предполагать,
являются их материальным субстратом, не появляются в готовом виде
к рождению ребенка (как это имеет место в отношении дыхательной или
других систем) и не созревают самостоятельно, но формируютс я
в процессе общения и предметной деятельности ребенка
, постепенно приобретая характер тех сложных межцентральных
связей, которые А. Н. Леонтьев (1959, стр. 466—468) предлагает обозначать
как «функциональные мозговые органы». Эти межцентральные
системы, или «функциональные мозговые органы», возникают под влиянием
практической деятельности ребенка и оказываются чрезвычайно
прочными. Достаточно проанализировать то взаимодействие кортикальных
систем, которое является необходимым для устной или письменной
речи, для практических операций с предметами, для речевого слуха, чтения
и т. д., чтобы увидеть всю огромную сложность данных систем и их
исключительную устойчивость. Естественно, что эти функциональные
системы могут существовать только при наличии аппарата, позволяющего
осуществлять образование новых, динамически изменчивых и вместе
с тем стойких межцентральных связей. Как будет показано ниже
(см. I, 2), верхние ассоциационные слои мозговой коры, вертикальные
связи, исходящие из вторичных, ассоциативных ядер зрительного бугра,
и те «зоны перекрытия», которые объединяют работу корковых концов
различных анализаторов, являются, по-видимому, именно тем аппаратом,
который осуществляет эту сложнейшую работу. Именно эти аппараты
большого мозга максимально развиваются у человека, резко отличая
его мозг от мозга животных. Можно поэтому согласиться с положением,
что эволюция завершает (под влиянием социальных условий)
процесс превращения коры в орган, способный формировать «функцио

нальные органы» (А. Н. Леонтьев, 1961, стр. 38) и что именно эта черта
составляет одну из важнейших особенностей человеческого мозга.
Все вышесказанное указывает на высоко дифференцированный
характер тех межцентральных динамических связей, которые являются
мозговой основой высших психических функций. Как мы уже говорили,
высшие психические функции возникают на основе относительно элементарных
сензорных и моторных процессов. Рядом исследований в области
детской психологии (А. В. Запорожец, 1960; П. Я. Гальперин, 1957, 1959;
Д. Б. Эльконин, 1960 и др.) установлено, что на ранних этапах развития
эта связь высших психических процессов с их чувственной (сензорной
и моторной) основой выступает особенно отчетливо, но при дальнейшем
их развитии эти чувственные компоненты постепенно свертываются, продолжая,
однако, входить в них как компоненты.
Мы обязаны Л. С. Выготскому (1960, стр. 375—383 и особенно
384—393) подробным обоснованием положения, что высшие психические
функции могут существовать только благодаря взаимодействию высоко
дифференцированных мозговых структур, каждая из которых вносит
свой специфический вклад в динамическое целое и участвует в функцио
нальной системе .на своих собственных ролях. Это положение, в корне
противоположное как «узкому локализационизму», так и идеям диффузной
«эквипотенциальности», останется руководящей мыслью всей
нашей книги.
Нам осталось сделать последний вывод из изложенного представле
ния о генезисе и строении высших психических функций.
Как мы уже указывали, высшие психические функции формируются
в процессе онтогенеза, проходя за время этого формирования ряд после
довательных стадий. Еще Л. С. Выготский (1956, 1960), а затем и
А. Н. Леонтьев (1931, 1959) показали, что на ранних этапах своего раз
вития высшие психические функции опираются на использование
внешни х опорных знаков и протекают как ряд специальных развер
нутых операций. Лишь затем они постепенно свертываются , и
весь процесс превращается в сокращенное, базирующееся на внешней,
а затем и на внутренней речи, действие. В последние годы эти же идеи
нашли свое отражение в исследованиях Ж. Пиаже (1947, 1955), а у нас —
в целой серии исследований, проводимых П. Я. Гальпериным (1957,
1959 и др.). Все эти факты говорят, что на последовательных
этапах своего развития высшие психические функ
ции не сохраняют единой структуры, но осуществляют
одну и ту же задачу с помощью различных, закономерно сменяющих
друг друга систем связей.
Чтобы конкретизировать это положение, достаточно сравнить, как
осуществляется процесс письма на первых этапах обучения, когда он
представляет собой сложный цикл отдельных актов (состоящих в пере
шифровке слуховых элементов в зрительные образы и в изображении
отдельных графических компонентов букв), с последующими этапами
обучения, когда он становится высоко автоматизированным навыком.
Аналогичный путь проходят и такие навыки, как чтение, счет, психоло
гический состав которых оказывается совершенно различным на разных
этапах развития. Эти положения повторяют в отношении высших психи
ческих функций тот тезис о «топологическом», а не «метрическом» по
строении деятельности, который мы уже приводили выше и из которого
следуют важные выводы, относящиеся к мозговой организации высших
психических функций.
Смена строения высших психических функций на различных этапах
онтогенетического (а в некоторых случаях и функционального, связан
3 А. Р. Лурия 33

ного с упражнением) развития означает, что и их кортикальная организация
не остается неизменной и что на разных этапах развития они
осуществляются неодинаковыми констелляциями корковых зон.
Трудно переоценить значение этого положения для правильной диагностики
мозговых поражений, а также для понимания тех качественных
перестроек, которые испытывают высшие психические функции в.
процессе их восстановления. Существенное заключается, однако, в том,
что это изменение характера локализации (или, точнее, корковой организации)
высших психических функций проявляет строгую закономерность
и подчиняется правилу, которое было сформулировано Л. С. Выготским
П960, стр. 390—391 и др.) и кратким изложением которого мы
закончим этот раздел книги.
Наблюдения показывают, что соотношение отдельных компонентов,,
входящих в состав высших психических функций, не остается неизменным
на последовательных этапах их развития. На ранних этапах их
формирования относительно простые чувственные процессы, служащие
фундаментом для развития высших психических функций, играют решающую
роль, однако на последующих этапах, когда высшие психические
функции оказываются уже сформированными, эта ведущая роль
переходит к более сложным, сформированным на основе речи системам
связей, которые начинают определять все строение высших психических
процессов. Поэтому нарушение относительно элементарных процессов
чувственного анализа и синтеза, необходимого, например, для дальней
шего формирования речи, имеет в раннем детстве решающее значение,
вызывая недоразвитие всех функциональных образований, которые надстраиваются
на его основе. Наоборот, нарушение этих же форм непосредственного,
чувственного анализа и синтеза в зрелом возрасте, при
уже сложившихся высших функциональных системах, может вызвать
более частный эффект, компенсируясь за счет других дифференцированных
систем связей. Это положение заставляет признать, что и характер
корковых межцентральных отношений на разных этапах развития функции
не остается одним и тем же и что эффект поражения определенного
участка мозга на различных этапах развития функций будет различным.
Л. С. Выготский сформулировал это правило различного влияния
очага на различных этапах развития функции, указывая, что на ранних
этапах онтогенеза при поражении определенного участка коры мозга
будет преимущественно страдать высший по отношению к пораженному
участку (т. е. генетически зависящий от него) «центр», в то время как
на стадии уже сложившихся функциональных систем при поражении
того же участка коры будет преимущественно страдать низший по отношению
к пораженному участку (регулируемый им) «центр». Это положение,
значение которого трудно переоценить, показывает, насколько
сложны «межцентральные отношения» в процессе развития и насколько
важно учитывать законы формирования высших психических функций
для анализа последствий очаговых поражений коры головного мозга.
Мы постараемся использовать все эти положения при рассмотрении
конкретных материалов, относящихся к нарушению высших психических
функций при локальных мозговых поражениях.
ж .* *
Мы видели, как сложно формируются те функциональные системы,
которые принято называть высшими психическими функциями и в которые
входит большой диапазон явлений, начиная от относительно элементарных
процессов восприятия и движения и кончая сложными система

ми речевых связей, приобретаемых в процессе обучения и высших форм
интеллектуальной деятельности.
Мы неоднократно упоминали, что эти высшие психические процессы
опираются на сложную работу совместно действующих «функциональных
комбинационных центров» коры головного мозга.
Возникает, однако, вопрос, без освещения которого мы не можем
перейти к дальнейшему изложению, относящемуся уже к патологии мозговых
систем: как построена кора головного мозга — этого органа психической
жизни? Какие современные представления могут помочь нам
конкретнее подойти к пониманию того, как реально протекает работа
описанных нами сложных систем и на какие конкретные аппараты может
опираться динамическая локализация высших психических функций
в коре головного мозга?
Этот вопрос требует особого обсуждения, и ему будет посвящен;
следующий раздел книги.
2.
СОВРЕМЕННЫЕ ДАННЫЕ О СТРУКТУРНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
1
МОЗГОВОЙ КОРЫ
а) Исходные положения
Прогресс наших знаний о микроскопическом строении коры большого
мозга к о функциональном значении различных образующих ее групп
нейронов в значительной мере определяется историческим развитием
рассмотренных выше концепций о характере локализации функций в
мозговом веществе. Особенно большую роль в современных представлениях
о локализации функций в коре мозга сыграло обнаружение в коре
весьма дробной дифференцировки на цитоархитектонические и миэлоархитектонические
области и поля. Карты архитектонических полей
мозговой коры, составленные Кемпбеллом (1905), Бродманом (1909),
Фогтом (1919—1920) и др., вместе с полученными данными относительно
организации связей между различными отделами коры и между корой
и подкорковыми образованиями мозга представили точное анатомическое
обоснование сложных функциональных систем коры.
Разделение коры мозга на многочисленные, отличные по архитектонике
клеток и волокон, формации (см. рис. 4 и 5) было широко использовано
представителями психоморфологического направления и «узким»
локализационистами» для их попыток приурочивать сложнейшие мозгог
вые функции к отдельным участкам коры. Одним из крайних выразителей
этих взглядов является наряду с Клейстом (1934), Геншеном (1920—
1922) и др. О. Фогт (1919—1920), который рассматривал каждое корковое
поле как субстрат самостоятельной функции, независимой от функг
ций других полей. Более умеренную позицию в этом вопросе занимал
К. Бродман (1909), который наряду с «абсолютной» локализацией
функций в отчетливо отграниченных от соседних корковых полях допускал
также «относительную» локализацию функций в тех полях, которые
обнаруживают лишь постепенный переход к другим полям.
Правильное представление о характере соотношений и о функциональном
значении корковых областей и полей стало возможным лишь,
после крушения старых, отживших концепций как эквипотенциалистов,.
так и узких локализационистов.
На смену статическому представлению о мозге как о собрании
«органов» или «центров», в которых локализуются имеющие самостоя
Глава написана проф. Г. И. Поляковым.
3*
35

тельный характер «способности», пришло динамическое представление
о коре мозга как о совокупности отличающихся большой пластичностью
образований, объединенных в подвижные, динамические комплексы и
совместно, но в разных соотношениях участвующих в разных этапах
становления, развития и совершенствования различных форм корковой
деятельности.
Рефлекторный принцип, как основа правильно понимаемой многоэтапной
локализации функций, позволяет рассматривать различные поля
коры вместе с их системами связей как высоко специализированные
элементы функционально единого, но сложно расчлененного целого. Наблюдающееся
в ходе филогенеза все более дробное разделение коры на
*Рис 4. Схема нейронного и цитоархитектонического строения коры головного
мозга (по Г. И. Полякову).
Слева обозначены цитоархитектонические слои коры, справа показаны раз
ные формы нейронов коры (пирамидные, веретенообразные и звездчатые
клетки)
архитектонические области и поля обусловлено возрастающей сложно
стью функциональной дифференцировки коры в связи с усложнением
осуществляемых в ней рефлекторных замыканий.
Дальнейшее расширение и углубление наших представлений о
•функциональном значении различных элементов корковой организации
-связано с принципом рефлекторного кольца, согласно которому все
•переключения нервных импульсов, поступающих в центральную нервную
систему от воспринимающих поверхностей организма, строятся на основе
замыкания колец обратных связей (т. е. на основе обратной афферентации),
как необходимого и существенного звена всей системы центростремительных
и центробежных связей головного и спинного мозга.
Кора мозга, представляющая собой наиболее высоко организованную
часть всей центральной нервной системы, стала рассматриваться как
©ысший уровень анализа и синтеза сигналов, получаемых организмом
из его внешней и внутренней среды. Можно предположить, что вырабатываемые
на этой основе «программы» определенных действий сопоставляются
затем с поступающей по ходу действия обратной сигнализацией
(«сигналами эффекта», т. е. успеха или неуспеха производимого дейдт
<36

Рис. 5. Карта цитоархитектонических полей коры головного мозга (по Московскому
институту мозга):
а — конвекситатная кора; б — медиальная кора

РИС. 6. ЯДерНЫе И ВНеЯДерные ЗОНЫ коры голоипого мозгя (по Г И. Полпкппу) :
а — наружная поверхность, б — внутренняя поверхность. Ядерные зоны
мозговой коры обозначены кружками (зрительная зона), квадратами (слуховая
зона), ромбами (общечувствительная зона), треугольниками (двигательная зона);
центральные поля выделены крупными знаками. Зоны перекрытия анализаторов
в задних отделах полушария (теменно-височно-затылочные и нижнетеменные
отделы) обозначены смешанными знаками; -в передних отделах полушария
(лобная область) —видоизмененными треугольниками; лимбическая и ин
«суля'рная области, а также филогенетически старые зоны коры — прерывистой
штриховкой

еия). В результате сравнительной оценки того, что запланировано с тем,
что реально осуществляется, происходит либо дальнейшее продолжение
начатого действия, либо прекращение или изменение (П. К. Анохин,
1955; Прибрам, 1959, 1960).
Принцип обратной связи является универсальным для работы всей
центральной нервной системы. В коре мозга реализация этого принципа
принимает особенно сложные формы, в зависимости от конкретного
функционального назначения различных корково-подкорковых механизмов,
обеспечивающих разные стороны и моменты отражения организмом
внешнего мира и состояний его 1нутренней среды.
При конкретном рассмотрении этих механизмов мы исходим из
основного павловского представления о системах анализаторов и о
ядерных зонах анализаторов в коре мозга (рис. 6). Под ядерными зонами
анализаторов И. П. Павлов понимал, как известно, определенные
области коры, в которых имеется максимально выраженная концентрация
специфических элементов соответствующих анализаторов вместе с
их связями. Эти зоны И. П. Павлов рассматривал как имеющие отношение
к наиболее дифференцированным проявлениям деятельности отдельных
анализаторов, которые одновременно осуществляют и синтетическую
функцию. «Ядерные» элементы, тесно сцепленные между собой и обеспечивающие
возможность осуществлять самые сложные анализы и соответственно
синтезы специфических раздражений, И. П. Павлов противопоставлял
«рассеянным» элементам за пределами ядерных зон, которые
он считал в функциональном отношении слабыми, способными
производить условнорефлекторные замыкания лишь на базе более элементарных
различений и связываний соответствующих раздражителей.
Многочисленными физиологическими, клиническими и анатомиче
скими исследованиями последнего времени была подтверждена правильность
этой концепции, основывающейся на экспериментах с экстирпациями
определенных областей коры мозга у собак и на детальном изучении
наступавших при этом изменений условнорефлекторной деятельности.
Можно считать твердо установленным фактом наличие в коре
мозга всех млекопитающих определенных отграниченных областей, которые
получают основную массу афферентации от соответствующих
органов чувств и имеют специальное значение для анализа и синтеза
раздражений, поступающих от воспринимающих поверхностей организма.
Однако основная трудность возникает тогда, когда мы пытаемся
приурочить корковые концы различных анализаторов к определенным
корковым полям на разных стадиях филогенеза млекопитающих. Правильное
решение коренного вопроса о характере распределения и топографических
взаимоотношениях по поверхности больших полушарий
корковых концов анализаторов может быть дано лишь на основе представления
о всей системе построения переключений и связей как в каждом
отдельном анализаторе, так и между анализаторами на разных
уровнях центральной нервной системы.
б) Особенности структурной организации задних отделов коры
Физиологическими экспериментами и клиническими наблюдениями,
проведенными еще во второй половине 19-го в., в задних отделах коры
мозга были установлены области (рис. 7), в которые проецируются редепторные
поверхности как органов чувств, обращенных во внешний мир
(зрения, слуха, кожной чувствительности), так и заложенные непосредственно
в органах движения (кинестетический, или, употребляя выражение
И. П. Павлова, двигательный анализатор). Дальнейшее накопле

ние экспериментально-физиологического и клинического материала, особенно
многочисленных случаев черепно-мозговых ранений, позволило
более точно установить состав корковых полей ядерных зон анализаторов.
Отправляясь от основного павловского определения ядерной зоны
как такого отдела коры, который имеет дело с наиболее тонкими дифференцировками
и наиболее сложными синтезами специальных раздражений,
мы должны, следовательно, включать в состав ядерной зоны того
или иного анализатора именно те поля, повреждение которых сопровож
дается, как правило, разными формами нарушения специальной функции
данного анализатора.
Таким образом, мы приходим к заключению, что затылочная область
коры (поля 17, 18 и 19) является ядерной зоной зрительного анализатора,
верхняя височная подобласть (поля 41, 42 и 22) —ядерной зоной
слухового анализатора, а постцентральная область (поля 3, 1, 2) —
ядерной зоной кожно-кинестетического анализатора.
Многолетний опыт клинических наблюдений показывает, что поповреждения
различных полей, входящих в состав коркового ядра анализатора,
отнюдь не равноценным образом сказывается на клинической
картине. В этом отношении среди остальных полей выделяется одно,.

занимающее центральное положение в ядерной зоне. Таким центральным,
или первичным, полем является в зрительной зоне поле 17, в слуховой—
поле 41, в кожно-кинестетической — поле 3. Именно при повреждении
этих центральных полей наступают резко выраженные
симптомы выпадения способности непосредственно воспринимать и осуществлять
наиболее тонкие дифференцировки соответствующих раздражителей.
Это обстоятельство (на котором мы еще будем останавливаться
неоднократно) получило в последние годы дальнейшее подтверждение
Рис. 8. Системы связей первичных, вторичных и третичных полей коры
(по Г. И. Полякову):
/ — первичные (центральные) тюля; // — 'вторичные (периферические) поля;,
III — третичные поля (зоны перекрытия анализаторов). Жирными линиямивыделены:
/ — система проекционных (корково-подкорковых) связей коры; // —
система проекционно-ассоциационных связей коры; /// — система ассоциационных
связей, коры. 1—«рецептор; 2— эффектор; 3— нейрон чувствительного узла;
4 — Двигательный нейрон; 5—6 — Переключательные нейроны спинного мозга
и ствола; 7—10 — переключательные нейроны подкорковых образований;.
И, 14— афферентное .волокно из подкорки; 13 — пирамида V слоя; 16 — пи
3 21
рамида подслоя III; 18 — пирамиды подслоев III и III; 12, 15, 17 — звездчатые
клетки коры
в экспериментах Пенфилда и Джаспера (1959), проведенных у операционного
стола. При электрическом раздражении этих полей у больного
возникают отдельные изолированные ощущения света и цвета или
ощущения звука, или ощущения раздражения кожи и т. п.
Центральные поля ядерных зон резко выделяются своеобразием
своей цитоархитектонической картины (пылевидная, или кониокортикальная,
кора). Именно в этих полях особенно многочисленны мелкие
зерновидные клетки слоя IV, переключающие импульсы, приходящие по
мощно развитым афферентным проекционным волокнам из подкорковых

ютделов анализаторов, на пирамидные нейроны слоев III и V коры.
В первичном зрительном поле 17 наряду с этими элементами, сгруппированными
здесь в три подслоя слоя IV, обращают на себя внимание
также очень крупные звездчатые клетки слоя IV и пирамидные клетки
слоя V (так называемые клетки Кахала и клетки Мейнерта), которые
дают начало нисходящим проекционным волокнам, направляющимся к
центрам движения глаз в среднем мозге. Все перечисленные особенности
объединяют эти образования в первичный проекционный нейронный
комплекс коры (рис. 8,1).
Из этих особенностей нейронного строения первичных полей видно,
•что
в этих полях относительно наибольшего развития достигает комплекс
нейронов, приспособленных для
установления двусторонних корковоподкорковых
связей, наиболее прямым
и коротким путем (т. е. с наименьшим
числом переключений в подкорке) соединяющих
кору с воспринимающими
поверхностями соответствующих органов
чувств (см. рис. 9).
Благодаря замыканию многочисленных
как поступательных, так и
обратных связей с нижележащими
переключательными инстанциями анализаторов
первичные поля коры в состоянии
весьма подробно выделять
отдельные раздражители, устанавливая
рецепторы через посредство эффекторных
приспособлений органов
чувств на оптимальное восприятие
соответствующих раздражителей. Это
осуществляется с помощью замыкающихся
в коре «собственных», или
«местных», рефлексов данного анализатора.
Рис. 9. Схема переключений в систеВажнейшей
общей чертой струкмах
анализаторов (по Г И. Поля
турной и функциональной организакову)
:
ции первичных полей является
нали
/ — периферические воспринимающие
чие в них четкой соматотопической
поверхности анализаторов; 2, 3, 4 —
переключения в подкорковых отдепроекции,
при которой отдельные точлах
анализаторов. /, //, /// — как ки периферии (кожной поверхности,
на рис. 8
скелетной мускулатуры тела, сетчатки
глаза, улитки внутреннего уха)
прое
цируются в строго отграниченные соответствующие точки первичных
полей коры. По этой причине эти поля и получили название «проекцион
ных» полей коры. Важно при этом отметить, что соматотопическая про
екция воспринимающей поверхности на центральное корковое поле стро
ится не по зеркально-геометрическому, а по функциональному принципу.
Другими словами, отдельные участки тела представлены в первичных
полях коры не пропорционально их величине, а пропорционально их фи
зиологическому значению. Соответственно в центральной зрительной
коре непропорционально большое место занимает область проекции
центральной части сетчатки (желтого пятна), осуществляющей наибо
лее острое видение; в кожнокинестетической зоне относительно наиболь
шей протяженностью отличаются участки, куда проецируются кожные
и мышечные рецепции пальцев и кисти, характеризующиеся наиболее

выраженной способностью дискриминации отдельных мельчайших раз
дражителей (рис. 10).
На основании всего вышесказанного ясно, что первичные поля ядерных
зон представляют собой у человека высокоспециализированные
участки коры, позволяющие весьма дробно выделять отдельные мельчайшие
раздражители, что является совершенно необходимым условием
синтетического восприятия сложных комплексов раздражителей, данных
многообразием внешнего мира.
Наличие строго разграниченных отдельных пунктов проекций в пределах
первичных полей следует понимать не как статическую, а как
подвижную, динамическую конструкцию. Это особенно отчетливо выстулает
в первичном двигательном поле коры (прецентральное гигантопирамидное
поле 4). Как мы уже говорили, еще в исследованиях О. Фер
Рис. 10. Схема соматотопической проекции в коре головного мозга (по Пенфилду):
А — корковая проекция чувствительности; Б — корковая проекция двигательной системы.
Относительные размеры органов отражают ту площадь коры головного мозга,
с которой могут быть вызваны соответствующие ощущения и движения
стера (1936), Грэм Брауна и Шеррингтона (1912) и других было показано,
что электрическое раздражение, приложенное к одной и той же точке
двигательной коры, может давать различные эффекты в зависимости от
различной интенсивности прикладываемого тока и предшествующего
состояния данного коркового участка. Например, при многократном раздражении
центров мышц сгибателей сгибание может смениться разгибанием
и т. д.
Периферические, или вторичные, поля, расположенные в периферических
отделах ядерных зон, характерным образом отличаются от центральных,
или первичных, полей по своим физиологическим проявлениям
и по особенностям архитектоники и нейронной организации. Эффекты,
наступающие как при поражении, так и при электрическом раздражении
этих полей, касаются преимущественно более сложных форм психических
процессов. В случаях повреждения периферических полей ядерных
зон при относительной сохранности элементарных ощущений расстраивается
главным образом способность адекватно отражать целые комплексы
и взаимные соотношения составных элементов воспринимаемых
объектов.
Раздражения периферических полей зрительной и слуховой коры

Рис. 11. Распределение крупных клеток V и
III слоев по поверхности полушарий (видоизменено
по Бейли и Бонину). Черные треугольники
— крупные клетки слоя V;- светлые тре
3
угольники— крупные клетки подслоя IIIа — наружная поверхность; б — внутренняя
поверхность
электрическим током или факторами, вызывающими эпилептические
припадки, сопровождаются развернутыми в определенной пространственно-
временной последовательности зрительными и слуховыми галлюцинациями.
К этим фактам мы еще вернемся ниже (см. II, 3, б).
Цитоархитектонически во вторичных полях ядерных зон коры выступают
на первый план те элементы их нейронной структуры, которые*
приспособлены для переключения приходящих из подкорки афферентных
импульсов через посредство зерновидных клеток слоя IV на крупные
пирамиды нижнего уровня слоя III (рис. 11), дающие начало наиболее
мощной системе ассоциаци
онных связей коры (вторич
ный проекционно-ассоциацион
ный нейронный комплекс, см..
рис. 8, //). Из этой характер
нейшей особенности конструк
ции вытекает, что вторичные
поля ядерных зон играют весь
ма существенную роль в осуще
ствлении взаимной связи от
дельных раздражителей, выде
ляемых через посредство пер
вичных полей, а также в функ
циональном объединении ядер
ных зон разных анализаторов
в процессе интеграции сложных
комплексов рецепций, идущих
по разным анализаторам. Эти
поля имеют, таким образом*
преимущественное отношение к
осуществлению более сложньюс
форм координированных пси
хических процессов, связанных
с детальным анализом соотно
шений конкретных предметных:
раздражителей и с ориенти
ровкой в конкретном окружаю
щем пространстве и времени:.
Указанная здесь черта ней
ронной организации перифери
ческих полей ядерных зон на
ходится в согласии с данными
нейрофизиологических исследований. Как показали проведенные методом
нейронографии эксперименты (Мак Кэллок, 1943), возбуждение,
возникшее в результате раздражения первичных полей коры, имеет лишь
сравнительно ограниченное распространение непосредственно в пределах
соответствующих ядерных зон. Напротив, возбуждение, возникающее
во вторичных полях, имеет тенденцию распространяться на значительно
более широкие территории коры за пределами данной ядерной:
зоны (см. II, 3, б и II, 4, б).
В соответствии с большей сложностью устанавливаемых ассоциа
ционных связей проекционные связи вторичных полей коры характери
зуются по сравнению с первичными большей сложностью всей системы
переключений в подкорковых инстанциях анализаторов (см. рис. 9).
Афферентные импульсы, направляющиеся в кору от рецепторных по
верхностей органов чувств, достигают этих полей через большее числе»

.дополнительных переключений в так называемых ассоциационных ядрах
зрительного бугра, в отличие от афферентных импульсов, направляющихся
в первичные поля коры более коротким путем через так называемые
реле-ядра зрительного бугра. Таким образом, рецепции, достигаюацие
периферических полей и используемые для широких ассоциаций как
.внутри соответствующих зон, так и между разными зонами коры уже в
подкорковых уровнях анализаторов, проходят определенную степень
.предварительной интеграции, которая распространяется не только на
•систему данного анализатора, но и на разные анализаторы, кооперирующиеся
между собой в процессе координированной совместной деятельности.
Морфологическим выражением дальнейшего усложнения функциональных
отношений между анализаторами является тот факт, что в
процессе прогрессивного роста ядерных зон анализаторов по поверхности
полушария возникает взаимное перекрытие этих зон с образованием
•особых «зон перекрытия» корковых концов анализаторов (третичные
поля коры, рис. 12). Эти корковые формации, представленные в задней
'части полушария полями верхней и нижней теменной областей, средней
шисочной и височно-теменно-затылочной подобластей, имеют отношение
к наиболее сложным формам интеграции совместной деятельности зрительного,
слухового и кожно-кинестетического анализаторов. Поскольку
третичные поля коры находятся уже за пределами собственных ядерных
.зон, их повреждение или раздражение не сопровождается выраженными
•.явлениями выпадения или эффектами со стороны специфических функций
анализаторов. Как мы увидим ниже, при поражении этих территорий
расстраиваются главным образом наиболее обобщенные проявления
корковой деятельности, опирающиеся на совместную работу нескольких
анализаторов, позволяющие осуществлять наиболее сложные формы
ориентировки во внешнем мире и анализ и синтез сложных систем отношений
между раздражителями, воздействующими на воспринимающую
часть разных анализаторов.
Многочисленные группы нейронов, из которых образованы третичные
поля коры, по сравнению с комплексами нейронов ядерных зон,
^представляются почти полностью освобожденными от специфических
анализаторных функций, переключаясь целиком на адекватное отражение
наиболее сложных форм пространственных и временных отношений
между реальными комплексами раздражителей и на оперирование этими
«отношениями в процессе активного воздействия организма на внешний
мир. В этом плане можно рассматривать третичные поля коры как собрание
«рассеянных» элементов анализаторов в павловском понимании
этого термина, т. е. таких элементов, которые уже не способны сами по
«себе производить сколько-нибудь сложные анализы и синтезы специальных
раздражителей. Богатый клинический опыт учит, однако, что эти
-«рассеянные» элементы анализаторов в максимальной степени концентрируют
в себе потенциальные возможности функциональных взаимодействий
между анализаторами, протекающих притом на высшем уровне
интегративной деятельности коры.
Обширная у человека территория, занимаемая зонами перекрытия
.корковых концов анализаторов, распадается на ряд полей. Особенности
микроструктуры этих полей, так же как и их функциональное значение,
определяются топографическими соотношениями этих полей с полями
ядерных зон, между которыми они располагаются. Оправданным пред
оставляется выделение трех частных зон перекрытия, представленных соответственно
верхней теменной областью, нижней теменной областью и
шисочно-теменно-затылочной подобластью.

Обе теменные области топографически и функционально наиболее
тесно связаны с зонами кожно-кинестетического и зрительного анализаторов,
между которыми эти области располагаются.
Рис. 12. Схема корково-подкорковых соотношений первичных, вторичных
и третичных зон (по Г И. Полякову).
Жирными линиями показаны системы анализаторов с их переключениями
в подкорковых отделах: / — зрительный анализатор; 2—слуховой анализатор;
3— кожно-кинестетический анализатор. Т — височная область; О —
затылочная область; Pip — поле 39; Pia — поле 40; Pstc — постцентральная
область; ТРО — височно-теменно-затылочная подобласть; Т1г — зрительный
бугор; Cgm — внутреннее коленчатое тело; Cgl — наружное коленчатое
тело
Верхняя теменная область граничит спереди с теми разделами постцентральной
области, которые заняты представительством ног и туловища.
Эта область соответственно имеет специальное значение для интеграции
со зрительными рецепциями движений всего тела и в формирова

'Кии схемы тела, нарушения которой были специально изучены в клинике
(П. Шильдер, 1935 и др.).
Нижняя теменная область граничит с теми разделами постцентралькой
области, которые заняты представительством рук и лица. Соответственно
эта область имеет отношение к интеграции обобщенных и отвлеченных
форм сигнализации, которые связаны с тонко и сложно дифференцированными
предметными и речевыми действиями, совершаемымипод
контролем зрения и требующими совершенно разработанной системы
ориентировки в окружающем пространстве.
Наконец, височно-теменно-затылочная подобласть, составляющая
зону перехода между слуховой и зрительной зонами коры, как показывают
клинические наблюдения, функционально особенно тесно связана
с наиболее сложными формами интеграции слуховых и зрительных рецепций,
и специально, как мы увидим ниже (см. II, 2 и 3), с определенной
стороной семантики устной и письменной речи. Именно в пределах
этой подобласти и составляющей ее продолжение кпереди средней височной
извилины Пенфилд и Джаспер (1959) вызывали зрительные ислуховые
галлюцинации при раздражении отдельных пунктов этой территории
коры электрическим током.
В архитектонической и нейронной картине зон перекрытия на первый
план выступает третичный ассоциационный комплекс коры (см.
рис. 8, III), представленный пирамидными и звездчатыми клетками наиболее
высоких по уровню расположения и наиболее поздно дифференцирующихся
в эволюции млекопитающих слоев и подслоев коры —
среднего и верхнего подслоев слоя III и слоя II. Нейроны этой части
серого вещества коры посылают, принимают и переключают наиболее
тонко и сложно дифференцированные потоки импульсов, посредством
которых осуществляется функциональное объединение нейронов ядерных
зон в бесконечно разнообразные и подвижные рабочие констелляции
в соответствии с характером осуществляемых высших психических
функций.
Наряду с весьма дробно дифференцированными многосторонними
ассоциационными связями третичные поля коры характеризуются по
сравнению с первичными и вторичными полями и наиболее сложными^
Цепями проекционных переключений в подкорковых отделах анализаторов.
В соответствии с наиболее высоким уровнем обобщения и отвлечения
от конкретных реальных раздражителей, корковые формации, о которых
здесь идет речь, связаны с периферическими концами анализаторов
наиболее опосредованным образом: через наибольшее число последовательных
переключений в подкорковых образованиях (см. рис. 9)..
Корковые «зоны перекрытия» устанавливают двусторонние связи с наиболее
поздно дифференцирующимся в эволюции комплексом ядер зрительного
бугра (подушка зрительного бугра), которые связаны с собственно
переключательными ядрами зрительного бугра («реле-ядрами»)
через сложную цепь внутренних переключений в самом зрительном
бугре.
Таким образом, импульсы, подаваемые снизу к этим территориям
коры, проходят наиболее сложную переработку в подкорке и подводятся
к коре, как интегрированные сигналы, образовавшиеся в результате
взаимодействия чувственных показаний различных анализаторов.
Суммируя все. вышесказанное, следует особенно подчеркнуть, что
в нормально действующем мозге описанные выше три группы корковых
полей вместе с их системами переключений и связей между собой и с
подкорковыми инстанциями анализаторов работают как одно сложнодифференцированное
целое.
47*

в) Особенности структурной организации передних отделов коры
Первичные, вторичные и третичные поля затылочной, височной и
теменной коры, о которых до сих пор шла речь, сконцентрированы в
задней части полушарий, располагающейся позади центральной борозды.
Расположенные кпереди от этой борозды поля лобной доли мозга,
включающей в себя прецентральную и собственно лобную области, характеризуются
некоторыми функциональными и структурными чертами,
существенно отличными от особенностей той части коры, которая находится
позади центральной борозды.
В составе лобной доли мозга мы можем выделить принципиально
те же три основные группы полей, что и в рассмотренных выше областях.
Прецентральная область, непосредственно граничащая спереди с
лостцентральной областью, еще со времен Фрича и Гитцига известна
нейрофизиологам и клиницистам как двигательная зона коры. В ходе
филогенеза эта область дифференцируется из единой сензомоторной коры
и распадается на два поля: первичное гигантопирамидное, или
моторное, поле 4 (центральное двигательное поле) и вторичные премоторные
поля 6 и 8 (периферические двигательные поля). Общая структурно-
функциональная характеристика этих полей и их связей с подкор,ковыми
отделами мозга обнаруживает выраженные черты сходства с
первичными и вторичными полями затылочной, височной и постцентральной
коры. Вместе с тем имеются, как уже сказано, и существенные
различия, которые обусловлены тем, что в организации коры всей лобной
доли мозга, в отличие от задней части полушария, основной акцент
надает на осуществление координированных и целенаправленных воздействий
организма на внешний мир в ответ на воспринимаемые комп
лексы раздражений.
Наиболее бросающимися в глаза особенностями микроскопического
строения первичного гигантопирамидного поля 4 взрослого человека
является, как известно, отсутствие в нем отчетливо обособленного
слоя IV и наличие мощно развитых гигантских клеток Беца в слое V
Последние дают начало наиболее крупным волокнам пирамидного пути,
проводящим импульсы произвольных движений на двигательные центры
«скелетной мускулатуры, расположенные в стволе головного мозга и
в спинном мозгу. Обе эти структурные особенности с несомненностью
свидетельствуют о том, что в центральном двигательном поле сравнительно
наибольшего развития достигают элементы нейронного комплекса,
приспособленные для максимально быстрого и кратчайшим путем
проведения произвольных импульсов на эффекторные нейроны центральной
нервной системы. Напротив, те элементы корковой организации,
которые приспособлены для восприятия афферентных импульсов из подкорки
и которые в полях задних отделов полушария в большом количестве
сконцентрированы в слое IV, имеют в гигантопирамидном поле более
рассеянное расположение, не образуя четко отграниченного слоя.
Из этого можно заключить, что сильно развитые в поле 4 проекционные
афферентные волокна, приносящие импульсы из подкорковых
образований, переключают большую часть поступающих импульсов на
гигантские эфферентные пирамиды слоя V. Такая конструкция особенно
•благоприятствует быстрой «отдаче» на двигательную периферию тела
всех сигналов, приходящих в данное место коры из подкорковых уровней
центральной нервной системы, так же как и из других отделов коры.
Указанные особенности микроскопической структуры, характеризующие
гигантопирамидное поле 4 как центральное, как нельзя лучше

согласуются с его физиологической и клинической характеристикой,
сводящейся, как известно, к весьма дробно дифференцированному у человека
представительству в этом поле движений отдельных мышечных
групп.
Вторичное премоторное поле 6, как можно судить на основании
физиологических и клинических данных (см. II, 4, д), имеет наиболее
существенное значение для выполнения
и автоматизации более
сложных координированных двигательных
комплексов, протекающих
во времени и вовлекающих
в совместную деятельность различные
группы мышц тела. При
наличии основного сходства в
строении с гигантопирамидным
полем поле 6 цитоархитектонически
характеризуется отсутствием
гигантских клеток Беца и лучше
развитыми крупными пирамидами
слоя III (специально его
глубокого подслоя). Проекционные
связи премоторной коры с
подкорковыми образованиями составляют
важную часть экстрапирамидных
систем коры, которые
в отличие от прямого пирамидного
пути достигают конечных двигательных
центров головного и
спинного мозга через ряд переключений
в лежащих ниже коры
уровнях центральной нервной системы
(рис. 13).
Глазодвигательное поле 8,
также дающее начало одной из
экстрапирамидных систем проекционных
связей коры, может
•быть отнесено к периферическому
(вторичному) отделу двигательной
зоны коры, хотя по своему
цитоархитектоническому строению
эта формация и обнаруживает
уже известные признаки переходности
к полям собственно
лобной коры. Поле 8 имеет отношение
к осуществлению координированных
движений взора принии с предметами под контролем
Рис. 13. Схема пирамидной и экстрапирамидных
систем (по Папецу):
FG—NG—ML—VP—SR — проводящие пути
и переключения ко<ж1но-'ки;нестети<ческ1их рецепций;
рр| D—BC—NR—VL—ТС — связи
коры мозга с мозжечком; CS—MN —
корковопдвигательный пирамидный путь;
CS—RN—RTS — связи коры с ядрами ретикулярной
формации; CR—5Л^ —связи ко<
ры с черным веществом; Str — подкорковые
узлы больших полушарий
фиксации внимания и манипулировазрения.
На особенностях нарушения
движений взора при подобных поражениях мы еще остановимся ниже.
Моторное и премоторные поля прецентральиой области, входящие
в состав единого кинетического комплекса коры, имеют хорошо развитую'
проекционную и ассоциационную афферентацию, представленную
в виде двусторонних связей, объединяющих эти поля между собой,
с другими полями коры и с подкорковыми образованиями. Однако потоки
афферентных импульсов, поступающих в поля двигательной коры,
имеют источники, отличные от источников поступления импульсов в
4 А. Р. Лурия 49

ядерные зоны анализаторов и в межядерные зоны коры задней части
полушария (рис. 14). В последней собираются, как уже сказано, основные
проводники рецепций, идущих от органов чувств на кору, образующие
магистральные пути систем анализаторов с их дополнительными
переключениями в ближайшей к коре подкорке (определенные ядра зрительных
бугров и коленчатые тела).
Афферентация, направляющаяся в моторную и премоторную кору,
переключается в иной группе ядер зрительного бугра, чем та афферентация,
которая поступает в корковые формации задней части полушария.
Каналами передачи импульсов, достигающих полей прецентральной об
Рис, 14. Схема различных систем афферентаций чувствительных и двигательных
(кинестетических и кинетических) отделов коры (по Папецу и др.)
ласти, являются главным образом пути, ведущие от мозжечка через
красное ядро и зрительный бугор на кору (рис. 14). Эта афферентация
в значительной своей части служит для обратного замыкания тех потоков
импульсов, которые циркулируют по экстрапирамидным корковоподкорковым
системам мозга (кора — подкорковые узлы больших полушарий—
зрительный бугор — кора; кора — мозжечковая система — зри
тельный бугор — кора; пути поверхностной и глубокой чувствительности
— зрительный бугор — подкорковые узлы больших полушарий —
зрительный бугор — кора).
Своеобразие качественного состава проекционной афферентаций,
обслуживающей двигательную кору, имеет весьма существенное значение
для правильной интерпретации функциональной роли этой коры в
совокупной деятельности корковых концов анализаторов. Выше мы упоминали
о том, что механизм обратной связи находит универсальное
применение в рефлекторной деятельности всей центральной нервной системы
и специально коры мозга. Однако в ядерных зонах анализаторов
с их зонами перекрытия принцип обратной связи реализуется главным
образом в процессе восприятия анализаторами различных по сложности
раздражений, поступающих из окружающего мира. Физиологическим

механизмом этой функции является установка и настройка соответствующих
анализаторов на адекватное отражение изменчивой картины дей
ствительности.
В деятельности двигательной коры, которая является ответственной
за организацию, «программирование» и осуществление произвольной
двигательной активности организма, принцип обратной связи получил
иное конкретное применение, выступая здесь в качестве основного источника
информации об эффекте совершаемых движений и действий. Физиологическая
роль двигательной коры в наиболее существенных своих
чертах сводится, по-видимому, к сопоставлению «заданной программы»
двигательного акта, формирующейся главным образом на основе аналитико-
синтетической работы коры задних отделов полушарий, с реальным
ходом выполнения, т. е. к определению сигналов успеха и сигналов ошибок
(согласования и рассогласования между программой и действием)
и к внесению необходимых и своевременных коррекций по ходу реализуемых
действий (Н. А. Бернштейн, 1947; Прибрам, 1959, 1960 и др.).
Ввиду вышесказанного становится понятным, что как центробежные,
так и центростремительные (осуществляющие обратную связь) цепи
переключений импульсов, соединяющие двигательную зону с подкорковыми
образованиями, включены в экстрапирамидные системы мозга,
которые, как известно, имеют весьма существенное значение в координированном
протекании всех произвольных движений:
Разделение двигательной зоны коры на моторное поле и премотор
ные поля возникло в результате прогрессивной структурной дифферен
цировки в эволюции первоначально единой корковой закладки по мере
усложнения корково обусловленных активных двигательных возможно
стей организма. Дальнейшее развитие и совершенствование всей сферы
так называемых произвольных, направленных во внешний мир актов
было связано с формированием третичных полей собственно лобной
области. Эти поля, занимая у человека около У4 всей протяженности
коры, относятся к филогенетически наиболее молодым разделам новой
коры. Они сформировались в результате разрастания кпереди, по на
правлению к лобному полюсу, элементов того типа нейронной организа
ции, который заложен в основе двигательной зоны коры.
В лобной области обнаруживается более тесное расположение
клеток небольшого размера на уровне слоя IV, воспринимающих аффе
рентные импульсы из подкорки; в связи с этим, в отличие от полей дви
гательной зоны, поля лобной области характеризуются более отчетли
вым обособлением слоя IV. Это обстоятельство может указывать на бо
лее компактный характер афферентной сигнализации, поступающей в
лобную кору от соответствующей группы ядер зрительного бугра.
Подобно тому как третичные поля задней части полушария имеют
отношение к наиболее обобщенным, высоко интегрированным формам
восприятия действительности, третичные поля переднелобной части по
лушария имеют отношение к наиболее высоко интегрированным формам
целенаправленной деятельности. На всем этом мы подробно остановим
ся ниже (см. II, 5).
Проекционные центростремительные и центробежные связи лобной
коры устанавливаются со многими подкорковыми образованиями
(с определенной группой медиальных ядер зрительного бугра, подкор
ковыми узлами больших полушарий). Среди них особенно сильного раз
вития достигают у человека связи с мозжечковой системой, что обуслов
лено прямохождением и значением мозжечковых координации для осу
ществления целенаправленных действий. Наряду с проекционными поля
лобной области обладают обширными двусторонними ассоциационными
4* 51

связями с полями как прецентральной области, так и других областей
коры, лежащих позади центральной борозды, а также на внутренней и
нижней поверхностях полушария.
Посредством этих ассоциационных связей, а также тех связей, которые
функционально объединяют разные отделы коры через подкорковые
образования, обеспечивается совместная работа всех формаций коры
передней части и коры задней части больших полушарий. Таким путем
достигается функциональное единство всех высших психических процессов.
Информация от органов чувств, поступающая в ядерные зоны анализаторов
и подвергающаяся сложному анализу и синтезу в их зонах
перекрытия, передается затем в двигательную и лобную области, где
происходит перешифровка ее в серии организованных в пространстве и
времени двигательных импульсов, осуществляемых под постоянным
контролем обратной сигнализации, идущей как от самых эффекторов,
так и от органов чувств, воспринимающих движение.
г) Прогрессивная дифференциация областей и полей коры
в фило- и онтогенезе
Крайне сложно дифференцированная у человека топографическая
карта разделения коры мозга на области и поля является результатом
длительного прогрессивного развития первоначально слаборазвитой и
в значительной мере еще слитно представленной нерасчлененной корковой
организации. У мизших млекопитающих могут быть выделены лишь
немногие основные зоны анализаторов (зрительная, слуховая, кожнокинестетическая),
еще не дифференцированные внутри себя на поля и
очень неотчетливо разграниченные между собой (рис. 15). На более высоких
ступенях эволюции млекопитающих в задней части полушария
происходит все более отчетливое отграничение ядерных зон анализаторов
с выделением в них центральных и периферических полей. Одновременно
с этим процессом в связи с интенсивным ростом по поверхности
полушария самих ядерных зон происходит все большее надвигание их
одна на другую с образованием «зон перекрытия» (рис. 16). Последние
еще слабо обособлены у хищных и копытных, отчетливо выделяясь,
однако, у всех приматов. В передней части полушария прогрессивная
дифференцировка корковой организации протекает в направлении выде
ления двигательной зоны коры, с последующим обособлением моторного
и премоторного полей и интенсивным ростом территории, занимаемой
полями собственно лобной области. Уже у человекообразных обезьян
в последней выделяются почти все те поля, что и у человека; однако
лишь, у человека достигает своего завершения качественная дифференцировка
структуры этих полей и устанавливаются их окончательные
топографические соотношения.
У человека в огромной степени возрастает территория, занимаемая
третичными полями, которые в совокупности составляют свыше половины
всей протяженности коры. Одновременно с этим сильно возрастает также
площадь периферических полей по сравнению с центральными полями,
которые занимают у человека относительно небольшие участки
(рис. 17), хотя по абсолютной своей величине и эти поля увеличиваются
по протяжению по сравнению с такими же полями у обезьян.
Выделенные нами три группы полей формируются в определенной
последовательности как на протяжении эволюции млекопитающих, так
и в течение индивидуального развития организма. Центральные поля
выделяются наиболее рано по сравнению со всеми остальными й отличаются
особенностями своей цитоархитектоники и нейронного строения;

эти отличия появляются как в филогенезе, так и в пренатальном онтогенезе.
Уже фундаментальными исследованшши Флексига (1920, 1927),
а затем Фогтов (1919—1920) и др. было показано, что и системы связей
этих полей с подкорковыми образованиями мозга созревают и миэлинизируются
первыми (рис. 18). Периферические поля ядерных зон
заметно позднее, чем центральные поля, вступают в интенсивный период
Рис. 15. Прогрессивная дифференциация областей и полей коры
головного мозга (по Г. И. Полякову):
А— мозг ежа; Б — мозг крысы; В — мозг собаки; Г — мозг
низшей обезьяны; Д — мозг высшей обезьяны; Е — мозг человека.
Крупными точками обозначены первичные (центральные) поля
ядернык зон. Точками средней величины — периферические (вто
ричные) поля ядерных зон. Мелкими точками — третичные поля
(зоны перекрытия)
своего развития. В онтогенезе человека этот период падает на первые
недели и месяцы жизни. Соответственно и процесс миэлинизации проводящих
путей, связанных с этими полями, протекает в более поздние
сроки. Наиболеерпоздно созревают зоны перекрытия анализаторов и
формации лобной области; это наблюдается только на протяжении первых
лет жизни, ребенка. Связи этих корковых территорий также
наиболее поздно завершают цикл своего развития.
Специфически человеческой особенностью являются существенные
преобразования корковой организации, вызванные появлением второй
сигнальной системы, связанной с трудовой деятельностью человека,

речью, мышлением и сознанием. Преобразования, о которых здесь идет
речь, сказываются на всех группах рассмотренных нами корковых по
лей. Особенно заметно они выражены в отношении вторичных и третичных
полей коры.
Рис. 16. Схема выделения первичных,
вторичных и третичных полей коры
в сравнительно-анатомическом ряду
млекопитающих (по Г. И. Полякову)
:
А — насекомоядные; Б — хищные и
копытные; В — приматы и человек.
Показано прогрессирующее выделение
первичных (центральных) полей
(обо знач енных жирной штриховкой)
наряду с ростом территорий периферических
(вторичных) полей ядерных
зон и образованием третичных полей
— зон перекрытия (обозначены
тонкой штриховкой)
Только у человека в периферических отделах ядерных зон анализаторов
и двигательной коры выделяются высоко специализированные участки,
структурная и функциональная дифференцировка которых пошла
в направлении анализа и синтеза
раздражений, имеющих
специальное значение в осуществлении
различных форм
речевой функции. Так, в заднем
отделе периферического
поля слуховой коры обособляется
специальный участок
для анализа и синтеза рецептивных
элементов устной речи
— фонем (так называемый
Рис. 17. Соотношения роста различных терри
«центр Вернике»), в перифери
торий коры головного мозга человека в пост
ческих полях зрительной ко
натальном онтогенезе, (сост. И. И. Глезером
по данным Московского института мозга): ры — участок, позволяющий
ТРО — височно-теменно-затылочная область; реализовать анализ и синтез
Pi — нижнетеменная область; F — лобная об
зрительных элементов рецеп
ласть; ТМ—• средняя височная подобласть;
тивной речи; в расположенных
ТВ — базальные отделы эисочной области;
Ос — затылочная область; TS — верхняя випо
соседству с кожно-кинестесочная
подобласть; Post — постцентральная
тической зоной участка^ ниж
область; Urn — лимбическая область; ins — ин
них отделов теменной области,
сулярная область. Цифрами 0—10 обозначена
степень увеличения соответственной области
непосредственно примыкающих
в постнатальном онтогенезе к чувствительным «центрам»

руки, губ, языка, гортани, осуществляется анализ и синтез кожно-кинестетических
рецепций, лежащих в основе артикуляции; в определенном
отделе периферии двигательной зоны коры (нижние отделы премоторной
зоны) протекают нейродинамические процессы, связанные с преобразованием
членораздельных звуков устной речи в сложные последовательные
синтезы (так называемый «центр Брока»); в другом отделе премо
•Рис. 18. Миэлоген-етичеокая карта Фохтов.
Крупными точками обозначены наиболее рано
созревающие отделы коры. Мелкими точками —
наиболее «поздно созревающие отделы коры: а —
наружная поверхность; б — внутренняя поверхность
Рис. 19. Схемы роста ширины 3-го слоя в различных полях мозговой коры
в онтогенезе (по Московскому институту мозга).
Цифрами с правой стороны каждой схемы обозначены соответствующие
поля; цифрами с левой стороны каждой схемы — степень роста ширины
III слоя

6
Рис. 20. Относительная тонкость -нейронной структуры первичных, вторичных и третичных полей коры (по Г И. Полякову):
А — нейронное 'строение полей задних отделов полушария: Б — нейронное строение полей передних отделов полушария:
а — первичное поле постцентральной области; а — первичное гигантопирамидное поле (двигательная область);
б — вторичное поле постцентральной области; и — вторичное поле (премоторная область);
в — третичное поле (нижняя теменная область). в — третичное поле (лобная область).
На схеме видна нарастающая тонкость нейронной структуры при переходе от первичных полей к вторичным и от вторичных полей
к третичном

торной зоны, примыкающем к двигательным «центрам» руки (в заднем
«отделе средней лобной извилины), локализуется программирование и
•осуществление сложных систем последовательных движений и двигательных
навыков. Обо всем этом будет сказано в специальных разделах
этой книги.
В связи с выделением в периферических полях ядерных зон специ
альных речевых отделов качественно совершенствуется и нейронная
организация центральных полей ядерных зон, которая становится спо
собной воспринимать и производить тончайшие чувствительные и двига
тельные дифференцировки элементов речевой функции. Этот процесс
особенна наглядно выступает в центральном слуховом поле. Как пока
зали исследования С. М. Блинкова (1955), это поле значительно возрас
тает у человека по сравнению с обезьяной как по своим абсолютным,
так и по относительным размерам, обнаруживая при этом значительно
дальше продвинувшуюся дифференцировку на ряд подполей. Эти про
грессивные изменения конструкции отражают фундаментальную роль
устной речи как важнейшей основы деятельности всей системы словес
ной сигнализации.
Качественное преобразование, которое под влиянием формирования
второй сигнальной системы испытывают зоны перекрытия анализаторов
и лобной коры, сказывается в том, что все решительно сознательные
психические процессы человека опосредуются через систему речевой
сигнализации и протекают при доминирующем влиянии последней, о чем
подробно говорится в последующих главах этой книги.
Наряду с дифференцировкой и качественной специализацией эле
ментов всех слоев в филогенезе млекопитающих, и специально прима
тов, отмечается особенно значительное развитие слоя III коры, нейроны
которого посылают, принимают и перерабатывают основную массу ассо
циационных импульсов коры. В ряду приматов ширина этого слоя про
грессивно нарастает от низших к высшим, все более отчетливо
выявляется подразделение его на подслои. Сходный процесс имеет
место и на протяжении всего периода онтогенетического развития коры.
Из представленных диаграмм (рис. 19) видно, что рост слоя III в
ширину заметно обгоняет рост всех остальных слоев коры, составляя
в соответствующих полях у взрослого человека в среднем около трети
ширины всей коры.
Следует указать здесь еще на одну особенность нейронной органи
зации, характеризующую все три группы корковых формаций и имеющую
важное значение для понимания их физиологической роли в совокупной
корковой деятельности. Дело в том, что характер нейронной организации
в целом определенным образом изменяется при переходе от первичных
полей к вторичным, а от них к третичным полям (рис. 20). Центральные
корковые поля, через посредство которых замыкаются наиболее
концентрированные потоки импульсов, связывающие кору наиболее
непосредственным образом с органами чувств и органами движения на
периферии, соответственно выделяются среди других полей относительной
«грубостью» своей нейронной структуры, приспособленной для восприятия
и обратной «отдачи» интенсивных возбуждений. Относительно
наибольшей тонкостью нейронной структуры отличаются как раз третичные
поля коры, что следует расценивать как морфологическое выражение
особой тонкости и сложности функциональной дифференцировки
этих полей, ответственных за наиболее высоко специализированные
функциональные связи и взаимодействия между анализаторами. Вторичные
поля занимают по всем особенностям переходное положение между
первичными и третичными.

Описанный выше различный ход структурной дифференцировюг
тюлей задних отделов полушарий, имеющих отношение главным образом
к организации разных форм ощущений и восприятий внешних раздражений,
и полей передних отделов полушарий, имеющих отношение
главным образом к организации действий, с большой отчетливостью
выявляется также и в течение онтогенеза у человека. Было установлено,
что уже начиная с ранних стадий эмбрионального развития коры процесс
разделения на слои и формирование нейронов с их связями
Рис. 21. Различие структурной дифференциации коры передних и задних
отделов в раннем онтогенезе у человека (по Г. И. Полякову).
На схеме показаны два типа дифференцировки коры по поверхности полушарий:
в затылочной, височной и теменной областях хорошо выражена
шестислойная структура коры; в лобной области — дифференцировка
слоев <ко>р-ы протекает существенно отличным обр.азом. Буквенные обозначения:
Е — эмбриональный тип коры; N— уплотненный II слой; и — волнистость;
/ — отсутствие диффер-еадирооки внутри поперечника; // — разделение
на верхний и нижний этажи; /// — выделение слоеев в нижнем
этаже; IV — выделение слоев также и в верхнем этаже
происходит в той и другой части полушарий отличным образом. В коре
задней части полушария развитие слоев коры протекает по ясно выраженному
типичному шестислойному типу, описанному Бродманом как
гомотопическая кора, с обособлением концентрированного слоя IV как
главного приемника афферентных импульсов из подкорковых отделов
анализаторов. В коре всей передней части полушария, особенно в закладке
двигательной зоны коры, слоистость внутри коры выступает в
значительно более ослабленной форме, что соответствует более рассеянному
расположению здесь (как и у взрослого человека) элементов,
воспринимающих подкорковые импульсы. В закладке лобной коры
обращает на себя внимание своеобразное расположение групп нейронов
(«волнистость»), обусловленное, очевидно, своеобразием развития межнейронных
связей (рис. 21).
д) Особенность структурной организации и связей
медиобазальных отделов коры
Весь изложенный выше материал относится, как мы видели, к тем
достигающим у человека наибольшей степени развития и наибольшей
сложности структурной дифференцировки территориям коры и их свя

зям, которые занимают в совокупности всю выпуклую (конвекситатную)
верхненаружную поверхность полушария. Вне круга нашего обсуждения
остались те формации коры, которые располагаются на внутренней и
нижней поверхностях полушария («медиобазальная кора») вместе с наиболее
тесно примыкающими к ним подкорковыми образованиями
(см. рис. 6, б и 22). Анатомически мы имеем здесь в виду обе краевые
зоны новой коры, представленные лимбической и островковой областями,
с функционально и топографически особенно тесно с ними связанными
отделами новой коры на нижней и частично внутренней поверхности
лобной и височной областей (поля 11, 12, 20, 31, 32, по Бродману). Сюда
должны быть отнесены, далее,
эволюционно более старые формации
коры (древняя, старая и
межуточная кора, по классификации
И. Н. Филимонова): Аммонов
рог и пограничные с ним
формации энторинальной коры, а
также обонятельный бугорок с
прилежащими к нему структурами
полукоркового характера, еще
не обособленными от подкорковых
скоплений нейронов, заложенных
в глубине стенки полушария..
Из подкорковых образований необходимо
здесь в первую очередь
отметить комплекс ядер миндалины
и филогенетически более
старые разделы ядер зрительноРис.
22. Схема связей конвекситатных и
го бугра (группа передних и ча
медиобазальных отделов коры (по Приб
стично медиальных ядер) и под
раму):
М — медиальное ядро зрительного бугра; корковых узлов больших полушаV
— вентральное ядро зрительного бугра; рий. Большинство указанных выР
— подушка зрительного бугра; G — ко
ше образований объединялись
ленчатые тела. В коре: О — затылочная
старыми нейроанатомам'и в поня
область; Т—височная область; R — центральная
область; F — лобная область тии обонятельного мозга и рассматривались
как имеющие отношение
главным образом к анализу и синтезу обонятельных раздражений.
Результаты новейших исследований значительно расширили
классические представления о функциональном значении этих областей
и выявили их функциональную многозначность. Проведенные *на различных
животных эксперименты с очевидностью показали, что области,,
о которых идет речь, играют весьма существенную роль в формировании
поведения и в определении характера опосредствуемых через кору
ответных реакций на раздражения.
Как показали наблюдения, раздражение этих областей электрическим
током не вызывает быстрых разрядов возбуждения, осуществляющегося
по законам «все или ничего». Они вызывают медленные, постепенно
меняющиеся возбуждения и таким образом сказываются в большей
степени на изменениях состояни я нервной ткани мозга, чем на
изолированных реакциях отдельных мышц или секреторных органов.
Эти отделы центральной нервной системы имеют особенное значение
для реализации влияния подкреплений — положительных или отрицательных
— на высшую нервную деятельность животного. Именно сюда,,
по-видимому, сигнализируется эффект как положительного подкрепления,
связанного с удовлетворением той или иной потребности организма

я ведущего к снижению «напряжения» («stress»), так и отрицательного
подкрепления, которое толкает животное на поиски новых способов для
получения положительного подкрепления и для снятия «напряжения».
Особенно демонстративны в этом отношении опыты с лимбической
областью. При регистрации биопотенциалов, отводимых от лимбической
области, было замечено, что каждое положительное или отрицательное
подкрепление вызывало в этой области электрические разряды; при повреждении
лимбической области эти реакции коры на эффекты производимых
действий нарушались, и разряды продолжали осуществляться
независимо от того, подкреплялось ли данное действие или нет. К этому
зопросу мы вернемся ниже (см. II, 5, б).
Опыты с экстирпациями и электрическими раздражениями позволили
прежде всего установить, что вышеуказанные корковые и подкорковые
отделы связаны не только с обонятельными и частично вкусовыми
рецепциями, но и с восприятием, анализом и синтезом многообразной
•сигнализации, поступающей из внутренней среды организма от различных
внутренних органов и систем жизнедеятельности организма. Далее
была установлена, анатомически и физиологически, особенно тесная
связь этих областей конечного мозга не только между собой (и, в частности,
между лимбической областью и базальной лобной корой), но и с
иодбугровыми (гипоталамическими) образованиями межуточного мозга,
которые, как известно, представляют собой собрание «центров», координирующих
все вегетативно-эндокринные регуляции организма и определяющих
все трофические процессы и процессы обмена веществ в тканях.
На основании этих данных понятие «обонятельного мозга» было заменено
понятием «висцеральный мозг».
Важно подчеркнуть, что формации «висцерального мозга», и в
частности лимбическая область, как непосредственно, так и через посредство
подбугровой области весьма тесно связаны со стволовыми
^образованиями, имеющими отношение к разнообразным вегетативным
'функциям организма, и специально с ретикулярной формацией ствола
мозга, которая в настоящее время рассматривается как основной физиологический
аппарат, поддерживающий на должном уровне рабочий
тонус корковых нейронов и тем самым оказывающий непосредственное
влияние на замыкательные функции коры и на смену состояний бодрст
вования и сна.
Так, исследованиями Пенфилда, Джаспера (1959) и др. было дока
зано представительство вкусового анализатора, органов жевания, глота
ния, слюноотделения и пищеварительного тракта в островковой области
и в примыкающих к ней оперкулярных отделах передней и задней цент
ральных извилин. При раздражении различных участков лимбической
области у животных были получены эффекты в виде изменений сердеч
ной деятельности, кровяного давления, цикличности сна и бодрствования,
движений морды, характерных для акта захватывания пищи, и т. п.
Реакции «мнимой ярости» и «мнимого страха» с ярко выраженными
соответствующими вегетативными сдвигами удавалось неоднократно
вызывать при раздражениях определенных ядер гипоталамической области
и примыкающих к ней древнейших отделов конечного мозга.
В осуществленных Олдсом и его сотрудниками опытах (1955—1959)
с электродами, вживленными в определенные отделы древнейших областей
конечного мозга, крыса много раз подряд нажимала включавший
ток рычаг, активно раздражая эти отделы; по-видимому, эта реакция
•получала тем самым положительное подкрепление. При разрушениях
-комплекса ядер миндалины у обезьяны (опыты Вейзекранца, 1956) отмечались
биохимические сдвиги, в результате которых расстраивалась

нормальная, регуляция потребности организма в пище: животное пере
ставало испытывать чувство голода или, напротив, продолжало акт еды
независимо
от насыщения.
Особенно большой интерес представляют для нас результаты экспе
риментов с Аммоновой корой и с формациями новой коры, лежащими
на основании лобной и височной долей мозга. При раздражениях и опе
ративных удалениях этих отделов, а также Аммонова рога обращали
на себя внимание глубокие расстройства эмоциональной сферы, выра
жавшиеся в изменениях темперамента, появлении резких аффективных
взрывов и агрессивности у ранее спокойных или, напротив, излишней
покорности у ранее агрессивных животных. Электрические раздражения
этих отделов вызывали у животного ряд реакций, связанных с различ
ными влечениями и инстинктивными формами поведения.
Все эти факты, связанные с глубокими изменениями физиологиче
ских механизмов, регулирующих нормальное поведение животного, с
несомненностью свидетельствуют о том, что медиобазальные отделы
новой коры,
вместе со всем комплексом связанных с ними филогенети
чески древних корковых, подкорковых и стволовых формаций мозга,
имеют ближайшее отношение к регуляции внутренних состояний орга
низма, воспринимая сигналы этих состояний и их изменений и соответ
ствующим образом «настраивая» и «перестраивая» каждый раз актив
ную деятельность животного, направленную вовне. Тесные связи между
этими формациями и специально между лимбической областью и ба
зальной лобной корой обосновывают общее заключение о том, что в
лобной области происходит сопоставление и функциональное объедине
ние двух важнейших родов обратной сигнализации. Мы имеем здесь в
виду, с одной стороны, сигнализацию, идущую от двигательной активно
сти организма, направленную на внешний мир и формирующуюся под
влиянием информации о событиях, происходящих в окружающей среде,
а с другой стороны, сигнализацию, поступающую из. внутренней сферы
организма. Таким образом, обеспечивается всесторонний учет всего, чтопроисходит
вне организма и внутри него в результате его собственной
деятельности. Ввиду этого можно полагать (как это будет показано ниже
— II, 5), что лобная кора, в которой происходят сложнейшие синтезы
внешней и внутренней информации и преобразование их в окончательные
двигательные акты, из которых формируется целостное поведение,
имеет у человека весьма существенное значение в качестве морфофизиологической
основы наиболее сложных видов психической деятельности.
3.
О СИСТЕМНОМ НАРУШЕНИИ ВЫСШИХ ПСИХИЧЕСКИХ ФУНКЦИИ
ПРИ ЛОКАЛЬНЫХ ПОРАЖЕНИЯХ МОЗГА
Мы осветили системный принцип строения и поэтапной локализации
высших психических функций и остановились на той сложной организации,
которой отличается кора головного мозга человека.
Что следует из изложенного выше для решения вопроса о нарушениях
высших психических функций при очаговых поражениях мозга?
Из каких принципов мы должны исходить в рассмотрении локальной
патологии мозговой коры? Эти вопросы имеют первостепенное значение,,
и на них следует остановиться особо, прежде чем перейти к ашализу
конкретных фактов патологии высших корковых функций человека.
Выше мы уже говорили об известном положении Джексона, впервые
указавшего, что локализация симптома ни в какой мере не совпадает
с локализацией нарушающейся функции. Для нас представляется

несомненным, что из того факта, что поражение ограниченного участкамозговой
коры вызывает нарушение какой-либо функции, напримерписьма
или счета, вовсе не следует, что письмо или счет «локализованы»
именно в этом участке мозга. С принципами системного строения функций
и их поэтапной локализации согласуется то положение, что для нарушения
функции бывает практически достаточно, чтобы выпало любое
звено сложной функциональной системы. Иными словами, лишившись
любого необходимого для выполнения функции звена, функциональная
система в целом или распадается, или благодаря «топологическому»,
а не «метрическому», принципу своей организации перестраивается,,
чтобы выполнять нужную функцию новым набором средств.
Тот факт, что нарушение функциональной системы может практически
возникнуть при поражении ее любого звена, вовсе не означает,
однако, что функция одинаково нарушается при любом поражении мозга,
что правы антилокализационисты, и мозг работает как однородное
«эквипотенциальное» целое. Достаточно вспомнить, какую сложную и.
высоко дифференцированную структуру представляет собой головной
мозг, чтобы видеть всю несостоятельность подобных взглядов.
Все это дает основание для того, чтобы сформулировать основное
положение, которым мы будем руководствоваться на протяжении всего
дальнейшего анализа материала.
Высшие психические функции действительно могут страдать при
поражении самых различных звеньев функциональной системы; однако
при поражении различных звеньев они страдают по-разному, и анализ
того, как именно нарушаются высшие психические функции при различных
по локализации поражениях мозга, и составляет для нас основную'
задачу функциональной патологии очаговых поражений мозга.
Остановимся на этом подробнее.
Мы уже говорили, что каждая высшая психическая функция, в том
смысле, какой мы придаем этому термину, включает в свой состав много
звеньев и опирается на совместную работу многих участков коры головного
мозга, каждый из которых играет в осуществлении целой функциональной
системы свою, особую роль. Это положение можно раскрыть
на примере, подвергнув анализу какую-либо одну хорошо изученную
психическую функцию. Мы выберем для этой цели деятельность письма,
1
поскольку эта функция в свое время исследовалась нами специально.
Для того чтобы человек мог написать диктуемое ему слово, он прежде
всего должен подвергнуть его звуковой состав акустическому анализу.
Этот анализ заключается в выделении из сплошного звукового потока
отдельных дискретных элементов — звуков, в определении их существенных
«фонематических» признаков и в сопоставлении их по данным
признакам с другими звуками речи. Акустический анализ и синтез,
который, кстати сказать, занимает целый «добукварный» период обучения
письму, осуществляется, как это показали специальные исследования
(Л. К. Назарова, 1952 и др.), при ближайшем участии артикуляций.
В дальнейшем звуковой состав слова «перешифровывается» в зрительные
образы букв, которые подлежат записи. Каждый выделенный
при участии слуха и артикуляции звук речи прочно связан с определенным
зрительным образом буквы или «графемой», которая может быть
изображена различным образом (в виде заглавной или строчной, простой
или стилизованной буквы). «Перешифровка» каждой фонемы в зрительную
схему графемы должна осуществляться с учетом ее топологических
свойств и пространственного расположения ее элементов. Этот
1
См. А. Р. Лурия . Очерки психофизиологии письма. Изд-во АПН, М., 1950.
65

акт подготовляет третий этап процесса письма — «перешифровку» зрительных
схем букв в кинестетическую систему последовательных-движений,
необходимых для их записи. Движения записи букв представляет
собой сложную «кинетическую мелодию», требующую определенной
организации двигательных актов в пространстве, определенной их по
следовательности, плавной денервации движений и т. д. Следует вместе
с тем отметить, что удельный вес каждого из этих моментов не остается
постоянным на разных стадиях развития двигательного навыка. На первых
его этапах основное внимание пишущего направляется на звуковой
анализ слова, а иногда и на поиски нужной графемы. В сложившемся
навыке письма эти моменты отступают на задний план и усиливаются
только при записи особенно сложного слова. При записи хорошо автоматизированных
слов письмо превращается в плавные кинетические
стереотипы.
Исходя из задач нашего изложения, мы значительно упростили анализ
психологического состава процесса письма, не останавливаясь специально
на ряде моментов (особенности фонем в зависимости от их
позиционного места в слове, удержание нужной последовательности
звуков в слове и слов в фразе и т. д.). Однако сказанного достаточно,
чтобы видеть, какой сложностью отличается процесс письма и какой
разнообразный набор функциональных звеньев входит в его состав.
Сложному функциональному составу письма соответствует и его
•сложная поэтапная (или системная) локализация.
Из всего вышесказанного следует, что акт письма ни в какой мере
не является результатом деятельности какого-либо одного «центра»;
в его осуществлении принимает участие целая система взаимно свя
занных, «о высоко дифференцированных зон коры головного мозга.
Для осуществления акта письма необходима сохранность первичных
и особенно вторичных полей слуховой коры левой височной области,
которая вместе с нижними отделами постцентральной (кинестетической)
и премоторной коры принимает участие в осуществлении фонематического
анализа и синтеза звуковой речи. Для него необходима, да
лее, сохранность зрительно-кинестетических отделов коры, без участия
которых не может быть осуществлена «перешифровка» фонематической
структуры на систему графем с сохранением их топологических особенностей
и пространственных координат. Для его нормального осуществления
необходима, далее, сохранность кинестетических и двигательных
(постцентральных и премоторных) отделов коры, которые должны обеспечить
«перешифровку» графических схем в плавные «кинетические мелодии
» двигательных актов. Мы уже не говорим о том, что, как будет
показано ниже, для правильного осуществления высших психических
функций нужна сохранность всего мозга, в том числе и его лобных отделов.
Таким образом, мы имеем все основания сказать, что процесс письма
может протекать нормально лишь при сохранности сложной констелляции
корковых зон, практически охватывающих весь мозг в целом,
однако составляющих высоко дифференцированную систему, каждый
компонент которой несет в высокой степени специфическую функцию.
Следует одновременно иметь в виду, что'эта сложная констелляция
зон, участвующих в акте письма, может меняться на разных этапах формирования
навыка и, больше того, оказывается неодинаковой при пи
1
сьме на разных языках.
В специальном исследовании мы доказали, что фонетическое письмо на русском
или немецком языке имеет строение, резко отличающее его от иероглифического письма
на китайском языке и даже от смешанного (имеющего как фонетические, так и ус
64

Очевидно, что процесс письма может нарушаться при самых различных
по расположению очаговых поражениях коры головного мозга,
однако каждый раз нарушение письма будет иметь качественные осо
бенности в зависимости от того, какое звено было разрушено и из-за
каких именно первичных дефектов пострадала вся функциональная система.
Если поражение располагается в пределах корковых отделов слухового
анализатора, систематизированная рецепция звукового потока будет
невозможна. Сложные звукосочетания будут восприниматься как
нечленораздельные шумы, близкие по звучанию фонемы будут смешиваться.
Поэтому больной с таким поражением при сохранности графем
и плавных двигательных навыков, не будет располагать четкой «программой
» подлежащего написанию слова.
Близкие, хотя, как мы увидим ниже, существенно отличные факты,
«будут иметь место при поражении корковых отделов кинестетического
анализатора, исключающем возможность нормального участия артикуляций
в процессе звукового анализа речи. В этих условиях будут возникать
весьма типичные дефекты письма.
Совершенно иная форма нарушения письма возникает при пораже
нии теменно-затылочных отделов коры, непосредственно связанных со
зрительно-пространственным анализом и синтезом поступающих извне
раздражений. В этих случаях остается сохранным восприятие звуко
вого состава слова, но процесс «перешифровки» его в зрительно-про
странственные схемы (графемы) оказывается недоступным. Нарушается
топологическая схема букв и пространственное расположение их эле
ментов.
Наконец, при очагах, находящихся в пределах корковых отделов
двигательного анализатора, страдает прежде всего кинетическая орга
низация актов. Поэтому патология письма в подобных случаях будет
выступать в распаде нужного порядка подлежащих записи элементов,
в нарушении плавности требуемых движений, в повышенной инертно
сти раз возникших иннервации, в трудностях переключения с одного
1
двигательного элемента на другой и т. д..
Все, что мы сказали о поэтапной локализации и системной патоло
гии процесса письма, имеет принципиальное значение и позволяет сде
лать ряд существенных выводов.
Первый из них, как уже было сказано выше, заключается в том, что
сложная функциональная система может нарушаться при самых разнообразных
по своему расположению корковых поражениях, но каждый
раз ее страдание носит специфический характер. Первичным в каждом
2
случае выступает нарушение «собственной функции» пораженного
участка, которая обеспечивает нормальное протекание определенного
звена функциональной системы. Вторичным (или системным) следствием
данного нарушения является распад всей функциональной системы
в целом. Наконец, можно выделить и те функциональные перестройки,
которые происходят в патологически измененной системе и
которые приводят к компенсации возникшего дефекта, благодаря привлечению
сохранных звеньев коркового аппарата. Весьма важным нам
ровные компоненты) письма на французском языке. Есть все основания предполагать,
что письмо на этих языках основано на различных констелляциях мозговых зон
<см. А. Р. Лурия, 1947,. I960).
1
Специально вопросы нарушения письма при очаговых поражениях мозга будут
разобраны ниже (см. 111, 9).
2
В данном случае мы употребляем термин «функция» в первом из значений, разобранньих
нами выше (см. I, 1,6) как собственное отправление данноюо участка; мозгового
аппарата.
5 А. Р. Лурия 65

представляется тот факт, что вторичные и третичные изменения функциональной
системы, возникающие при разной локализации очага, обнаруживают
своеобразный характер, позволяющий судить о том первичном
нарушении, которое вызвало распад всей функциональной системы.
Следовательно, функциональные системы страдают и перестраиваются
при каждом очаговом поражении специфично. Анализ этого специфического
характера нарушения высших корковых функций при очаговых:
поражениях мозга и позволяет выделить лежащий в основе этого нарушения
первичный дефект, что и является основной задачей клинико-психологического
исследования.
Наше понимание нарушения высших психических функций при
очаговых поражениях мозга приводит ко второму выводу, имеющему
принципиальное методическое значение. Мы должны признать необходимость
не только констатации, но и квалификации наблюдаемого симптома,
иначе говоря, характеристики структуры возникающих симптомов.
Для понимания мозговой локализации соответствующей функции»
недостаточно ограничиться простой констатацией того или иного функционального
«выпадения» (как это часто делалось классиками неврологии).
Это ведет к порочным попыткам прямолинейной локализацию
выпавшей функции в пораженном участке мозга и неизбежно приводит
к неправильному пониманию тех реальных механизмов, которые вызвали
данный симптом. Решающую роль для правильного понимания:
симптома должен играть его качественный анализ, изучение структуры
нарушения и в конечном счете выделение того фактора или первичного
дефекта, который привел к возникновению наблюдаемого симптома^
Только в результате такой работы могут быть вскрыты подлинные механизмы
нарушений, и симптомы, которые с первого взгляда казались одинаковыми,
— при ближайшем рассмотрении оказываются результатом
совершенно различных патологических факторов. Необходимость различения
внешнего проявления дефекта и его качественной структуры, т. е..
выделение первичного дефекта и его вторичных, системных последствий,,
является обязательным условием топического анализа нарушений,,
возникающих при очаговых поражениях мозга. Только такой подход
может обеспечить практически важную топическую оценку поражения.
* * *
Анализ первичного дефекта, лежащего в основе симптома, и его
вторичных (системных) последствий приводит нас к последнему положению,
играющему столь же значительную роль в анализе нарушения
высших психических функций, возникающих в результате очаговых поражений
мозга.
Еще классики неврологии обращали внимание на такой парадоксальный
на первый взгляд факт, что поражение отдельного, ограниченного
участка мозговой коры приводит часто к возникновению не одного
изолированного симптома, а целой группы нарушений, казалось бы,,
очень далеких друг от друга. Исследователи.выделяли обычно один наиболее
выраженный основной симптом, отвлекаясь от остальных симптомов
как «побочных». Однако по мере накопления фактов оказалось,
что наличие целого комплекса симптомов, сопровождающих поражение
ограниченного участка мозговой коры, является скорее общим правилом,,
чем исключением, причем правилом, резко осложнявшим как представление
о наличии в коре головного мозга изолированных «центров», так и
представление об эквипотенциальное™ отдельных участков коры.

Однако если исходить из понимания сложных психических процессов
как функциональных систем, это появление целого комплекса нарушений,
сопровождающего поражение ограниченного участка коры головного
мозга, становится неизбежным.
Известно, что различные высшие психические функции (или, точнее,
функциональные системы) имеют общие звенья, т. е. осуществляются
при участии общих компонентов. Так, например, письмо, как и произношение
слов, включает в свой состав рецепцию акустических элементов
слова. Операции пространственными соотношениями и счет (внешне
очень разные функции) также имеют общее звено в виде симультанного
пространственного анализа и синтеза и т. д. Поэтому первичное нарушение
звукового анализа и синтеза, возникающее при поражении
коры височной области левого полушария, неизбежно приведет к нарушению
не только письма, но и припоминания слов, удержания длинной
серии речевых звуков и т. д., не задевая, однако, таких функций, как
счет или пространственное восприятие. Напротив, поражение коры теменно-
затылочной области левого полушария необходимо вызовет нарушение
пространственных операций, счета (и еще целый ряд симптомов,
который займет нас особо), но не будет сопровождаться нарушением
восприятия звукового состава слов и связанных с ним нарушений
письма, призношения слов и т. д.
Таким образом, наличие первичного дефекта, связанного с «собственной
функцией» данного мозгового участка, неизбежно приводит
к нарушению целого ряда функциональных систем, т. е. к появлению
целого симптомокомплекса, или синдрома, составленного из внешне
разнородных, но на самом деле внутренне связанных друг с другом
симптомов.
Анализ таких синдромов, нахождение общих звеньев, лежащих в
основе входящих в них симптомов, и составляет необходимый этап
психологического исследования нарушений, возникающих при очаговых
поражениях коры головного мозга. Этот анализ целого синдрома
дает возможность в значительной степени повысить вероятность того
предположения о локализации очага поражения, которое могло возникнуть
при констатации одного симптома. Поэтому квалификация синдрома
в целом является необходимым этапом клинического анализа нарушений
высших корковых функций при очаговых поражениях мозга.
Характеризуя синдром в целом и выделяя общие звенья, объединя
ющие целые группы функциональных систем, мы по существу возвра
щаемся к фактам, хорошо известным в современной психологии.
Наблюдая взаимную связь отдельных психических процессов ме
тодом психометрических исследований, такие авторы, как Спирмэн
(1932), Терстон (1947) и др., пришли к выводу, что отдельные группы
функций имеют в своей основе общие факторы, в результате которых
можно обнаружить их высокую корреляцию с изменчивостью одних и
отсутствие корреляции с изменчивостью других функций.
Эти работы вызвали появление целого направления психологиче
ских исследований, известного под названием «факториального анали
за», располагающего точными математическими методами установле
1
ния общих и специальных факторов. Синдромный анализ с полным
основанием можно считать разновидностью «факториального анализа»,
Приемы «факториального анализа» психологических факторов в последнее время
стали использоваться Б. М. Тепловым и его сотрудниками в целях изучения признаков,
лежащих в основе физиологических свойств нервных процессов (В. Д. Небылицын,
1960 и др.).
5* 67

бперирующего фактами патологии высших психических функций с той
лишь особенностью, что он направлен на исследование структуры психических
процессов у одного испытуемого.
Все, что мы сказали до сих пор, нуждается в одном существенном
уточнении.
«Основной фактор», лежащий в основе различных нарушений, не
обязательно сводится к первичному дефекту «собственной функции» пострадавшего
мозгового участка и не ведет обязательно к полному выпадению
этой функции. В ряде случаев наблюдается не выпадение, а
ослабление «собственной функции» пораженного участка мозга, проявляющееся
в частных локальных нарушениях нейродинамики данной
функции. Наконец, в целом ряде случаев общей патологии мозга, этот
фактор не имеет вообще топического характера; он может сводиться
к хорошо изученным в павловской школе общим патологическим изменениям
нейродинамики (см. А. Г Иванов-Смоленский, 1949 и др.).
Во всех этих случаях нарушения, которые проявляются в слабости
нервных процессов, их недостаточной подвижности, в ослаблении внутреннего
торможения и патологически возросшем внешнем торможении
раз возникших процессов, могут одинаково выступать в разных анализаторах,
тем самым теряя свою очаговую избирательность. Наиболее
существенным является, однако, тот факт, что общее нарушение динамики
нервных процессов неизбежно сказывается в первую очередь на
наиболее сложных по своей организации формах корковой деятельности.
Поэтому можно думать, что в этих случаях преимущественно
страдает высший уровень организации психических процессов и возникает
то снижение форм психической деятельности, на которое обращали
внимание многие видные невропатологи, начиная с Байарже
(1865) и Джексона (1884) и кончая Хэдом (1926), Омбреданом (1951)
и др. Раскрытие физиологических механизмов этого снижения уровня
психофизиологических процессов будет несомненно одним из наиболее
важных этапов развития научной неврологической мысли.
Мы сформулировали общие положения, из которых будем исходить
при дальнейшем рассмотрении конкретного материала. Они кажутся
нам достаточно обоснованными и оправдавшими себя в длительной
практике топической диагностики локальных поражений мозга.
Нам осталось только указать на еще одну группу требований, соблюдение
которых необходимо при изучении нарушений высших корковых
функций в результате очаговых поражений мозга. Они являются
скорее задачей дальнейших исследований, чем результатом уже полученного
опыта. Речь идет о необходимости нейродинамической квалификации
изучаемых нарушений.
Известно, что нарушение функции, возникающее в результате патологического
изменения в состоянии определенного участка мозга (или
мозгового аппарата в целом), часто не приводит к выпадению функции,
а выражается либо в симптомах угнетения деятельности соответствующего
участка, либо в симптомах его раздражения.
Это патологическое состояние мозга (или его отдельных участков),
как мы указывали выше, проявляется в значительных изменениях динамики
высших нервных процессов, приводя к ослаблению силы нервных
процессов, нарушению наиболее сложных форм внутреннего торможения,
к неуравновешенности нервных процессов, к повышенной патологической
инертности, к нарушению синтетических форм деятельности
(нередко обозначаемых как «сужение объема» той или иной функции),
к ослаблению следовой деятельности и т. д. Такая нейродинамическая
характеристика патологически измененной корковой деятельности воз

можна лишь с введением современных методов изучения высшей нервной
деятельности, что в настоящее время является самой актуальной
задачей исследования патологии высших корковых функций.
Естественно, однако, что выполнение этой задачи требует труда
целого поколения исследователей. Вот почему в этой книге, которая
в большей степени является итогом уже проведенных работ, чем сообщением
о текущих исследованиях, нейродинамическое изучение патологических
изменений корковых процессов, возникающих при локальных
поражениях мозга, отражено еще недостаточно и формулируется как
задача дальнейшей работы.

Часть II
НАРУШЕНИЕ ВЫСШИХ КОРКОВЫХ ФУНКЦИЙ
ПРИ ЛОКАЛЬНЫХ ПОРАЖЕНИЯХ МОЗГА
1. НЕКОТОРЫЕ ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ВЫСШИХ
КОРКОВЫХ ФУНКЦИЙ ПРИ ЛОКАЛЬНЫХ ПОРАЖЕНИЯХ МОЗГА
а) Об основных формах нарушения высших корковых функций
при локальных поражениях мозга
Классическая неврология разделяла синдромы нарушения высших
корковых функций при локальных поражениях мозга на три основные
группы, описывая как самостоятельные явления агнозии, апраксии и
афазии. К ним присоединялись и более частные расстройства, выступающие
в форме алексии, аграфии, акалькулии, амузии и т. д.
Выделение основных синдромов агнозии, апраксии и афазии имеет
свои клинические основания.
Действительно, при исследовании нарушений высших корковых
функций при очаговых поражениях мозга часто на первый план выступают
либо познавательные, либо двигательные, либо речевые расстройства.
Однако в настоящее время подобный подход к патологии высших
корковых функций при локальных поражениях мозга встречает как
фактические, так и теоретические возражения. Выделение синдромов агнозии,
апраксии и афазии как четко очерченных самостоятельных
симптомокомплексов исходило из мысли о том, что эти страдания протекают
обособленно как от нарушений более элементарных функций,
так и друг от друга.
Классики неврологии, противопоставляя нарушения высших и более
элементарных функций, определяли агнозию как такое нарушение восприятия,
которое протекает на фоне сохранных ощущений, а апраксию —
как расстройство действия, возникающее при сохранности элементарных
двигательных функций. В учении об афазии как «речевой асимболии»,
сформулированном еще Финкельбургом (1870) и Куссмаулем (1885),
это противопоставление относилось и к речи, страдания которой рассматривались
как независимые от более элементарных дефектов.
В конечном итоге агнозия, апраксия и афазия понимались как расстройства
высшей «символической» деятельности, резко обособленные
от более элементарного типа страданий.
Вместе с этим в классическом подходе к агнозиям, апраксиям и
афазиям часто выступала и другая тенденция — представлять их как
страдания, независимые друг от друга.
Это положение имело свои теоретические основания в психологии
того времени, считавшей сложные двигательные, познавательные и речевые
процессы высшими «символическими» функциями, отличными от
сензомоторного уровня деятельности.

Однако со временем стали накапливаться факты, противоречившие
подобным представлениям.
Появились клинические указания на то, что в основе агнозий могут
лежать более элементарные сензорные, а в основе апраксий — более
элементарные двигательные дефекты. Как показали наблюдения, даже
при речевых расстройствах могут наблюдаться существенные наруше
ния сензорных и двигательных компонентов, участвующих в формировании
речевой деятельности. За последнее время эта тенденция сгладить
разрыв между относительно элементарными и сложными нарушениями
и подойти к физиологическому анализу механизмов, лежащих в основе
•сложных «символических» расстройств, выявилась особенно отчетливо.
В ряде исследований (Бай, 1950, 1957; Денни-Браун, 1951, 1958; ЗангБИЛЛ
и его сотрудники, 1951 и др.; Тейбер, 1955, 1959, 1960 и др.; Ажуриагерра
и Экаэн, 1960 и др.) были даны убедительные материалы, показывающие,
насколько серьезными могут быть изменения в относительно
элементарных сензорных и двигательных процессах при агностических,
апраксических и афазических расстройствах.
Одновременно в клинике все больше накапливались факты, противоречащие
представлению об агнозиях, апраксиях и афазиях как самостоятельных,
изолированных друг от друга нарушениях.
Наблюдения показывали, что хорошо известные в клинике нарушения
зрительной ориентации в пространстве (так называемая «пространственная
агнозия»), как правило, сопровождаются отчетливыми
нарушениями движений, которые, будучи лишены нужных пространственных
афферентаций, приобретают апрактический характер. Была
установлена тесная связь явлений астереогноза с нарушением тонких
v. четко организованных ощупывающих движений. Наконец, появились
указания на то, что оптико-гностические расстройства часто сопровождаются
выраженными нарушениями движений глаз, которые нередко
сказываются столь значительными, что бывает трудно сказать, лежит ли
в основе данного нарушения «гностический» или «праксический» дефект.
Все эти факты привели многих исследователей к отказу от четкого разграничения
агнозий и апраксий. Неврология начала пользоваться термином
«апрактагнозия», отражающим единство между сензорными и
моторными дефектами, которое с возрастающим богатством клинического
опыта стало приниматься скорее как правило, чем как исключение.
Рассмотрение агнозий, апраксий и афазий в их резком обособлении
как от более элементарных расстройств, так и друг от друга
встречает также и серьезные теоретические возражения.
Как мы уже говорили выше (см. I, 1, б и в), современная физиологическая
и психологическая теория, основоположниками которой являются
И. М. Сеченов, И. П. Павлов, представляет сензорные процессы
как результат работы анализаторов и отрицает отрыв высших познава
тельных процессов от их элементарных компонентов. С позиций павлов
ского рефлекторного анализа очевидна вся непродуктивность описания
нарушения высших корковых функций в таких субъективных понятиях,
как,
например, «нарушение узнавания при сохранности зрения», которые
могли быть хорошими описательными терминами во времена Мунка, но
которые фактически закрывают пути для их дальнейшего физиологиче
ского изучения. Поэтому передовая исследовательская мысль в на
стоящее время выдвигает как первоочередную задачу нейрофизиологии
изучение элементарных компонентов, входящих в состав более сложных
<|)орм аналитйко-синтетической деятельности с одновременным призна
нием всей качественной специфики последних.
С другой стороны, современная психология решительно отказа

лась от господствовавшего в свое время резкого обособления сензорных
процессов от двигательных и рассмотрения их как изолированных
функций.
Как мы уже указывали выше, согласно рефлекторной концепции
ощущения и восприятия трактуются как избирательное систематизированное
отражение действительности, в составе которого можно выделить
собственно чувствительные (афферентные) и двигательные (эфферентные)
компоненты. Еще И. М. Сеченов, включая в процессы зрительного
восприятия активные «ощупывающие» движения глаз, подчеркивал
тем самым рефлекторный, афферентно-эфферентный характер*
этого акта. Дальнейшие исследования распространили этот принцип и
на кожно-кинестетическое и даже на слуховое восприятие, показав, чтов
каждом из этих «сензорных» процессов участвуют свои двигательныекомпоненты.
Открытия нейроанатомов последних десятилетий, описавших
собственные моторные аппараты рецепторов и эфферентные
волокна, входящие в состав нервного аппарата каждого анализатора
(см. Г, 2, г), дали современным представлениям о строении сензорных
процессов прочную морфологическую основу. Поэтому второй важнейшей
задачей современной нейрофизиологии является изучение связи между
сложными чувствительными и двигательными расстройствами, с одной
стороны, и апраксиями и «гностическими» афферентными нарушениями,
с другой.
Столь же серьезные основания заставляют существенно пересмотреть
и классические представления об апраксиях и направить основное
внимание на изучение афферентных основ нарушения сложных произвольных
движений.
Психологическая наука давно отбросила положение, согласно которому
произвольные движения являются недетерминированными волевыми
актами, не имеющими афферентной основы. Существенную роль,
в этом сыграло влияние материалистической философии и те конкретные
данные, которые были получены физиологическими исследованиями.
И. П. Павлов, опираясь на данные Н. И. Красногорского (1911),.
Ю. М. Конорского и С. М. Миллера (1936), впервые включил в физиологические
основы произвольного движения процессы анализа и синтеза
кинестетических сигналов и выдвинул понятие «двигательного анализатора
». Тем самым он распространил те принципы, в свете которых
рассматривались все афферентные зоны коры головного мозга (кожнокинестетическая,
зрительная, слуховая), на двигательную кору и сделал
произвольные движения доступными для объективного физиологического
изучения. Работы Н. А. Бернштейна (1926, 1935, 1947 и др.),
посвященные исследованию двигательных актов, уточнили их афферентную
основу и установили роль обратной афферентации в их управлении..
Однако до настоящего времени остается актуальным изучение афферентной
основы нарушения высших форм движения и действия.
Таким образом, современные научные представления о рефлекторном
строении сензорных и двигательных процессов подчеркивают их взаимозависимость
и дают все основания для того, чтобы рассматривать агностические
и апраксические расстройства в теснейшей связи друг
с другом.
Аналогичные изменения должны быть внесены и в анализ речевых
процессов и их нарушений, возникающих при очаговых поражениях мозга.
В последнее время в литературе делались попытки рассматривать
сензорную афазию как нарушение акустического гнозиса (сближая ее
с картинами «акустических агнозий»), а моторную афазию как специальную
форму апраксических расстройств. За последнее время эти

тенденции искать более элементарные двигательные расстройства при
моторно-речевых дефектах были углублены работами Бая (1950, 1957),
предпринявшего попытки выделить в моторно-афазических нарушениях
паретические, дистонические и диспраксические компоненты.
Однако несмотря на то что в данном разделе неврологии сделаны
существенные шаги в направлении исследования сензорных и моторных
компонентов речи, сложные расстройства речи до сих пор часто трактуются
как совершенно самостоятельная сфера нарушений некой
«символической» деятельности или же нарушение специфических «речевых
образов» и их передачи. Клинические описания афазических симптомов
выступают у многих авторов без должного анализа, и классификации
этих нарушений либо исходят из гипотетических схем, давших
основания для выделения картин «проводниковой» или «транскортикальной
» афазии (чаще всего не подтверждавшихся клинико-психологическим
исследованием), либо же опираются на чисто лингвистические
описания «номинативной», «синтаксической», «семантической» афазий,
которые не отражают подлинного богатства клинических синдромов
и оторваны от исследования лежащих в их основе физиологических механизмов.
Такое рассмотрение патологии речевых процессов оказалось малопродуктивным
и привело учение об афазиях к существенным трудностям,
преодолеть которые оно оказалось не в состоянии. Поэтому создается
острая необходимость иного подхода к афазиям, направленного
на сближение их изучения с анализом агностических и апраксических
расстройств, с одной стороны, и выделением более элементарных изменений
мозговой деятельности, приводящих к этим сложным нарушениям,
с другой.
Речь представляет собой сложнейшую совокупность нервных процессов,
осуществляемых при совместной деятельности различных участков
головного мозга. Сами по себе речевые процессы, понимаемые
в узком смысле этого слова, являются сложнейшей системой сензомоторных
координации, имеющих свою, специфическую организацию. Восприятие
речи основывается на анализе и синтезе элементов звукового
потока, который осуществляется совместной работой слухового и кинестетического
анализатора. Процесс произношения слов является сложнейшей
системой координированных артикуляторных движений, сформированных
в прежнем опыте и имеющих в качестве своей афферентной
основы работу того же кинестетического и слухового анализаторов.
Не менее сложный характер имеют и процессы письма, опирающиеся,
как мы уже видели, на совместную работу слухового, зрительного
и двигательного анализаторов.
Естественно поэтому, что полноценный анализ этих нарушений может
быть обеспечен только, если при изучении патологии речевого акта
будут учтены и эти частные виды сензорных и двигательных расстройств.
Все, что мы сказали выше, заставляет нас отказаться от изолированного
рассмотрения агнозий, апраксий и афазий и от господствовавшего
в течение долгого периода положения, что этими формами
исчерпывается вся патология высших корковых функций при локальных
поражениях головного мозга. К этому кроме уже приведенных выше
аргументов нас толкает и тот факт, что формы нарушения высших корковых
процессов при очаговых поражениях оказываются несравненно
богаче и что укладывать все многообразие наблюдаемых фактов в эти
основные (и часто недостаточно четкие) понятия — значило бы обеднять
все многообразие изучаемых явлений. На последующих страницах

этой книги мы еще неоднократно будем возвращаться к этому положению.
Мы посвятили эту книгу нарушению высших корковых функций
при локальных поражениях мозга и анализу тех механизмов, которые
лежат в их основе.
Это означает, что основная задача, возникающая перед нами, со
стоит прежде всего в анализе того, что именно вносит в построение каждой
функциональной системы тот или иной анализатор и какие именно
нарушения высших корковых функций возникают при поражении его
корковых отделов.
Исходя из этой задачи, мы и будем строить дальнейшее изложение.
Мы будем выделять в качестве исходного объекта относительно ограниченные
поражения тех или иных зон коры головного мозга, являющиеся
корковыми отделами того или иного анализатора. Мы будем прослеживать,
какие изменения в относительно элементарных формах аналитикосинтетической
деятельности являются непосредственными результатами
этих поражений и какие нарушения высших корковых функций возникают
на их основе. Затем мы будем переходить к описанию тех сложных
речевых расстройств, которые возникают при этих очаговых поражениях
мозга и являются их вторичным (системным) результатом.
Вместе с тем наш анализ будет направлен на выделение тех факторов,
которые лежат в основе всего комплекса нарушений, возникающих
при локальных поражениях головного мозга. Это означает, что,
делая исходным для нашего изучения принцип анализа топически-ограниченных
поражений мозга, мы будем стараться, где это возможно,
искать психофизиологические механизмы нарушений высших корковых
функций.
* * *
Анализ нарушения высших корковых функций с выделением их элементарных
компонентов и рассмотрение связи афферентных и эфферентных
сторон корковой деятельности еще не исчерпывают тех принципов,
которые должны быть положены в основу исследования избранной
нами проблемы. Изучая психофизиологическую основу описываемых
нарушений, мы считаем необходимым постоянно учитывать специфически
человеческие формы организации высших корковых процессов,
в формировании и нарушении которых важнейшую роль играет речевой
фактор.
Выше (см. I, 1, в) мы уже говорили о том, что высшие психические
функции человека представляют собой функциональные системы, социальные
по своему происхождению и опосредствованные по своей структуре.
Это прежде всего означает, что ни одна сложная форма психической
деятельности человека не протекает без прямого или косвенного
участия речи и что связи второй сигнальной системы играют решающую
роль в их построении.
Это положение заставляет нас несколько изменить обычные представления
о речи как одной из частных форм психической деятельности
и наряду с речевыми процессами в узком смысле этого слова различать
и общую речевую организацию психических процессов.
Речевая организация психических процессов проявляется в сложнейшем
комплексе их функциональных особенностей и опирается на тот
новый принцип нервной деятельности, который вносится в нервную деятельность
с появлением второй сигнальной системы. Благодаря речи
осуществляется функция отвлечения и обобщения непосредственных

сигналов действительности и возникает возможность отражения тех
связей и отношений предметов и явлений, которые выходят далеко за
пределы непосредственного чувственного восприятия. Благодаря речи
fianie восприятие приобретает избирательный, системный характер. Наконец,
благодаря речи обеспечивается то свойство высшей нервной деятельности
человека, которое позволило И. П. Павлову охарактеризовать
вторую сигнальную систему как «высший регулятор человеческого поведения
» (Пол'.н. собр. тр., т. III, 577). Речевая деятельность, понятая
з этом широком смысле слова, далеко выходит за пределы тех процессов,
которые можно наблюдать, изучая речевое общение людей друг с другом.
Естественно поэтому, что речевая организация психических процессов
доджна расцениваться как деятельность всего мозга в целом, опирающаяся
на совместную работу целого комплекса анализаторов. Мы
находимся еще в самом начале исследований, посвященных раскрытию
мозговых механизмов, лежащих в основе этой специфически человеческой
формы организации корковых процессов. В настоящее время мы
можем только предполагать, что то чрезвычайное усложнение в строении
коры головного мозга человека с развитием «зон перекрытия» корковых
концов отдельных анализаторов и интенсивным развитием верхних
слоев коры, о котором мы говорили выше, генетически связано с внесением
этого «нового принципа нервной деятельности».
Речевая организация высших корковых функций, исключительная
по своей сложности, чрезвычайно легко нарушается при любых как очаговых,
так и общих поражениях мозга. Проявления этих нарушений неизбежно
будут встречаться нам при исследовании явлений, выходящих
далеко за пределы афазий. Поэтому, изучая симптомы нарушения сензорных
или двигательных, гностических или праксических процессов при
очаговых поражениях мозга, мы должны внимательно анализировать,
как в этих случаях меняется соотношение двух сигнальных систем и какие
стороны речевой организации психических процессов при этом
страдают.
Таким образом, с одной стороны, мы считаем необходимым изучать
нарушения высших корковых функций в теснейшей связи с нарушениями
более элементарных сензомоторных дефектов, с другой стороны, нам
представляется не менее важным исследовать те изменения, которые,
возникают при этом в их речевой организации. Лишь учет обоих требований
может обеспечить достаточно полноценный анализ нарушений
высших корковых функций при очаговых поражениях мозга.
Изучение нарушения речевой организации психических процессов
при очаговых поражениях мозга только начинается, и если патофизиологическое
исследование общих органических или функциональных нарушений
мозговой деятельности обладает уже значительным опытом и
опирается на большое число исследований, то значительно меньшее число
работ непосредственно посвящено интересующей нас проблеме.
Исследование того, как нарушается речевая организация психических
процессов при очаговых поражениях мозга, как неодинаково страдают
разные ее стороны при различной локализации поражения, находится
лишь на самых начальных этапах; поэтому тот анализ, который
читатель встретит в последующих главах, должен быть расценен лишь
как первые шаги в этой новой и еще недостаточно изведанной области.
б) О проблеме доминантного полушария
Еще со времени классических исследований Брока (1861) и Вернике
(1874) установлено, что оба полушария головного мозга при всей их
морфологической симметричности не являются функционально равно

ценными, что левое полушарие у правшей преимущественно связано с
речевыми функциями и является в этом отношении доминантным, в то
вромя как правое полушарие не несет столь важных (в первую очередь
речевых) функций и может быть обозначено как субдоминантное.
Вот почему подавляющее большинство работ было посвящено изучению
тех нарушений высших корковых функций, которые возникали
при поражении левого (доминантного) полушария, в то время как симп
Рис. 23. Речевые зоны коры (по Дежерину):
Л—зона Верш-гке; В — зона- Б>роюа; Рс — зона' зрительных образов
слова
томатика поражений правого (субдоминантного) полушария оставалась
недостаточно изученной и становится предметом исследования лишь
в самое последнее время.
Рядом работ показано, что поражение определенных участков лобно-
височно-теменных отделов левого полушария вызывает у правшей нарушения
речи, в то время как поражения аналогичных участков правого
полушария не приводят к подобным симптомам.
Этот факт привел ряд авторов к выделению «речевых зон» мозговой
коры (рис. 23). В дальнейшем на основании динамического исследования
значительного числа больных с ранениями различных отделов мозга
было показано, что если в инициальном периоде ранения речевые
расстройства наблюдаются при поражении широких областей левого
полушария, то стойкие речевые дефекты остаются лишь в случаях поражения
значительно более ограниченных участков мозга, которые в целом
совпадают с указанной выше «речевой зоной» (А. Р. Лурия, 1947
и др.) (рис. 24).
Однако доминантность одного из полушарий в отношении речевых
функций оказалась вовсе не столь абсолютной, как это можно было
предполагать, и степень этой доминантности, как показали исследования,
значительно варьирует от субъекта к субъекту и от функции
к функции.
Еще Джексон (1869) высказывал предположение, что речь осуществляется
совместной работой обоих полушарий, причем левое, доминантное,
полушарие связано с наиболее сложно построенными форма

ми произвольной речи, в то время как правое полушарие осуществляет
более элементарные функции автоматизированной речи. К мысли о совместном
участии обоих полушарий в осуществлении сложных (в том
числе и речевых) психических функций возвращались многие авторы;
в последнее время в советской психологии это положение было разработано
Б. Г Ананьевым (1960). Мы также полагаем, что мозговым суб
Рис. 24. Распределение речевых нарушений при различной локализации ранений
мозга в начальных и резидуальных периодах травматической болезни
(по А. Р. Лурия).
Рисунок показывает процент случаев, в которых огнестрельное ранение соответствующей
зоны левого полушария сопровождается речевыми расстройствами
разной тяжести (таблица дана на основании исследования около 800
случаев огнестрельных ранений черепа)
стратом высших психических функций, в том числе и речи, является совместная
деятельность обоих полушарий, неравноценных, однако, по
своему значению. Безусловно, характер участия обоих полушарий в организациях
высших психических, в том числе и речевых функций, должен
стать предметом дальнейших исследований.
Если точное определение той роли, которую играет правое субдоми
нантное полушарие в осуществлении высших корковых функций, остается
неясным, то клинические наблюдения значительного числа авторов
(Честер, 1936; А. Р. Лурия, 1947; Гудгласс и Квадфазель, 1947; Хэмфри
и Зангвилл, 1952; Эттлингер, Джексон и Зангвилл, 1955; Субирако, 1958;
Ажуриагерра и Экаэн, 1960; Зангвилл, 1960 и др.) убедительно показывают,
что у левшей поражения субдоминантного у них левого полушария
также приводят к определенным нарушениям речи и связанных
с ней познавательных процессов. Соответственно при поражении доминантного
полушария речь (и связанные с ней функции) у различных
субъектов нарушается неодинаково и может претерпевать обратное
развитие с различной легкостью, сравнительно хорошо восстанавливаясь
у одних и оказываясь почти необратимой у других. Эти факты нельзя
*77

объяснить только степенью поражения (величиной очага, наличием осложняющих
факторов и т. д.). По-видимому, степень доминантности
одного из полушарий даже в отношении таких «латерализованных» процессов,
как речь, очень варьирует от случая к случаю, и именно это обстоятельство
вносит значительное разнообразие в очаговую патологию
высших корковых функций. Вероятно, именно этим обстоятельством
можно объяснить тот факт, что одинаковые по расположению очаги в
разных случаях могут давать неодинаково выраженную симптоматику.
Большое значение имеют и те наблюдения, которые показывают, что
очаг, разрушающий так называемые «речевые зоны» левого полушария,
может we приводить к сколько-нибудь выраженным симптомам (как это
наблюдается, например, если он возник в раннем детстве или если патологическое
состояние этих областей коры мозга нарастало очень медленно).
К этому следует прибавить и тот факт, что абсолютная доминантность
одного полушария в отношений всех психических функций,
по-видимому, существует гораздо реже, чем это предполагают, и что
многие люди проявляют лишь частичную и неодинаковую доминантность
полушария в отношении разных функций, благодаря чему человек
может быть, например, «правшой» в отношении руки, но с ведущей
функцией левого глаза и т. п. \
Различная степень доминантности полушарий варьирует, однако,
как было уже сказано, не только от субъекта к субъекту, но и от функции
к функции. Если речевые процессы, как правило, обнаруживают
значительную степень латерализации и у большинства людей зависят от
ведущего (доминантного) полушария, то существует ряд функций, в которых
эта степень латерализации выражена значительно меньше.
Ниже мы еще будем иметь случаи показать, что процессы зрительного
восприятия, по-видимому, в значительно меньшей степени связаны
с одним ведущим полушарием и что наиболее выраженные и стойкие
агностические расстройства возникают при двусторонних поражениях
соответствующих отделов коры (см. II, 3, в). Близкие к этому данные
наблюдаются при нарушении избирательной организации произвольного
действия вследствие поражения лобных отделов мозга (см. II, 5, в—ж).
Все эти данные заставляют думать о различной степени латерализации
различных психических функций.
Легко видеть, что относительное значение ведущего полушария в
осуществлении разных функций является важным фактом, который наряду
с различной степенью доминантности одного из полушарий у разных
лиц сильно осложняет исследование патологии высших корковых
функций при очаговых поражениях мозга.
Не исключено также, что в отношении некоторых психических
процессов можно говорить скорее о доминантности правого полушария;
по некоторым данным, такими являются, по-видимому, музические
процессы, осознание собственного дефекта и др. Различное участие обоих
полушарий в осуществлении сложных видов психической деятельности
не ограничивается, однако, тем, что мы говорили до сих пор. Исследования,
проведенные за последние десятилетия (Б. Г Ананьев,
1959, 1960 и др.) показывают, что, как правило, многие функции осуществляются
при участии обоих полушарий, но в связи с тем, что одна из
рук играет ведущую, а другая подсобную роль, характер участия левого
и правого полушарий в этих функциях оказывается глубоко различным.
С наибольшей отчетливостью этот факт был показан Тейбером
О методах установления общей и частичной доминантности полушария будетсказано
ниже (см. Ill, 1).

и его сотрудниками (Семмес, Вейнштейн, Гент и Тейбер, I960). Изучая
особенности нарушения тактильной чувствительности при огнестрельных
ранениях правого и левого полушарий, эти авторы могли наблюдать,
что даже в отношении таких далеких от речи функций, как чувствительность,
характер функциональной организации обоих полушарий
оказывается различным. Если в левом (ведущем) полушарии сензорные
функции представлены очень дифференцированно, то в правом (субдоминантном)
полушарии они представлены более диффузно. Поэтому
поражение только одних сензомоторных участков левого полушария
приводит к нарушению чувствительности в противоположной руке, в то
время как расположенные вне этих зон ранения не ведут к появлению
сензорных расстройств. Наоборот, ранения правого полушария могут
вызвать дефекты чувствительности, даже если они не располагаются
в пределах сензомоторной зоны; нередко эти ранения вызывают нарушения
и в одноименной руке.
Положение о том, что оба полушария при идентичности морфологической
структуры имеют различную степень функциональной дифференцированное
™ и что это сказывается не только на речевых, но и на
сензорных (а возможно, и двигательных) функциях, лишь в последние
годы стало отчетливо высказываться в литературе. Возможно, что исследования
в этом направлении дадут существенные результаты.
Легко видеть, что недостаточность наших знаний в отношении степени
доминантности полушарий у разных лиц и в отношении разных
функций создает значительные затруднения при клиническом исследовании
больных с локальными поражениями головного мозга.
Поэтому некоторые важные вопросы могут сейчас решаться лишь
в первом приближении.
К ним относится, в частности, вопрос о тех нарушениях высших корковых
функций, которые возникают при поражениях правого (субдоминантного)
полушария, и тем более вопрос об участии правого (субдоминантного)
полушария в компенсации дефектов, вызванных поражениями
левого (доминантного) полушария.
В данной книге мы сознательно оставляем все эти проблемы вне
нашего рассмотрения, сохраняя уверенность, что при накоплении нужных
знаний их решение будет возможно.
в) Проблема общемозговых компонентов при локальных
поражениях мозга
Остановимся на последнем моменте, существенно осложняющем
топический анализ нарушения высших корковых функций. Речь идет
о влиянии общемозговых факторов на нарушения данных функций, с которыми
приходится сталкиваться при различных очаговых поражениях
мозга. Эти общемозговые факторы отчетливо выступают уже в случаях
огнестрельных ранений мозга и особенно в начальном периоде травматической
болезни, когда, как это показал Л. И. Смирнов (1947), перифокальные
явления, изменения сосудистого кровообращения, нарушения
ликвородинамики и явления противоудара могут выступать особенно
отчетливо. Лишь некоторые поражения, например некоторые вдавленные
переломы черепа, а также резидуальные состояния после огнестрельных
ранений черепа (касательных и сквозных) могут протекать
относительно локально.
Особенно выраженные формы общемозговые факторы принимают
при сосудистых нарушениях и опухолях мозга. Известно, например, что
сосудистые нарушения, приводящие к кровоизлиянию или тромбозу,

протекают обычно на фоне измененного кровообращения, которое (чаще
у больных пожилого возраста) вызывает недостаточное питание мозга
и артериосклеротические изменения психических процессов, неоднократно
описанные в литературе. Однако само кровоизлияние, или тромбоз,
приводит к дополнительным явлениям, выходящим далеко за пределы
местных, очаговых нарушений. Кровоизлияние из относительно
большой артерии (или тромбоз ее) захватывает обычно большую площадь
мозга, васкуляризация которой связана с этой артерией. К этому
присоединяются явления местных рефлекторных нарушений сосудистой
деятельности. Все это приводит к распространению возникающих изменений
далеко за те пределы, в которых непосредственно располагается
основной патологический, очаг.
Не менее отчетливо выступают общемозговые факторы и при опухолях
мозга.
Как правило, каждая, особенно большая по размерам, опухоль сопровождается
гипертензионно-дислокационными явлениями, что и приводит
к изменению ликворообращения в виде нарушения оттока ликвора
и внутренней или внешней гидроцефалии. Опухоль мозга существенно
влияет и- на сосудистое кровообращение, вызывая механические и рефлекторные
изменения сосудов и приводя к нарушению нормального питания
мозговой ткани, расположенной вне пределов патологического
очага. Если присоединить к этому, что в случаях быстро растущих и интенсивно
распадающихся внутримозговых опухолей к местному фактору
прибавляется еще и общемозговой токсический фактор, то становится
очевидной вся та сложность, которая связана с топическим анализом
влияния мозговой опухоли. Естественно, что это соотношение локального
и общемозгового факторов оказывается различным при экстрацеребральных
опухолях (арахноид-эндотелиомах), при относительно мед*
ленно растущих и локально ограниченных опухолях (например, астро
цитомах и олигодендроглиомах) и при злокачественных быстро расту*
щих опухолях (медуллобластомах, мультиформных спонгиобластомах
и т. д.), рост которых не только разрушает нервные элементы, но и сопровождается
выраженным токсическим эффектом (Л. И. Смирнов,
1951).
Соотношение общемозговых и локальных компонентов в случая*
опухолей мозга может существенно меняться у одного и того же больного
по мере роста опухоли, приводя в известный момент к нарушению
механизмов компенсации. Оно резко изменяется и в послеоперационный
период, характеризующийся, как известно, явлениями отека и набухания.
Специальные психологические исследования (Б. Г Спирин, 1951)
показали, насколько динамичны эти явления отека и набухания в раз
личные дни, следующие за операцией, и насколько коррелируют с ними
нарушения высших корковых функций.
Наконец, соотношение локальных и общемозговых компонентов не
остается одинаковым в различные дни и даже в различные часы одного
и того же дня. Каждый клиницист знает, что повышение внутричерепного
давления, которое зависит от целого ряда различных факторов, может
приводить к тому, что в известные периоды (или дни) общее состояние
больного ухудшается и симптомы гипертензии нарастают. В такие
периоды больной становится доступным для исследования только после
введения снижающих давление препаратов. Клиницисты знают также,
насколько велика у этих больных истощаемость всех функций, насколько
колеблются результаты их исследования.
Наличие общемозговых компонентов, имеющихся едва ли не при
всех очаговых поражениях мозга, значительно осложняет оценку ло

кальной симптоматики (М. Ю. Раппопорт, 1936—1941, 1948, 1957), однако
оно не делает ее невозможной.
Указанные выше общемозговые факторы приводят к патологическому
изменению динамики нервных процессов, к нарушению соотношения
процессов возбуждения и торможения, к изменению подвижности
нервных процессов и появлению признаков их патологической инертности.
Все эти нарушения приводят к изменению психической деятельности
и преимущественно сложных форм психических процессов.
В этих случаях, однако, нейродинамические нарушения выступают не
в одной, а во многих системах, что собственно и дает основание отличать
их от локальных нейродинамических дефектов. Лишь в наиболее
тяжелых случаях общемозговые явления настолько маскируют очаговые
симптомы, что локальная диагностика становится невозможной.
Особое место в оценке нарушений высших психических функций занимает
то влияние, которое оказывают на протекание корковых процессов
патологические изменения глубинных отделов мозга и прежде всего
стволовые поражения и поражения диэнцефальной области. Данные
поражения, кроме перечисленных выше явлений, вызывают специальные
нарушения функций активирующей ретикулярной формации, в результате
чего резко изменяется тонус коры, а иногда и общее состояние сознания
больного. Эти факторы также могут привести к значительным
нарушениям корковой деятельности и затруднить диагностику очага
поражения.
Наконец, во многих случаях такие факторы, как перифокальные
воспалительные процессы и гипертензионно-дислокационные явления,
могут приводить к тому, что круг нарушений, вызванных первичным очагом,
значительно расширяется, и исследователь встречается уже не
с очаговой, а с регионарной симптоматикой. Данная симптоматика
включает ряд дополнительных нарушений, вызванных патологическим
процессом в соседних с очагом поражения областях мозга (М. Ю. Рапопорт,
1936—1941 и др.).
Существенное место в общей клинической картине занимают также
и те влияния, которые оказывает первичный очаг поражения на отдален
ные участки мозга. К таким влияниям «на отдалении» могут быть отне
сены, например, вторичные симптомы нарушения функций лобных долей
мозга (или «псевдолобные» симптомы), которые возникают при пораже
ниях, расположенных, в частности, в районе заднечерепной ямки или за
тылочных областях, что создает существенные затруднения в топиче
ской диагностике (Ю. В. Коновалов, 1954, 1957, 1960).
Следует, однако, отметить, что в ряде случаев общемозговые факто
ры не только не затушевывают, а, напротив, еще более обостряют симп
томы локальных поражений, так что последние начинают отчетливо
выявляться только при повышении внутричерепного давления.
Все эти моменты существенно осложняют изучение особенностей
нарушения высших корковых функций при локальных поражениях моз
га. Однако было бы ошибкой думать, что они делают такое исследова
ние невозможным или исключают анализ той роли, которую играет ло
кальное поражение в нарушении высших психических процессов.
Как показывает практика, несмотря на все эти осложнения, психо
логическое исследование высших корковых функций нашло свое место
в топической диагностике мозговых поражений и является одним из ме
тодов, которые применяются для этих целей в неврологической и нейро
хирургической клинике.
В дальнейшем изложении мы намеренно будем отвлекаться от этих
осложняющих факторов и, в известной мере обобщенно излагая мате
6 А. Р. Лурия
81

риал наблюдений, остановимся прежде всего на тех данных, которые
указывают на зависимость симптомов от локальных поражений коры
мозга. Мы сознательно идем на некоторый схематизм нашего изложения,
видя свою задачу в том, чтобы описать изменения высших психических
процессов, возникающие при тех или иных локальных очаговых
поражениях мозга.
2. НАРУШЕНИЕ ВЫСШИХ КОРКОВЫХ ФУНКЦИЙ ПРИ ПОРАЖЕНИИ
ВИСОЧНЫХ ОТДЕЛОВ МОЗГА
Височная область коры головного мозга является образованием
сложным как по своей структуре, так и по своей функциональной орга
низации. Она включает в свой состав отделы, являющиеся корковой
ядерной зоной слухового анализатора (поля 41, 42, 22 Бродмана), вне
ядерные отделы слуховой коры (поле 21), а также образования нижних
и базальных отделов (поле 20), не имеющие отношения к функциям слу
хового анализа и синтеза. Наряду с этим в состав височной области вхо
дят те образования ее медиальной поверхности, которые относятся
к древней и переходной коре и являются частью лимбической системы,
имеющей отношение к аппаратам, тесно связанным с регуляцией аффек
тивных процессов и представляющим собой особые структуры коры
больших полушарий. Наконец, в состав височной области входят части,
расположенные на границах ее с теменными и затылочными отделами
коры (задние отделы 22 поля и 37 поле), а также те совершенно особые
участки, которые представляют образования полюса височной доли.
Имея в виду то, что эта книга посвящена только рассмотрению выс
ших психических функций и их нарушений при очаговых поражениях
мозга, мы не будем анализировать симптомы, возникающие при пора
жении в(сех этих разделов височной области (М. Ю. Рапопорт, 1948 и
др.), и ограничимся в первую очередь описанием тех нарушений, кото
рые возникают при поражении слухбвых отделов височной коры.
Естественно, что прежде всего мы займемся симптоматикой, возни
кающей при поражениях этих отделов височной области левого полуша
рия. Это даст возможность подойти к проблемам нарушения акустиче
ской стороны речи и сразу же введет нас в наиболее сложные и сущест
венные вопросы дефектов речевой деятельности, играющих решающую
роль в нарушении высших корковых функций.
а) Исторический экскурс. Проблема
История изучения нарушений, возникающих при поражении височ
ной области больших полушарий, ограничивается в основном анализом
тех дефектов, которые сопровождают поражения левой височной области;
картина симптомов поражения правой (субдоминантной) височной
области остается сравнительно мало изученной и почти не войдет в наш
анализ. Мы остановимся кратко на истории клинического изучения синдромов
поражения левой височной области, которые представляют большой
принципиальный интерес.
Первое подробное описание нарушений, возникающих при поражении коры левой
височной области, как уже указывалось выше, было дано Вернике (1874) десятилетие
спустя после открытия Брока. Вернике указал, что поражение задней трети первой
височной извилины левого полушария приводит к нарушению понимания речи, и боль
пой начинает воспринимать речь'как нечленораздельные шумы. Одновременно нарушается
и экспрессивная речь больного: он оказывается не в состоянии повторять обращенные
к нему слова, называть предметы, а также писать под диктовку. В речи

больного появляются парафазии, иногда его речь превращается в «словесный салат».
Однако в этих случаях рецептивные (или, как их часто называют, «импрессивные»)
нарушения речи остаются ведущими, что и дало Вернике основание обозначить весь
этот синдром как синдром сензорной афазии.
Если картина сензорных нарушений речи, описанная Вернике, без больших изменений
остается принятой в клинике до нашего времени, то объяснение этого явления
с самого начала столкнулось со значительными трудностями и вызвало две противоположные
интерпретации.
Сам Вернике, противопоставляя свое описание существовавшим до него попыткам
подходить к явлениям афазии как к интеллектуальным или «символическим» расстройствам
(Финкельбург, 1870), высказал мысль, что сензорная афазия является слуховым
расстройством, и если при афазии Брока страдают «моторные образы» слов, то здесь
нарушаются «сензорные образы» слов, которые он обозначил не совсем обычным термином
«Wortbegriff».
«Пытаясь расшифровать механизмы этих нарушений, он высказал в дальнейшем
предположение, что в задней трети первой височной извилины оканчиваются слуховые
волокна, соответствующие тому участку тоншкалы (b\—g2), в пределах которых протекает
звуковая речь и которые Бецольд назвал «речевой частью тоншкалы». Сензорная
афазия стала, таким образом, интерпретироваться как частичная глухота или,
точнее, глухота на.речевую часть тоншкалы.
Положение Вернике о частном, слуховом характере сензорной афазии встретило,
однако, как фактическую, так и теоретическую критику.
Как показал Флексиг (1900), предположение о том, что в задней трети первой
височной извилины кончаются /слуховые волокна «речевого диапазона» оказалось неправильным.
Дальнейшие исследо-вания показали, что все волокна- слухового пути кончаются
в поперечной извилине Гешля, а не в коре конвекситатных отделов височной
области; уже одно это отводило интерпретацию Вернике.
С другой стороны, рядом исследований (Франкфуртер и Тиле, 1912; Бонвичини,
1929; Катц, 1930 и др.) было показано, что слуховое восприятие речевой части тоншкалы
остается у 'больных с сензорной афазией сохранным и что никаких постоянных
дефектов в тональном слухе у них вообще не отмечается. Иными словами, нарушения
речи, возникавшие при сензорной афазии, сказались так сложны и многообразны,
что это заставляло сомневаться в том, что они исчерпываются только страданием
элементарного слуха.
Вот почему довольно скоро после публикаций Вернике стали высказываться обратные
положения, интерпретировавшие сензорную афазию не как частное, слуховое,
а как общее «символическое» или интеллектуальное расстройство. Эти положения,
внутренне родственные идеям Финкельбурга в Германии и Джексона в Англии, были
с наибольшей отчетливостью сформулированы известным французским неврологом
Пьером Мари (1906), высказавшим мысль, что сензорный афазик слышит, но не понимает
обращенную к нему речь и что сензорная афазия является не расстройством
слуха, как такового, а нарушением мышления (или расстройством «интеллектуальной
переработки»). Легко видеть, что эта попытка искать источник сензорной афазии в
интеллектуальных дефектах отрывала речь от ее чувственных компонентов и смыкалась
с теми открыто идеалистическими позициями, которые рассматривают интеллект
как явление, независимое от его чувственной основы.
Положение П. Мари об интеллектуальном характере сензорно-афазических дефек
тов удовлетворило, однако, исследователей так же мало, как и положение Вернике
о выпадении речевой части тоншкалы. Исследователи все больше убеждались в том,
что нарушение понимания речи при сензорной афазии — прежде всего нарушение слы
шания речи и что эти больные не случайно описывают свое состояние как превраще
ние речевых звуков в нечленораздельные шумы, подобные шуму листвы или шорохам,
В литературе стали все больше высказываться предположения, что в основе сензор
ной афазии лежит нарушение «квалифицированного слуха» (Геншен, 1920—1922; Шус
тер и Татерка, 1926 и др.), что у сензорного афазика можно отметить своеобразное
«игнорирование звуков» («Nicht-Beachtung der Sprache», А.. Пик, 1931).
Одновременно с этим появились и попытки иной интерпретации функций конвект
ситатных отделов височной коры и, в частности, ее верхних отделов. Относя к первич-
ным (проекционным) слуховым зонам только область поперечных извилин Гешля (по-,
-ле 41 и, может быть, 42), авторы стали высказывать мысль, что кору верхней височ-
ной извилины (поле 22) следует понимать как «психосензорную» зону (Кэмпб;еллх
1905), т. е. как зону, обеспечивающую осуществление «квалифицированного слуха»..
Однако как научная интерпретация этого «квалифицированного слуха», так и по
нимание функций вторичных слуховых полей оставались долгое время неясными.
Нужен был дальнейший прогресс науки, чтобы сущность «квалифицированного»
слуха» и функции осуществляющих его кортикальных аппаратов приобрели должную
ясность. Отправные положения для этого были разработаны благодаря развитию ней
рофизиологии слухового анализатора, с одной стороны, и учения о строении- звуковой,
речи (фонологии), с другой.
6*


б) Слуховой анализатор и данные о строении слуховой коры
Основная причина, которая привела классические работы по сен
зорной афазии к описанным только что затруднениям, заключалась в
том, что исследователи, занимавшиеся этой проблемой, еще не имели
адекватной научной теории сензорных процессов вообще и слуховых
процессов в частности.
Согласно господствующей в то время рецепторной теории ощуще
ний всякое афферентное возбуждение (в том числе и возбуждение, иду
щее по слуховому нерву) пассивно воспринимается корой и лишь затем
подвергается «психической» переработке, превращаясь из ощущения
в представление и с помощью этого представления оформляясь в слож
ное восприятие. Исходя из этой концепции, авторы строго различали
элементарные сензорные зоны (которые лишь принимают приходящие
с периферии возбуждения) и психические или психосензорные зоны (ко
торые перерабатывают их по психологическим законам). Руковод
ствуясь данной теорией, авторы пытались понимать явления сензорной
афазии как слуховые расстройства и искали их причины либо в сни
жении остроты слуха или выпадении определенных участков тоншкалы,
либо же в разрушении тех областей коры, которые рассматривались как
«депо» слуховых «образов» или «представлений». Всякая другая интер
претация приводила к тому, что анализ дефектов слуха подменялся об
щим указанием на наличие у больного «психических» или «интеллекту
альных» расстройств.
Коренное изменение в понимание сензорных (и, в частности, слу
ховых) процессов было внесено с переходом к рефлекторной теории
ощущений и к учению об анализаторах, основа которого была заложена
И. П. Павловым.
Согласно этой теории (основы которой были сформулированы
еще И. М. Сеченовым и разработаны рядом советских исследователей
Г. В. Гершуни (1945, 1949), А. Н. Леонтьевым (1959), Е. Н. Соколовым
(1958) и др.), ощущение всегда представляет собой активный рефлекторный
процесс, связанный с отбором существенных (сигнальных) компонентов
раздражений и торможением несущественных, побочных компонентов.
Оно всегда включает эффекторные механизмы, приводящие
к настройке периферического рецепторного прибора и обеспечивающие
избирательные реакции на сигнальные компоненты раздражения. Оно
предполагает непрерывный процесс повышения возбудимости по отношению
к одним компонентам раздражителя и понижения возбудимости
по отношению к другим его компонентам (Гранит, 1956; Е. Н. Соколов,
1958). Иначе говоря, оно включает процесс анализа и синтеза доходящих
до субъекта сигналов уже на первых этапах их поступления. В этих положениях,
в корне отвергающих прежний дуализм, признававший пассивность
первых «физиологических» и активность последующих «психологических
» этапов восприятия, и состоит основное отличие павловского
понимания органов чувств как анализаторов. Согласно этому пониманию,
сензорные отделы коры головного мозга с самого начала осуществляют
анализ и синтез комплексных, а не элементарных сигналов. Единицами
всякого сензорного процесса (в том числе слухового) являются
не только акты рецепции отдельных сигналов, измеримые в показателях
порогов ощущений, но и акты сложного анализа и синтеза сигналов,
измеримые в единицах их сопоставления и различения \ Сензорные
Близкая позиция разрабатывается современной вероятностной теорией восприятия,
согласно которой каждое восприятие является результатом селективного процесса
выбора из ряда возможных альтернатив (Брунер, 1957; Е. Н. Соколов, 1960 и др.).
S4

отделы коры и являются аппаратами такого анализа, и показатели их
поражения следует искать не столько в снижении остроты ощущений,
сколько в нарушении их аналитико-синтетической функции. Поэтому при
поражении сензорных отделов коры пороги ощущений могут при известных
условиях оставаться сохранными (а иногда, как это имеет место
при патологическом повышении возбудимости коры, даже и понижаться),
в то время как нарушение более высоких форм аналитико-синтетической
деятельности анализатора и связанная с ним избирательность в рецепторных
процессах будут выступать на первый план. Поэтому именно они
могут служить адекватными показателями тех патологических изменений,
которые проявляются в соответствующих отделах коры головного
мозга.
Вот почему, исследуя результаты экстирпации слуховой коры у жи
вотных, И. П. Павлов и его сотрудники (Б. П. Бабкин, 1910; А. Н. Кудрин,
1910; И. И. Крыжановский, 1909; М. И. Эльяссон, 1908 и др.) могли
констатировать не столько нарушение ранее выработанных рефлексов
на одиночные звуковые раздражители, сколько нарушение относительно
сложных дифференцировок одиночных и комплексных сигналов и невозможность
образования новых условных рефлексов на сложные звуковые
раздражители.
Близкие к этому данные были получены в последнее время рядом
американских исследователей (Батлер, Диамонд и Нефф, 1957; Гольдберг,
Диамонд и Нефф, 1957), которые нашли, что разрушение слуховых
отделов коры у кошек резко нарушает возможности дифференцировки
звуковых комплексов, хотя и оставляет сохранной возможность различать
простые изменения звуков по высоте.
Эти факты показывают, что авторы, пытавшиеся найти основу сензорной
афазии в выпадении участков тоншкалы, делали ошибку, ибо
они обращались не к тем индикаторам, которые действительно могли бы
отразить патологическое состояние слуховой коры. Не столько показатели
остроты слуха, сколько более сложные формы дифференцированного
слухового анализа отражают патологию слуховой коры.
С развитием научных знаний изменились не только наши представления
о характере слуховых ощущений. Существенно обогатились и
морфологические сведения о строении слуховых отделов коры головного
мозга, которые вместе с учением о рефлекторной природе слухового
анализа и синтеза дают теперь более прочную основу для понимания
симптомов, возникающих при поражении этой области.
Исследования тонкого строения коры головного мозга и проводящих
путей показали, что основной первичной (проекционной) слуховой зоной
коры (или центральной частью коркового ядра слухового анализатора)
действительно являются поперечные извилины или извилины Гешля
(поле 41 и отчасти 42), причем слуховые волокна от каждого уха
представлены в поперечных извилинах обоих полушарий. Эти центральные,
или проекционные, поля «корковых ядер» слухового анализатора
отличаются типичным для рецепторных зон конио-кортикальным
строением и выраженным преобладанием 4-го афферентного слоя кле
ток. Как показали исследования Пфейфера (1936) и Бремера и Доу
(1939), эти поля имеют типичное для первичных полей соматотопическое
строение, причем в их медиальных отделах проецируются волокна, несущие
импульсы от высоких, а в их латеральных отделах — волокна, несущие
импульсы от низких участков тоншкалы.
Иными морфологическими особенностями характеризуются те участки
верхней височной извилины, которые могут быть отнесены к числу
вторичных полей коркового конца слухового анализатора. По своему

строению они существенно отличаются от первичных полей тем, что в
них преобладают второй и третий (ассоциативные) слои клеток.
Поступающие сюда волокна исходят из ядер зрительного бугра,
которые лишь опосредствованно связаны с периферией и относятся
к числу «внутренней части» вертикальных связей, передающих уже переработанные
и обобщенные импульсы. Никаких указаний на сомато
топический характер проекций
этой области не имеется. Более
поздние исследования Бремера
(1952) и других показали,
что, раздражая периферический
слуховой рецептор,
можно получить вызванные потенциалы
и с этих вторичных
областей, но для этого требуются
более интенсивные раздражения,
и эффект не обнаруживает
тех соматотопических
признаков, которые имеют
место при отведении потенциалов
с участков первичной
слуховой зоны.
Наиболее существенными
оказались, однако, некоторые
анатомические и нейроногоафические
находки, полученные
при ближайшем изучении вторичных
отделов слуховой области
у животных и человека.
Исследования показали, что, в
отличие от первичных, слуховых
зон, вторичные слуховые
зоны обладают гораздо более
широкими системными связя
Рис. 25. Связи височной и нижнелобной
ми и работают в комплексе с
области (по С. М. Блинкову). Синоптиче
другими близлежащими обла
ская карта мест связей отдельных пучков
волокон, входящих в состав дугообразного
стями коры.
пучка. Одинаковыми цифрами на поверх
Прослеживая анатомичесности
соответствующих участков мозга
кие связи височной области,
обозначены связи с корой каждого из про
С. М. Блинков (1955) показал,
слеженных пучков волокон: а — связи между
височной и нижней лобной извилиной; что височная область имеет
6 — связи между височной долей и перед
мощные ассоциативные связи
ней центральной извилиной
с нижними отделами премо
торной области (зона Брока) и
что эти связи заканчиваются как раз в задней трети первой височной
извилины (рис. 25).
Близкие к этому данные были получены с помощью нейронографических
исследований. Было установлено, что в то время как непосредственные
раздражения первичных участков слуховой коры не вызывают
далеко распространяющихся потенциалов, раздражение вторичных зон
(22 и 21 поля) вызывают потенциалы, которые можно проследить в нижних
отделах премоторной и лобной коры (44, 46, 10 поле). По-видимому,
таким образом и создаются условия для совместной работы слухового
и двигательного анализаторов и прежде всего тех разделов последнего,
которые имеют отношение к иннервации голосовых органов. Все

эти факты дают дополнительные существенные материалы, подтверждающие,
что вторичные отделы слуховой коры позволяют осуществлять не
только сложную аналитико-синтетическую работу, будучи важным «комбинационным
центром» слухового анализатора, но выполняют эту работу
в тесном взаимодействии с теми участками нижних отделов лобной
области, которые следует рассматривать как корковый конец двигательного
анализатора, имеющий у человека специальные речевые функции
Таким образом, вторичные отделы слуховой коры, которые всегда
трактовались как слуховые «психосензорные» зоны, получают свою
физиологическую интерпретацию как вторичные поля «ядерной зоны»
слухового анализатора, которые обеспечивают анализ и синтез звуковых
сигналов, осуществляя этот процесс на основе совместной работы ряда
корковых зон, участвующих в речевой деятельности.
Такая интерпретация этих зон позволяет ближе подойти к той роли,
которую они играют в осуществлении «квалифицированного» речевого
слуха.
в) О звуках языка и речевом слухе
Если современное учение о строении и функции сензорных зон коры
позволяет наметить правильные пути анализа их патологических состояний,
то успехи современого языкознания дают возможность подойти
к лучшему пониманию того, какие именно образования нарушаются при
их поражениях.
Что представляют собой речевые звуки и к чему именно сводится то
нарушение «квалифицированного» речевого слуха, которое возникает
при поражении височных отделов
коры головного мозга?
Звуки языка не могут рассматриваться
как простые или сложные
комплексы тонов или шумов, для
различения которых нужен лишь
достаточно острый слух. Как показывает
современное языкознание,
членораздельные звуки речи коренным
образом отличаются от других
неречевых звуков.
Две черты характеризуют звуки
человеческой речи: по своему происхождению
и строению они всегда
формируются в известной объективной
системе языка и, следовательно,
являются специальными
обобщенными звуками: по своей фи
зиологической характеристике они
всегда являются комплексными звуками, осуществляемыми при участии
фонационно-артикуляционного аппарата, и без участия последнего
не могут быть ни произведены, ни отчетливо восприняты.
Известно, что физически звуки речи представляют собой серию тонов
(гласных) или шумов (согласных); эти тоны или шумы могут непрерывно
переходить друг в друга (как это, например, показано для гласных
звуков в известном треугольнике Гелльвага), так что физически часто
трудно установить границу между звуками у—о—а—е—и или между
шумами «п» и «б», «с» и «з» и т. д. Однако для того чтобы звуки речи
выступали как носители четких значений, они как раз должны обладать
дискретностью и четко отличаться друг от друга; если бы «у» плав

но переходило в «о», а «о» в «а» и «а» в «е», слова «мул», «мол», «мал»,
«мел»; не отличались бы друг от друга по смыслу. Такая же четкая
разница должна сохраняться между звонким «б» и глухим «п» (отли
чающим слово бочка от почка), звонким «д» и глухим «т» (дочка—точ
ка и т. д.).
Благодаря дискретности речевых звуков в каждом языке опреде
ленные звуковые признаки выступают как сигнальные, смыслоразличи
тельные. в то время как другие звуковые признаки остаются несущест
венными, не меняющими смысла слова. Первые обозначаются совре
менной лингвистикой как фонематические, а отличающиеся этими при
знаками смыслоразличительные звуки — как «фонемы»; вторые носят
название «вариант». Как было установлено современной лингвистикой
(точнее, тем ее разделом, который получил название фонологии и разработка
которого связана с именами Н. Трубецкого (1939), Р Якобсона
и М. Галле (1956) и др.), каждый язык располагает своей твердой
фонематической системой. Определенные звуковые признаки выделяются
как смыслоразличительные (фонематические); весь звуковой строй
языка определяется системой противопоставлений (оппозиций), в которых
различие в одном только фонематическом признаке изменяет смысл
произносимого слова. Так, в русском языке фонематическими признаками
являются уже приведенные выше звонкость или глухость (дом—
том, балка—палка), мягкость или твердость (пыл—пыль, был—быль);
к ним же относятся ударность или безударность (замок—замок) Наоборот,
такие признаки, как длина звука, имеющая фонематическое
значение в немецком языке (ср. Satt—Saat, Stadt—Staat и др.)» фрикативность,
играющая фонематическую роль в английском языке (vine—
wine), или открытость гласных, различающая смысл слов во французском
языке (1е—les—laid), в русском языке не имеют смыслоразличительного
значения. Основной чертой речевого процесса является, таким
образом, факт, что как при произношении, так и при восприятии звуков
речи из звукового потока выделяются сигнальные, фонематические при
знаки, и дифференциация звуков речи происходит на основе выделения,
усиления этих сигнальных признаков и отвлечения от несущественных,
случайных признаков, не имеющих фонематического значения.
Процесс формирования восприятия речевых звуков и речевого слуха
осуществляется при ближайшем участии артикуляторного аппарата,
и только в процессе активного артикуляторного опыта приобретает свой
законченный характер. На такое формирование речевого слуха, осуществляемое
при участии артикуляций, уходят первые годы речевого
развития ребенка. Этот процесс слухо-артикуляторного анализа носит
сначала развернутый характер и, как показывают электромиографические
исследования (А. Н. Соколов, 1959; Л. А. Новикова, 1955 и др.)>
лишь постепенно свертывается, так что к дошкольному и тем более
школьному возрасту речевой слух начинает осуществляться уже без видимого
участия артикуляций. Однако стоит предъявить ребенку сложное
в звуковом отношении слово или тем более предложить написать
его, как участие артикуляторного аппарата, прощупывающего и уточняющего
звуковой состав слова, снова проявляется в развернутом виде.
Артикуляция звуков речи, как и процесс их слухового восприятия,
совершается, следовательно, по законам анализа и синтеза или, что то
же, по законам дифференцирования с выделением существенных (фонематических)
и торможением несущественных признаков, с той только
разницей, что самые сигнальные признаки, лежащие в основе речевых
звуков, определяются системой языка и имеют сложный, социальный
по своему происхождению и обобщенный характер.

Поэтому ясно, что для слухового восприятия речи нужен не только
тонкий, но и систематизированный слух, и когда эта работа по выделе
нию существенных, фонематических признаков выпадает, речевой слух
нарушается. Именно в силу этих причин резкие границы между слы
шанием и пониманием речи падают. Человек, не владеющий чужим
языком, не только не понимает, но и не слышит его, не выделяет из зву
кового потока членораздельных элементов этого языка, не системати
зирует звуков речи соответственно его законам. Поэтому незнакомый
язык воспринимается человеком как поток нечленораздельных шумов,
недоступных не только для понимания, но и для четкого слухового
анализа.
Все, что мы сказали о строении звуков языка и о речевом слухе,
имеет решающее значение для понимания сущности той работы, которую
должны проводить вторичные отделы слуховой коры, тесно связанные,
как уже было показано выше, с корковыми аппаратами кинестетиче
ского (артикуляторного) анализа.
Работа этих отделов слуховой коры левого полушария заключает
ся в анализе и синтезе звукового потока на основе выделения фонема
тических признаков объективной системы языка. Эта работа должна со
вершаться при ближайшем участии артикуляторных актов, которые иг
рают роль такого же эфферентного звена для восприятия звуков речи,
как голосовые связки, участвующие в акте пропевания, для музыкаль
ного слуха. Она состоит в выделении значащих, фонематических при
знаков речевых звуков и торможения несущественных, нефонематиче
ских признаков и в сравнении воспринимаемых звуковых комплексов на
этой фонематической основе. Она преломляет вновь поступающие звуки
через систему тех динамических стереотипов, которые сформировались
в процессе овладения языком, и тем самым осуществляет свою работу
на основе объективных, исторически сложившихся систем связей. Такая
перешифровка звуковых сигналов соответственно исторически сложившимся
кодам звуковой речи и организация звукового опыта в новые системы
и являются основной формой работы речевых отделов слуховой
коры.
Естественно поэтому, что поражение этих отделов коры неизбежно
должно привести не к простому снижению остроты слуха, а к распаду
всей сложной структуры аналитико-синтетической деятельности, лежащей
в основе процесса систематизации речевого опыта.
Исходя из данных позиций, мы обратимся к анализу поражений
слуховой коры левого полушария, вызывающих явления слуховой агнозии
и сензорной афазии.
г) Нарушение высших корковых функций при поражении
«коркового ядра» слухового анализатора. Акустическая агнозия
и сензорная афазия
То, что мы сказали о работе слухового анализатора, строении вторичных
отделов слуховой коры и об особенностях речевого слуха, позволяет
нам приступить к описанию основного дефекта, возникающего
при поражении верхних отделов левой височной области и к анализу
того синдрома сензорной афазии, который является типичным следствием
этих поражений. Наша задача будет заключаться в том, чтобы найти
основной дефект, возникающий как следствие поражения вторичньих отделов
слуховой коры, и вывести отсюда системно зависящий от него
комплекс нарушений. После сказанного естественно, что этот основной
дефект мы будем искать в нарушении сложных форм слухового анализа

и синтеза и прежде всего в нарушении того фонематического слуха, о
котором мы только что говорили. Как мы увидим ниже, это нарушение
лежит в основе всего синдрома сензорной афазии.
Как мы уже указывали выше, исследование больных с поражением
задней трети первой височной извилины левого полушария с синдромом
1
•сензорной афазии показывает, что, как правило, у них нет сколько-нибудь
постоянных нарушений слуха в сфере отдельных неречевых звуков:
условные реакции на отдельные тоны могут быть образованы у них
2
достаточно быстро и остаются достаточно прочными.
Стоит, однако, перейти у этих больных к исследованию относительно
тонких звуковых дифференцировок, как обнаруживаются значительные
дефекты, и особенно в тех случаях, когда эти звуки входят
в целые комплексы. Так, Л. О. Корст и В. Л. Фанталова (1959) показали,
что больные с поражением височных долей мозга начинают испытывать
затруднения в отождествлении одних и тех же звуков, расценивая
их как разные, и поэтому затрудняются в выработке прочных дифференцировок.
Затруднения в выработке звуковых дифференцировок особенно
отчетливо выступают при предъявлении комплексов, состоящих
из одних и тех же компонентов, но в разной последовательности
(Н. Н. Трауготт, 1947 и С. И. Кайданова, 1954, изучавшие детей с сенсорной
алалией, а также С. В. Бабенкова, 1954; Л. Г Кабелянская,
i957; Е. В. Шмидт и Н. А. Суховская, 1954). Интересно, что, как показывают
данные исследований, эти затруднения ограничиваются в основном
слуховой сферой: в зрительных дифференцировках (в том числе
дифференцировках сложных комплексов цветов) у этих больных сколько-
нибудь отчетливые дефекты не проявляются. Рис. 26 приводит соответствующую
иллюстрацию этого положения; одновременно он показывает,
что такое нарушение имеет место у больных с поражением верхних
отделов левой височной области, но не выступает столь отчетливо
у больных с поражением нижних отделов и синдромом так называемой
«транскортикальной» афазии и, следовательно, имеет явно фокальный
характер.
Близкие данные были получены в наблюдениях А. Р. Лурия и
Ф. М. Семерницкой (1945) над усвоением больными этой группы ритмических
структур. Как правило, эти больные начинают испытывать
значительные затруднения при повторении ритмических постукиваний,
/
предъявляемых или относительно быстро (типа "" " или """" или
" w KJ w " w ^ w w " КУ w w " и т. д.). В этих случаях больные отмечают,
что они не успевают «схватить на слух» соответствующую структуру
и поэтому не могут ее повторить. Больной с поражением височной
•области легко может воспроизвести ритмическую структуру, если она
дана ему в медленном темпе и доступна пересчету, однако он часто оказывается
не в состоянии сделать это, если та же ритмическая структура
предъявляется ему в быстром темпе.
В связи с нарушением слухового анализа и синтеза такие больные
могут воспринимать (и воспроизводить) единичные ритмические группы,
но часто оказываются не в состоянии многократно (в виде серии) повторить
этот же ритмический узор. Больные жалуются, что им предъ
Говоря об этом синдроме, мы всюду имеем в виду правшей, так как у левшей
аналогичный синдром возникает при поражении соответствующих отделов правого по
лушария.
Вопрос об изменениях динамики слуховой функции при поражениях слуховой
коры, выраженный в изменениях слуховой адаптации, стойкости ориентировочных
рефлексов на звуковые раздражители и т. д., остается еще не раскрытым и нуждается
в специальных исследованиях.
~90

является «слишком много ударов», чтобы они могли выделить их структуру.
Все эти трудности указывают на существенный дефект слухового
анализа, выступающий при поражении верхних отделов левой височной
области
Однако значительно более грубые расстройства слухового анализа
и синтеза проявляются у этих больных, когда мы переходим к исследованию
речевого слуха.
Рис. 26. Нарушение слуховых дифференцировок у больных с поражениями
левой височной области (по Л. Г Кабеллнокой).
Буквы обозначают фамилии больных, цифры — число сочетаний, после которых
образовалась прочная дифференцировка
В наиболее грубых случаях поражения левой височной области
больные не могут четко различить и повторить даже одиночные звуки
речи (воспроизводя «у» как «о» или «о» как «у» или «а» и повторяя
«т» как «к», «с» как «ш», «ж» или «з»). Лишь опора на зрительное
восприятие орального образа позволяет им правильно повторять нужные
звуки.
Нарушения анализа сложных ритмических структур могут возникать и при поражении
симметричных отделов правой височной области, не входя в этих случаях в
синдром сензорной афазии.

В менее выраженных случаях нарушения в дифференцировании
звуков речи возникают, как только больным предъявляются два близких
звука, отличающихся только одним признаком (так называемые
«оппозиционные» или «коррелирующие» фонемы). Эти больные, легко
повторяющие пары грубо различающихся звуков (например, «р» и «м»,
«д» и «с»), оказывались не в состоянии правильно воспроизвести такие
пары звуков, как «д—т» и «т—д», «б—п» и «п—б» или «з—с» и «с—з»,
Рис. 27. Нарушение фонематического слуха
при локальных поражениях левого полушария
мозга (по А. Р Лурия).
Схема, составленная на основе изучения
около 800 случаев огнестрельных ранений
мозга, показывает, в каком проценте случаев
ранения соответствующих зон мозга
возникало нарушение фонематического
слуха
повторяя их как «д—д» или
«т—т» и т. п. Иногда больные
указывают, что между этими
звуками есть какая-то разница,
которую они, однако, не могут
квалифицировать.
Аналогичные результаты можно
получить, если больным
предлагать записать эти звуки
или проводить опыт с выработкой
двигательных дифференцировок
на близкие звуки (например,
если им предлагать в ответ
на произнесение звука «б» поднимать
руку, а при предъявлений
звука «п» воздерживаться от движения).
В этих случаях у больных
данной группы обнаруживается
отчетливое нарушение
звуковых дифференцировок, и
иногда достаточно изменить произношение
звуков (например,произнося
«б» с низким, а «п» с высоким
обертоном), чтобы фонематический
признак (звонкость)
потерял свое сигнальное значение.
Поражение вторичных отделов
слуховой коры левого полушария
приводит, следовательно,
к нарушению фонематического
«кода», на основе которого протекает
процесс анализа и синтеза
речевых звуков.
На рис. 27 мы приводим гра
фическую сводку данных, полученных нами на большом (свыше 800 слу
чаев) числе исследованных больных с огнестрельными ранениями моз
га. Этот рисунок показывает, что симптом нарушения дифференциро
рованного фонематического слуха (обнаруживаемый в опытах с повто
рением близких, «коррелирующих» фонем) выступает только при
ранениях, ограниченных пределами указанной части височной облает
(А. Р Лурия, 1947).
Итак, нарушение «квалифицированного» слуха, которое сейчас мо
жет интерпретироваться как нарушение аналитико-синтетической дея
тельности слуховой коры в виде нарушения дифференцированной системы
речевых звуков, может расцениваться как основной симптом поражения
верхневисочной области левого полушария, а возникающая при
этом акустическая агнозия — как основной источник нарушений речи.

Весь комплекс дефектов, которые составляют синдром височной акусти
ческой афазий, возникает в результате нарушений фонематического
слуха.
Эти нарушения можно разделить на две тесно связанные стороны,
а именно: нарушения звуковой стороны речи, с одной стороны, и нарушение
смысловой стороны речи, с другой.
О нарушениях звуковой стороны речи в случаях височной афазии
мы уже говорили, описывая трудности дифференциации близких фонем.
Симптомы нарушения звуковой стороны речи при сензорной афазии
проявляются, однако, не только в трудностях различения воспринимаемых
звуков речи, но и в трудностях их произношения, а также в трудностях
анализа звукового состава слов и письма.
Не проявляя никаких первичных нарушений артикуляций и легко
воспроизводя любые оральные позы по их зрительному образцу или на
•основе их кинестетического анализа, больной с височной афазией испытывает
значительные затруднения при попытках произнести услышанное
слово. Слово «колос» звучит для него, например, как «голос» или
«холос», или «гброс». Сохраняя, как правило, общий мелодический рисунок
этого слова, больной оказывается не в состоянии повторить его,
извращая звуковой состав. Эти извращения звукового состава слова,
которые обычно называются «литеральными парафазиями», являются
типичным следствием нарушения фонематического слуха, характерного
для височной афазии. Следует отметить еще и тот малоизученный факт,
что у больных с нарушением корковых отделов слухового анализатора
возникают также нарушения моторной стороны речи.
Эти нарушения речи при височной афазии не исчерпываются описанными
формами «литеральных парафазии». Наряду с ними у таких
больных дефектные слова часто замещаются другими звуковыми комплексами,
хорошо упроченными в прошлом опыте и относящимися к той
же смысловой сфере. Поэтому наряду с извращенным произнесением
нужного слова у больных данной группы легко возникает замена нужного
слова близким по звучанию, а иногда и близким по смыслу («вербальные
парафазии»). Именно в силу этого слово «колос» может заменяться
словом «колхоз», и нередко больной, догадавшийся о значении
слова, но не находящий его, замещает искомое слово его смысловым эквивалентом:
«ну это... муку делают!..» или «ну вот... в поле!».
Нарушение активной (повторной или самостоятельной) речи при
первичной сохранности кинестетической основы артикуляций типично
для акустико-агностических расстройств описываемого типа. В наиболее
легких случаях височной афазии оно может проявляться лишь в затруднениях
нахождения нужных слов и отдельных ошибках их произношения;
в более грубых случаях оно приводит к тому, что активная речь
больного становится неразборчивой и превращает в тот «словесный салат
», на который указывали все исследователи сензорной афазии.
Нарушения звуковой стороны речи, характерные для височной афазии,
проявляются, однако, далеко не всегда. В тех привычных словах,
произнесение которых не требует специального звукового анализа и которые
давно стали упроченными речедвигательными стереотипами, этих
нарушений может не быть. Такие больные легко произносят привычные
слова типа «ну вот...», «как бы сказать...», но не могут отчетливо произнести
менее упроченные слова.
С особенной отчетливостью распад звуковой структуры слов выступает
во всех видах развернутого направленного анализа звукового
строения слов в том его виде, который лежит в основе письма. Известно,
что хорошо автоматизированная речь взрослого человека перестает

в некоторых случаях опираться на слуховой анализ слов и начинает произноситься
на основе хорошо упроченных кинестетических энграмм.
Однако для письма требуется полная сохранность четкого фонематического
слуха. Цри нарушении фонематического слуха задача сказать, из
скольких звуков (букв) состоит заданное слово, какой звук (буква)
стоит на втором, третьем и т. д. месте, какой звук (буква) стоит перед
или после данного, вызывает у больных грубейшие затруднения. Такие
же трудности возникнут и в задаче на синтез предъявленной серии звуков,
когда из перечисленных порознь звуков (например, мост) больной'
должен составить целое слово. Выделение изолированных звуков из
звукового комплекса, отграничение их от близких фонем, сохранение их.
последовательности, как правило, затрудняет больного с поражением
верхневисочной области, и лишь относительно небольшое число больных
оказывается в состоянии решить эту задачу.
Как было сказано выше, нарушение анализа и синтеза звукового состава
слова неизбежно приводит к распаду процесса письма, что и является
одним из наиболее выраженных и частых проявлений поражения
левой височной, области.
Как правило, больные с поражением этой области коры могут правильно
списывать текст, писать привычные слова, опирающиеся на прочные
кинестетические энграммы, наконец, записывать те символы (типа
СССР, РСФСР и т. д.), которые превратились в прочные оптические
идеограммы .Однако они не могут написать диктуемое слово или самостоятельно
задуманный текст. В наиболее грубых случаях всякое самостоятельное
письмо или письмо под диктовку оказывается невозможныеv
и больной записывает случайный, неадекватный набор букв. В более
легких случаях больной делает ошибки в таких словах, которые требуют
специального звукового анализа. Поэтому ошибки типа замены
оппозиционных фонем (например, «вобор» или «запор» вместо «забор»,
«окулес» вместо «огурец» и т. п.), невозможность вычленить отдельные
фонемы из стечения согласных, а также перестановки (антиципации,
постпозиции и персеверации) звуков оказываются теми признаками, по
которым легко можно отличить больного с нарушением звукового анализа
и синтеза.
На рис. 28 мы даем пример нарушения письма у таких больных.
Близкий к описанному характер носит и нарушение чтения у этих:
больных. Они легко узнают привычные идеограммы, о которых мы только
что упоминали, хорошо упроченные в прежнем опыте слова (свою фамилию,
город, где они живут и т. д.); при наличии в прошлом большого^
опыта в чтении они могут даже просматривать газеты и понимать общий
смысл прочитанного, но оказываются не в состоянии прочесть отдельные
буквы, слоги или менее знакомые слова.
Расхождение между сохранностью узнавания знакомых слов и глубоким,
нарушением подлинного чтения является одним из наиболее характерных
особенностей чтения данных больных.
Нарушение звуковой стороны речи при височной (акустической)
афазии тесно связано с нарушением ее смысловой структуры. Фонема,,
первичное выделение которой нарушается в этих случаях, является
единством звука и значения, а фонематический слух — смыслоразличительным
слухом. Поэтому совершенно естественно, что при нарушении
звукового (фонематического) строя речи неизбежно нарушается и организованная
на его основе система значения слов.
Это нарушение смысловой стороны речи отчетливо выступает в известном
симптоме нарушения понимания значения СЛОЕ, ОТ которого»
весь синдром получил название сензорной афазии.

Больной, для которого «колос» звучит как что-то среднее между
«голос», «гороз», «холост» и т. п. для которого из этого слова относительно
сохранным остается лишь его ритмический узор, естественно,
теряет и его значение или, если выразиться точнее, его предметную отнесенность.
Слово «колос» становится лишенным смысла набором звуков
или же за ним сохраняется лишь смутное и недифференцированное
значение чего-то относящегося к полю, к сельскому хозяйству (колос—
колхоз), к продуктам питания и т. п. От значения слова ча;стЬ
остаются лишь диффузные
смысловые связи, возникающие
из отдельных фрагментов звукового
комплекса. Иногда бывает
трудно предполагать, какие
смысловые связи могут
возникнуть у больного, для которого
слово вместе со своим
звуковым составом потеряло и
свою четкую предметную отнесенность
(Э. С. Бейн, 1957).
Если в грубых случаях
сензорной афазии этот распад
смысловой структуры слов оказывается
почти полным, то
при более легких формах нарушение
смысловой стороны
речи может быть выявлено
лишь в специальных сенсибилизированных
пробах. Одной
из таких проб, как мы еще покажем
ниже (III. 7, в), является
проба на удержание смысла
нескольких предъявляемых
на слух слов. Если больному
со слабовыраженной формой
сензорной афазии, сохранившему
значение слов «глаз»,
«нос», «ухо», предложить показывать
повторно называемые
части лица, то очень скоро
можно увидеть, как значение
этих слов начинает «отчуждаться», предметная отнесенность их теряется
и больной, беспомощно повторяя: «нос... нош... нож... нос...», начинает
показывать не на те части лица, которые только что были названы.
Существенно, что подобное нарушение непосредственного значения
слова выступает особенно отчетливо в случаях, когда слово, обознача
ющее предмет, предъявляется больному при отсутствии соответствую
щего предмета. Оно может значительно сглаживаться, если предъяв
ляемое слово сопровождается показом названного предмета. В послед
нем случае уменьшение выбора альтернатив позволяет больному укре
пить значение слова, это и является одним из приемов восстановитель
ного обучения больных с сензорной афазией (В. М. Коган, 1961).
Нарушение смысловой стороны речи при височной (акустической)
афазии, тесно связанное своими корнями с распадом фонехматического
строя речи, обнаруживает известную неравномерность, которая всегда
95.
Рис. 28. Нарушение письма при височной
(акустической) афазии (по А. Р. Лурия)

отмечалась исследователями и природа которой еще требует своего де
тального изучения.
Исследователи всегда указывали на тот факт, что в отличие от
тех форм афазии, к которым мы обратимся ниже (II, 4, д), слова, обо
значающие предметы, их качества (имена существительные и частично
прилагательные) страдают значительно больше, чем слова, обозначаю
щие действия или отношения. Это проявляется в типичной для сензор
ного афазика речи с почти полным отсутствием слов, обозначающих
предметы и состоящей главным образом из вспомогательных слов
(связок, предлогов, наречий и междометий), связанных между собой
в выразительные речения, которые сохраняют интонационно-мелоди
ческое единство. Благодаря этой особенности речь сензорного афазика,
почти лишенная «предметных» слов, может оставаться до известной
степени понятной для окружающих.
Неравномерность распада смысловой стороны речи сензорного афа
зика проявляется, далее, и в нарушении самих «предметных» слов, что
затрудняет как их активное употребление, так и их понимание. Общее,
широкое значение слов, т. е. система связей и отношений, стоящих за
словом, несмотря на его диффузность, оказывается гораздо более
сохранным, чем конкретная предметная отнесенность слов. Именно
в силу этого больной с сензорной афазией часто воспринимает лишь
общую смысловую сферу предлагаемого ему слова, оказываясь не в со
стоянии ни дифференцировать ее, ни тем более понять конкретное зна
чение данного слова.
Это явление отчетливо выступает у таких больных в многочислен
ных «парагнозиях» (неточном и неправильном понимании смысла слова)
и «вербальных парафазиях» (замена в употреблении нужных слов дру
гими, относящимися к близкой смысловой сфере) 'Э. С. Бейн, 1947,
1957).
В настоящее время это явление трудно объяснить, однако есть все
основания предполагать, что дефект избирательной системы фонем не
изменно сопровождается нарушением селективности всего смыслового
строя речи. Именно этот характер нарушений смысловой стороны речи
при сензорной афазии дал основание Р. Якобсону (1956) сформулиро
вать положение, согласно которому существуют формы афазий, когда
система «кодов» языка оказывается значительно более разрушенной,
чем система «контекстов», в результате чего пути компенсации дефекта,
используемые больными, в значительной степени исчерпываются этими
контекстными связями. При всей вероятности такого деления, его пси
хофизиологические основы должны быть еще тщательно изучены.
В тесной связи с только что описанным нарушением смысловой
стороны речи при височной (акустической) афазии находятся и те особенности
речевой памяти, которые составляют необходимую часть этого
синдрома.
Было бы неправильно рассматривать словесную память как сохранение
изолированных энграмм слов, а процесс припоминания — как
простую экфорию этих изолированных следов. На самом деле запоминание
является всегда в большей или меньшей степени усвоением избирательных
систем словесных связей, а воспроизведение — процессом
анализа этих систем с выделением требуемых связей и одновременным
торможением побочных.
Можно ли думать, что процесс запоминания и воспроизведения слов
останется сохранным в тех случаях, когда самая структура фонематического
и смыслового строя речи будет нарушена?
Наблюдения над случаями височной (акустической) афазии пока

зывают, что поражение систем верхневисочной области приводит к отчетливым
нарушениям запоминания и воспроизведения слов. Иначе
говоря, нарушение сензорной речи всегда сопровождается явлениями
речевой амнезии.
Явление, о котором мы говорим, выступает уже в опытах с повторением
слов. Как мы еще подробнее покажем ниже, иногда достаточно
предъявить больному с относительно легкой формой височной афазии
одно или два слова или сделать паузу в 3—5 секунд, чтобы он затруднился
повторить предъявленное слово, заменяя его парафазиями. Еще
более отчетливо трудности запоминания и воспроизведения слов наблюдаются,
когда больному предлагается повторить серию слов или целую
фразу.
Отчетливые нарушения словесной памяти, связанные с диффузностью
фонематического и смыслового строения слова, выступают также
и в опытах с называнием предметов.
Пытаясь найти нужное название предмета, такой больной часто произносит
слова, извращая их звуковой состав или заменяя нужное
слово другими словами, близкими по смыслу. Попытки физиологического
анализа этих явлений были в свое время предприняты И. Д. Сапиром
(1929, 1934), П. Я. Гальпериным и Р. А. Голубевой (1933) и др.
Характерным для больных этой группы является также тот факт,
что предлагаемая им подсказка в виде первого звука или первого слога
искомого слова не помогает воспроизвести слово.
Мы описали синдром нарушения высших корковых функций при
поражениях слуховых отделов височной коры левого полушария.
В его основе, как указывалось выше, лежит нарушение тех форм
работы корковых отделов слухового анализатора, которые осуществляют
анализ и синтез речевых звуков при определяющем влиянии фонематического
строя языка. В результате возникает распад фонематического
строя речи, а вместе с ним и нарушение ее смысловой стороны
в виде отчуждения смысла слов и нарушения их предметной отнесенности.
Нарушение фонематического строя речи приводит и к отчетливому
нарушению словесной памяти, проявляющемуся как при повторении
слов или назывании предметов, так и при развернутой самостоятельной
речи больного; как было уже указано, попытка оживить следы
нужных слов с помощью подсказки не помогает в этих случаях.
Характерной особенностью сензорной (акустической) афазии является
и тот факт, что все функции, не связанные с дефектом звукового
анализа и синтеза, остаются, как правило, сохранными. Больной с поражением
височных систем продолжает правильно выполнять задачи,
требующие зрительного анализа изображений, хорошо ориентируется
в пространственном расположении линий, успешно осуществляет опе
рации пространственного праксиса. Нередко все эти функции оказываются
настолько сохранными, что больной может даже прибегать
к ним, чтобы компенсировать свой основной дефект. Поэтому опора на
кинестетический и зрительно-пространственный анализ и синтез может
быть использована при восстановительном обучении больных этой
группы\
1
Приемы восстановительного обучения больных этой группы, основанные на использовании
сохранных систем, освещены нами в других работах (А. Р. Лурия, 1947,
1943).
7 А. Р. Лурия 97

В контексте нашего изложения следует отметить еще один факт, который хорошо
известен в клинике, но который не имеет пака своего' психологического и физиологического
объяснения.
Нарушение фонематического слуха вследствие поражения левой височной области
не связано обязательно с нарушением мелодического (музыкального) слуха и чаще
всего протекает при сохранности последнего. Наоборот, как думают некоторые авторы
(Фейхтвангер, 1930; Уствед, 1937; Омбредан, 1945 и др.), поражение правой височной
области, а по другим данным и поражение полюса левой височной области, не затрагивает
фонематического слуха, но может привести к существенным нарушениям
различения тонов, ритмов, вызвать явления амузии.
Этот факт может указывать на большую избирательность нарушений сложных
корковых функций при очаговых поражениях головного мозга. Однако отношение нарушения
речевого слуха к нарушениям музыкального слуха требует еще специальных,
тщательно проведенных исследований.
д) Нарушение высших корковых функций при поражении
средних отделов височной области. Синдром так называемой
акустико-мнестической афазии
До сих пор мы разбирали нарушения высших корковых функций,
связанные с поражением той части верхних отделов левой височной области,
которые являются вторичными полями коркового ядра слухового
анализатора.
Какие же нарушения возникают при поражениях средних отделов
конвекситатной части левой височной доли, т. е. тех ее отделов, которые
непосредственно не относятся к корковому ядру слухового анализатора
и которые условно мы обозначим как ее «внеядерные» отделы?
Этот вопрос, имеющий большое практическое значение в связи со
значительной частотой поражений данной области (опухоли и абсцессы
височной области часто поражают именно эти отделы), представляется,
однако, более сложным. Эта сложность объясняется как тем,
что мы гораздо меньше знаем о непосредственных функциях коры этой
области, так и тем, что нарушения, возникающие при ее поражениях,
оказываются клинически гораздо менее отчетливыми.
Средние отделы конвекситатной части височной области (мы по-прежнему будем'
иметь здесь в виду височную область ведущего полушария), соответствующие полям
21 и 37 Бродмана, по своему строению и связям отличаются от тех образований, которыми
мы были заняты выше. Подобно вторичным полям «ядерной зоны» слухового=
анализатора эти части конвекситатной височной коры относятся к таким зонам, которые
получают волокна из ядер зрительного бугра, непосредственно не связанных с
периферией, и, таким образом, входят в состав более сложных по своему строению
зон мозговой коры.
Они особенно отчетливо развиты у человека и представляют собой относительно
новые формации коры головного мозга. Две черты являются существенными для этих
отделов. С одной стороны, некоторая часть этих отделов имеет тесную связь с корковыми
образованиями, относящимися к системе другого (зрительного) анализатора, и
могут рассматриваться как зона перекрытия корковых концов обоих анализаторов. С
другой стороны, эти образования сохраняют связи и с более древними формациями,
а именно: с лимбической областью и базальными отделами височной коры, которая
вместе с областью г-иппокампа и миндалевидным телом имеет ближайшее отношение
к регуляции тонуса коры и аффективных процессов. Кэмпбелл (1905), обозначивший
кору 'верхких отделов височной области как «акустйко-психическую», предпочитал
в отношении остальной части ее конвекситатных отделов просто говорить о «височной
коре», не входя в ее дальнейшую квалификацию.
Опыты с экстирпацией височной области у животных привели к сложным, неоднородным
результатам; они показали, что кора этой области действительно имеет
отношение и к слуховому, и к зрительному анализатору, а также и к тем образованиям,
которые регулируют общий тонус мозга и тесно связаны с эмоциональной стороной
поведения животных.
В известных экспериментах Клювер и Бюси (1937) могли наблюдать наступающие
после экстирпации височной области изменения поведения животного в зрительно
воспринимаемой обстановке, заметные нарушения в инстинктивных формах поведения
и глубокие мнестические дефекты.

Клиника поражений средних отделов височной области также дает возможность
наблюдать очень сложные по своему составу и неоднородные картины; наряду с симптомами,
относящимися к слуховой и зрительной сфере (появление комплексных слуховых
и зрительных галлюцинаций), в случаях опухолей височной области наблюдаются
выраженные психические расстройства онейроидные состояния (dreamy states),
описанные еще Джексоном (см. 1932, т. '1), и эмоциональные изменения, проявляющиеся
особенно отчетливо в случаях, когда патологический процесс распространяется
на глубокие отделы височной области и задевает гиппокампову область и миндалевидное
тело. Целый ряд авторов (Грюнталь, 1947; Сковилль, 1953; Б. Мильнер, 1956
и др.) описали отчетливые нарушения непосредственной фиксации следов, по всем
данным связанные с изменением состояния височной коры, которые наступают в результате
патологических процессов или реакций в ее глубоких отделах.
Существенные данные были описаны Пенфилдом (1959), раздражавшим конвекситатную
поверхность височной области, в результате чего возникали сложные галлюцинации,
экспериментально вызванные образы памяти и измененные состояния сознания.
На основании этих фактов Пенфилд связывает кору височной области с мнестическими
функциями и выделяет наряду со слуховой («сензорной») еще и перерабатывающую
(«интерпретативную») кору, приписывая ей вслед за Джексоном функции
«более сложные, чем простые функции ощущения».
Поскольку кора средних отделов височной области обладает тесными
связями как со слуховыми и зрительными отделами коры, так и с
медиобазальными отделами, имеющими прямое отношение к неспецифическим,
тонизирующим механизмам и аффективным процессам, ее
роль в осуществлении высших корковых функций, по-видимому, очень
сложна. Поэтому те нарушения высших корковых (и, в частности, речевых)
процессов, которые возникают при ее поражении, должны представлять
несомненный интерес.
Значение этих симптомов возрастает в связи с тем, что большое
число патологических процессов, связанных с внутримозговыми опухолями
и абсцессами этой области, оказывает непосредственное влияние
именно на данные отделы височной коры.
Мы на время оставим в стороне интерпретацию фактов, описанных
при поражениях, расположенных в разбираемых отделах височной области
левого полушария. Возможно, что наблюдаемые в этих случаях
факты следует понимать как результат перифокального влияния патологического
процесса на область верхней височной извилины. Возможно,
далее, что дело идет здесь о нарушении общего состояния возбудимости
коры, в результате воздействия патологического процесса на
связи височной области с затылочными и медиобазальными формациями.
При всех этих истолкованиях фактов характер нарушений высших
психических (и, в частности, речевых) функций, возникающих при поражении
этой области, остается достаточно определенным.
Разные авторы по-разному квалифицируют эти нарушения; некоторые
обозначают их как явления «транскортикальной сензорной афазии
»; другие называют их амнестической или «акустико-мнестической
афазией». Все эти обозначения недостаточно четко отражают клинику
появляющихся нарушений.
Основное отличие этой формы афазии от описанных выше акусти
ко-гностических нарушений речи заключается в том, что фонематиче
ский слух в этих случаях остается сохранным, или же нарушается ча
стично и только в условиях соответствующей «нагрузки». Такие боль
ные могут без труда повторять близкие (оппозиционные) фонемы, не
смешивая их; смешения возникают лишь при усложнении задания. Они
легко повторяют отдельные слова, не изменяя их звукового состава и
не давая никаких литеральных парафазии. Часто они могут правильно
записывать под диктовку отдельные слова, допуская ошибки лишь в
тех случаях, когда слова оказываются незнакомыми или сложными по
своему звуковому составу.
7*
99

Отчетливые нарушения возникают у этих больных при попытках запомнить
предъявляемые им слова на слух. Хорошо удерживая одиночные
слова, они начинают испытывать заметные затруднения при переходе
к опытам на сохранение и повторение серий из нескольких (трех
или четырех слов). В этих случаях больной, как правило, может воспроизвести
только одно или два слова, не будучи в состоянии повторить
всю серию. Иногда он начинает заменять нужные слова персевераторным
воспроизведением ранее предъявлявшихся слов. Аналогичный, но
еще более резко выраженный дефект возникает и в тех случаях, когда
больному предлагается серия из нескольких коротких фраз (типа
«дом горит — луна светит — метла метет»). Больной, как правило, забывает
последнюю фразу или же обнаруживает признаки контаминации,
смешивая фразы.
Существенные трудности возникают у этих больных, если прово
дить опыты с воспроизведением слов или словесных рядов в осложнен
ных условиях. Для этого достаточно отделять воспроизведение словес
ного ряда от его предъявления интервалом в 5—10 секунд, заполнив
этот интервал какой-либо побочной речевой деятельностью.
Наконец, нарушение удержания серии слов проявляется и в том,
что, сохраняя нужные элементы словесного ряда, больной оказывается
не в состоянии воспроизвести их в заданном порядке, постоянно меняя
последовательность предъявленных слов. Иногда даже длительное (де
сяти-, пятнадцатикратное) повторение серий из 4 или 5 слов не приводит
к их правильному воспроизведению в нужном порядке. Такое наруше
ние сукцессивности словесных следов является одним из отчетливых
симптомов слабости следовой функции коры этой области. Нередко это
явление сопровождается заметным нарушением подвижности слухо
речевых процессов, так что после нескольких правильных повторений
одного ряда слов больные с трудом переключаются на повторение этого
же ряда в измененном порядке, продолжая инертно воспроизводить ра
нее закрепленный порядок слов.
Характерно, что следы зрительно предъявленных серий знаков (на
пример, геометрических фигур) удерживаются значительно лучше, чем
следы предъявленных на слух словесных сигналов. Нестойкость удер
жания следов, выступая как одна из основных особенностей этих пора
жений, проявляется и в других видах речевой деятельности. Она может
быть отчетливо прослежена в опытах с пониманием слов, называнием
предметов и при наблюдениях за активной речью больного.
Как правило, больные этой группы не проявляют заметных нарушений
в понимании значений слов, как это наблюдается у больных предшествующей
группы. Однако стоит только расширить объем предлагаемых
слов, чтобы наряду с трудностью их удержания появились также и
отчетливые признаки нарушения предметной отнесенности этих слов, и
больные, которым нужно, например, показать «глаз и ухо», могут много
раз показывать «глаз и нос», не замечая допускаемой ими ошибки.
Аналогичные факты наблюдаются и в опытах с показом называемых
картинок или предметов. Больной, перед которым разложены картинки
с изображением различных предметов, может правильно показывать
отдельные названные картинки, но теряет четкую предметную отнесенность
словесных значений, если названия предъявляются ему парами
или тройками. Наступающее в этих случаях отчуждение смысла слов
наглядно показывает ту тесную связь, которая имеется между явления
ми словесной амнезии и сензорно-афазическими расстройствами.
Это нарушение выступает и в опытах с называнием предметов самим
больным. Как правило, затруднения в назывании предметов (явле

ния «амнестической афазии») у данных больных выражены особенно
резко. Именно этот факт и дал основание для обозначения всей этой
группы расстройств как «амнестико-афазических». Даже там, где сло
весная амнезия как будто отсутствует, она легко может быть выявлена,
если предложить больному называть не один, а два-три показываемых
предмета. В этих случаях больной правильно называет один предмет,
но не может назвать второй или третий, чаще всего персеверируя ранее
данное название. Характерно, что неверное название обычно не осознает
ся больным, что указывает на имеющее здесь место нарушение непо
средственного значения слова. Как и в описанной выше группе пораже
ний, подсказка экспериментатора, как правило, не помогает больному.
Значительное сужение доступного для больного объема операций
со словами и тормозящее влияние одного слова на другое является
отчетливым указанием на патологическое состояние коры височной
области.
Аналогичные трудности амнестико-афазического типа проявляются
и в активной речи данных больных. Сохраняя свою интонационно-мело
дическую живость, их речь, как правило, изобилует такими же поисками
слов, как и в опытах с называнием предметов. Как и там, в активной
речи больных этой группы появляются парафазии. Однако они гораздо
чаще носят вербальный, а не литеральный характер.
Все описанное выше показывает, какой своеобразный характер но
сят нарушения высшей корковой деятельности при поражении «внеслу
ховых» отделов левой височной области и в каком сложном отношении
они находятся к другим симптомам, разобранным в предыдущем разде
ле. Следует прибавить к этому, что и письмо больных этой группы мо
жет оставаться относительно сохранным, и признаки его нарушения
обнаруживаются лишь при усложнении соответствующих условий (на
пример, при расширении объема подлежащих записи слов).
Акустико-мнестические нарушения, возникающие в интересующей
нас группе случаев, отличаются от тех, котор'ые наблюдаются при ясно
выраженной сензорной афазии тем, что в их состав не входит грубый
распад звуковой структуры слова (фонематические замены, трудность
звукового анализа слов, нарушения письма и т. д.). Однако ряд симп
томов сближает обе группы нарушений: при увеличении объема словес
ного материала наряду с амнестическими симптомами возникают и
отчетливые сензорно-афазические явления в виде отчуждения смысла
слов; как правило, подсказка не помогает экфории нужного слова.
По-видимому, при поражении левой височной области вследствие
патологической слабости корковых клеток последние легко переходят
в состояние запредельного торможения. Не исключена также возможность,
что в этих случаях и верхние отделы височной области (вторичные
акустические зоны) испытывают на себе перифокальные влияния
и сами оказываются в состоянии патологически сниженной возбудимости.
Мы описали те явления, которые встречаются при поражениях
«внеслуховых» отделов левой височной области. Однако анализ тех
патофизиологических механизмов, которые лежат в основе этих явлений,
остается еще делом будущего. Нет сомнения в том, что некоторые
из описанных явлений — трудность удержания последовательной серии
предъявленных на слух элементов, резкое сужение объема доступных для
удержания звуковых (и прежде всего словесных) раздражителей, тор

мозящее влияние одного слова на другое и, наконец, отчетливые явления
слухо-речевых персевераций, — указывают на значительное изменение
нейродинамики в пределах корковых отделов слухового анализатора
в виде снижения силы нервных процессов, нарушения их подвижности.
Однако только тщательные психофизиологические исследования этих
явлений позволят установить те механизмы, которые лежат в основе
этих нарушений.
Наше описание патолош-чесмих изменений, наступающих ори поражении вне ядер
ных отделов левой височной области, было бы неполным, если, бы мьг не упомяну
ли об одном своеобразном симптоме, часто встречающемся при поражении височно
затылочных отделов левого полушария.
Речь идет о своеобразном феномене «отчуждения смысла слов», который по своим
психологическим особенностям значительно отличается от тех форм, которые мы опи
сали, разбирая синдром сензорной
(«акустико-гностической») афазии.
Больные с данной локализа
цией поражения могут не испы
тывать заметных затруднений в
дифференциации близких звуков,
хорошо выполняют задачи на зву
ковой анализ и синтез слов, без
всяких ошибок пишут даже слож
ные слова, узнают и исправляют
любое неправильно произнесенное
слово. Однако безукоризненно
произнося слово, они часто не мо
гут вспомнить его значение. От
чуждение смысла слов, проявляю
щееся здесь в форме глубокой ам
незии словесных значений, пред
ставляет собой картину, резко от
личающуюся от той, которую мы
наблюдаем при поражении «кор
кового ядра» слухового анализа
тора. Мы не знаем еще механиз
мов, обусловливающих эти явле
ния, но некоторые факты зас
тавляют думать, что речь идет
здесь не столько о нарушении зву
ковой структуры слова, сколько о
распаде звуко-зрительных синте
зов и тех связей между зритель
ными образами и их словесными
обозначениями, которые являются
Рис. 29. Рисунки больных с поражением височно
условием для сохранения нормаль
затылочиьтх отделов коры (по С. М. Блинкову
ной структуры речи. Это предполо
и А. Р. Лурия).
жение подтверждается в некото
Л. Б-ной М. Ранение левой височно-затылочиой
рых опытах с рисунками этих
области: а — копирование портрета с натуры;
больных, проведенных как проф.
б — изображение портрета по памяти.
С. М. Блинковым, так и нами: лег
Б. Б-ной Р. Ранение левой височно-затылоч
ко копируя предложенные рисунки
ной области. -Изображение предметов по словес
(даже сложные), такие больные
ной инструкции
не могут воспроизвести эти рисун
ки по словесной инструкции. Хотя
слово, казалось бы, сохраняет свое
непосредственное значение, оно не актуализирует того четкого зрительного образа, который
обычно возникает у нормального испытуемого или у больного с поражением
верхних отделов височной области. Примеры подобных нарушений мы даем на рис. 29.
Их возможным механизмом является нарушение совместной работы коры височной
(слухо-речевой) и затылочной (зрительной) области. Доступность копирования рисунков
указывает на сохранность зрительного -анализа и синтеза, как такового; сохранность
звуковой стороны речи — на нормальную работу корковых отделов слухового анализатора.
Невозможность же вызвать через словесную систему соответствующие зрительные
образы и значительная нестойкость последних дает основание думать о нарушении
тех процессов, которые могут быть обеспечены только совместной работой обеих
областей. Эти соображения нельзя, конечно, считать сколько-нибудь достаточным

объяснением этого симптома, и анализ тех дефектов, которые возникают при нарушении
пограничных зон, осуществляющих совместную работу твух анализаторов (в данном
случае — слухового и зрительного), должен стать делом дальнейшей работы.
е) Об особенностях интеллектуальных процессов при поражении
височных систем
До сих пор мы не выходили за пределы анализа тех акустико-гностических
и речевых изменений, которые наступают при поражениях
систем левой височной области.
Возникает, однако, вопрос: остаются ли интеллектуальные процессы
этих больных сохранными, и если они страдают, в чем конкретно проявляется
их нарушение?
Этот вопрос представляется тем более существенным, что, как мы
указывали выше, некоторые исследователи, и в первую очередь П. Мари
(1906), считали всю сензорную афазию результатом первичных интеллектуальных
расстройств и видели в нарушении мышления или в частичной
деменции сущность возникающих здесь фунциональных дефектов.
Какие черты проявляют интеллектуальные процессы больных с височной
афазией? По этому вопросу за последнее время накопились
некоторые материалы, позволяющие дать на него частичный ответ.
Наблюдения, собранные за последние десятилетия (А. Р. Лурия,
1940; Э. С. Бейн, 1947; Омбредан, 1951 и др.), дают факты, расходящиеся
с предположением П. Мари и показывающие, что интеллектуальные
процессы больных с височной афазией страдают вовсе не в той мере и
не так, как это предполагалось данным автором.
Анализ того, как именно нарушается смысловое строение слова при
височной афазии, показал своеобразную неравномерность смысловых
дефектов у этих больных (см. II, 2, г). Как было показано выше, ближайшее
значение (или предметная отнесенность) слова страдает в таких
случаях в гораздо большей степени, чем его обобщающая функция.
Целый ряд наблюдений заставляет предполагать, что общее значение
слова и его «смысловая сфера» могут оставаться у этих больных
относительно сохранными, хотя и обнаруживают определенные изменения.
Об этом же говорит и тот факт, что при этих формах поражений
значение связок (предлогов и союзов) остается более сохранным, и
именно эти связки, как мы уже отмечали выше, продолжают составлять
значительную часть речи сензорного афазика.
По-видимому, то «правило», по которому при всяком мозговом
поражении в первую очередь страдают якобы наиболее поздно возникшие
и наиболее сложные образования (и прежде всего абстрактные
формы мышления), оказываются явно неприменимым к случаям сензорной
афазии. Тщательное исследование парафазии височных афазиков,
проведенное Э. С. Бейн (1957), показало, что смысловые замены (вербальные
парафазии), встречающиеся в речи сензорного афазика, часто
происходят по очень абстрактным основаниям, что также подтверждает
неосновательность попыток видеть в сензорной афазии нарушение категориального
мышления.
Еще более убедительные данные, говорящие о том, что для больных
с сензорной афазией остается доступным целый ряд операций абстрактного
мышления (классификация предметов, операции отношениями типа
«род—вид» и т. д.), были получены Иссерлином (1929—1932, 1936),
Лотмаром (1919, 1935), Кюнбург (1923) и особенно Омбреданом (1951).
Как показали эти исследования (а также наблюдения Э. С. Бейн, 1957

й А. Р. Лурия, 1947), больной с сензорной афазией во многих случаях
легко может усвоить значение отвлеченных понятий, правильно понимает
смысл метафоры и проявляет достаточную сохранность абстрактных
понятий (типа «развитие», «причина», «ограничение» и т. п.). Он оказы
вается в состоянии совершать операции переноса и даже усматривать
отношения аналогии, естественно, в пределах сохранности тех непосред
ственных значений слов, которыми он оперирует. В противовес мнению
Гольдштейна (1948) можно сказать, что у больного с височной афазией
в известных пределах сохранена и операция классификации, предпола
гающая ту «абстрактную установку», которую представители ноэтиче
ского направления считали дефектной у всех афазиков.
Сохранность понимания отвлеченных отношений у больных с сензорной
афазией обнаруживается и тогда, когда от исследований речевых,
операций мы переходим к тому, что принято называть исследованием
«невербального интеллекта». Факты свидетельствуют, что больной с
акустической агнозией и сензорной афазией может с успехом осуществлять
операции с геометрическими отношениями, мысленно менять (перевертывать)
пространственные отношения элементов, оперировать пространственными
аналогиями и т. д. Как указывает Омбредан (1951),,
не менее сохранными у него оказываются и операции с сериями картин,
при анализе которых такие больные нередко допускают ошибки в оценке
последовательности наглядно развертывающегося сюжета.
Наконец, клинические данные показывают потенциальную сохран
ность основных арифметических операций даже в тяжелых случаях
височной афазии, если только эти операции выполняются в письменном
виде и не должны опираться на сохранение словесных следов (как это
имеет место при счете в уме) К
Таким образом, согласно наблюдениям, ряд основных операций от
влеченного мышления могут в своей основе сохраняться и при пораже
нии левой височной области.
Однако, обнаруживая достаточную сохранность некоторых операций
абстрактного мышления, больной, звуковой и смысловой строй речевых
процессов которого нарушается, начинает испытывать значительные
затруднения каждый раз, когда он должен перейти к систематическим
последовательным операциям этими отношениями, требующим
постоянного опосредующего участия речевых связей. В таких случаях
сохранность «усмотрения отношений» оказывается явно недостаточной,,
и мыслительные операции больного начинают нарушаться.
Дефекты мышления больного с височной афазией выступают уже
в тех «неречевых» операциях, в которых существенная часть процесса
должна совершаться с опорой на удерживаемые в памяти системы
речевых связей. Так, Омбредан (1951) описал сохранность операции
размещения серии сюжетных картинок при условии, если больному
разрешалось перемещать их, и констатировал значительные нарушения
этого процесса, когда больному не разрешалось трогать картинки и
предлагалось восстанавливать их порядок, обозначая соответствующими*
номерами. Подобные же трудности возникали у больных в серийно построенных
геометрических операциях.
Особенно резкие дефекты обнаруживались у больных в операциях
последовательного устного счета. Без труда схватывая отношения чи
В числе наших наблюдений имеется случай главного бухгалтера с выраженной*
формой сензорной афазии, который несмотря на тяжелые речевые страдания мог
сдать годовой бухгалтерский отчет, хотя в то же самое время не мог удерживать а
памяти имен своих подчиненных и называл их неправильно.

сел и, как правило, сохраняя, общий план требуемых действий, они
становились беспомощными, как только переходили к задачам, основанным
на разложении действия на серию последовательных операций и
удержании части результатов в уме. Попытка обратиться к раззернутой.
речи не приводила к нужному эффекту, и весь процесс, лишенный опоры,
в виде прочной и дифференцированной системы словесных связей, грубо
нарушался.
Можно уже не говорить о том, что операции дискурсивного мышления,
целиком опирающиеся на речевые средства (например, решениелогических
задач типа задач Берта на установлении множественных
отношений, см. ниже, III, 7 д), оставались для этих больных полностьюнедоступными.
Выполнение подобных операций было невозможно из-за.
трудностей, связанных с постоянным отчуждением смысла слов, нестойкостью
словесных значений, невозможностью удержания следов словесных
связей и их последовательности.
Таким образом, своеобразие нарушений интеллектуальных операции
у больного с поражением височных систем и явлениями акустической
афазии заключается в том, что при сохранении непосредственного
«усмотрения отношений» (в равной мере наглядно-пространственных
или логических) эти больные оказываются не в состоянии выполнить
дискурсивные операции, для осуществления которых необходима опора
на систему дифференцированных словесных связей и их прочных следов.
Попытка включить развернутую речь не улучшает, а ухудшает процесс
и делает выполнение требуемой задачи невозможным. Частичная
компенсация этого дефекта может быть достигнута только при использовании
ряда наглядных зрительных опор, замещающих нарушенные
словесные следы. Лишь при таких условиях больные справляются с относительно
простыми операциями мышления. Сохранность общего плана,
предложенной задачи при невозможности осуществить ее с помощьюряда
последовательных операций и составляет своеобразие нарушения,
мышления у больных с височной афазией, отличая его от тех форм нарушения
мышления, которые возникают при других поражениях головного
мозга и особенно при поражении лобных отделов, которыми мы
еще займемся ниже.
Как можно объяснить эту своеобразную сохранность непосредственного
«схватывания» пространственных и особенно логических отношений
у больных со столь тяжелыми нарушениями речи? Не представляет
никаких сомнений, что система отвлеченных логических отношений,
возникла и сформировалась на основе речи. Может ли эта система сохраняться
при речевых нарушениях?
Для того чтобы не впасть при интерпретации этого факта в ошибку,,
типичную для идеалистических представлений Вюрцбургской школы,
отрывавшей, как известно, мышление от речи и представлявшей мышление
первичной и независимой функцией, нужно внести в высказанные,
положения одно уточнение.
Нарушения речи, возникающие при поражении височной области,,
не разрушают речь полностью. Они нарушают только звуковую структуру
речи, а следовательно, и те процессы, которые требуют постоянной
опоры на дифференцированную систему слов с их четкой предметной
отнесенностью. Уже это заставляет думать, что в результате поражений
височных систем речь страдает не полностью, и некоторые видыопераций
понятиями могут оставаться относительно сохранными.
С другой стороны, известно, что системы связей, сформированные
на основе речи, только на первых этапах опираются на развернутую*
систему речи с теми кинестезическими импульсами, которые поступают
105*

от нее в кору головного мозга и составляют «базальный компонент
второй сигнальной системы». Однако по мере дальнейшего развития они
свертываются и постепенно начинают терять зависимость от этой кине-
стезической опоры. Этот факт был детально прослежен как в психологических
исследованиях Л. С. Выготского (1934, 1956), П. Я. Гальперина
(1959), так и в специальных опытах А. Н. Соколова (1959) и электро-
физиологических исследованиях Л. А. Новиковой (1955), Ф. В. Бассина
и Э. С. Бейн (1957), показавших, что на известном этапе достаточно
упроченные мыслительные операции начинают осуществляться без видимых
речевых кинестезии и, по всей видимости, приобретают некоторую
независимость от развернутых процессов артикулированной речи, к которой
субъект обращается лишь при сложных дискурсивных операциях.
Пример такой относительной сохранности некоторых процессов понимания
абстрактных отношений при нарушении развернутых форм
дискурсивного речевого мышления и можно видеть в случаях височной
акустической афазии. Он открывает целый ряд еще не изученных проблем,
и нет сомнения в том, что пристальный анализ таких вопросов, как
•особенности внутренней речи больных с поражениями височных систем,
а также участие внешних речевых опор в осуществлении ряда интеллектуальных
операций, внесут много нового в эту еще малоизученную
область.
3.
НАРУШЕНИЕ ВЫСШИХ КОРКОВЫХ ФУНКЦИЙ ПРИ ПОРАЖЕНИЯХ
ЗАТЫЛОЧНЫХ И ЗАТЫЛОЧНО-ТЕМЕННЫХ ОТДЕЛОВ МОЗГА
Разбирая семиотику поражений височной области, мы имели дело
-с патологическими изменениями слуха и сложных форм его речевой
организации.
Обращаясь к поражениям затылочной и затылочно-теменной обла
сти, мы переходим к иной группе нарушений аналитико-синтетической
деятельности мозга.
Еще в 1878 г. И. М. Сеченов, разбирая «элементы мысли», выска
зал предположение, что все сложные формы деятельности наших орга
нов чувств можно разбить на две большие категории. Если комплексы
звуковых сигналов, поступающие из внешней среды, синтезируются в
последовательные ряды, то комплексы зрительных и тактильных раздра
жений объединяются в определенные группы, отражая известные систе
мы одновременных пространственных воздействий. Согласно И. М. Се
ченову, объединение отдельных раздражений в последовательные ряды
или серии является основным способом работы слухового (и частично
двигательного) анализа и синтеза, в то время как объединение отдельных
раздражителей в одновременные группы составляет основной принцип
работы зрительного и тактильного анализа и синтеза, центральным
аппаратом которого являются затылочные и теменные отделы коры головного
мозга.
Нарушения одновременных синтезов, возникающие при различных
поражениях этих отделов мозга, могут быть неодинаковы.
Если при поражении затылочных отделов коры, представляющих,
как известно, корковый конец зрительного анализатора, мы можем ожи
дать нарушения весьма специализированных (зрительных) форм анали
за и синтеза, то при поражении теменных отделов коры, являющихся
корковым концом кожно-кинестетического анализатора, они ограничи
ваются тактильной сферой; наконец, при поражениях тех областей ко
ры,
которые входят в «зоны перекрытия» центральных концов зритель
ного и тактильного анализаторов и обеспечивают наиболее сложные

формы их совместной работы, дефекты «симультанных синтезов» могут
приобретать особенно сложный характер и приводить к наиболее комплексным
формам нарушения пространственного восприятия.
Нарушение «симультанных синтезов», возникающее при поражениях
затылочных и затылочно-теменных отделов мозга, может проявляться
в процессах неодинаковой сложности.
В одних случаях оно может ограничиваться нарушением сензорных
синтезов и проявляться в дефектах зрительного или осязательного восприятия,
частично компенсируемого сохранными связями второй сигнальной
системы. Примером таких нарушений могут быть зрительные
и тактильные агнозии, возникающие при поражениях затылочных или
теменных отделов коры. В более сложных случаях эти нарушения могут
проявляться преимущественно в более сложных мнестических процессах
и изменять основу тех символических, и в первую очередь речевых,
форм деятельности, для осуществления которых необходим симультанный
пространственный синтез. В этих случаях поражения данных отделов
мозговой коры приводят к более сложным вторичным нарушениям,
известным в клинике под названием «семантической афазии»,
«акалькулии» и других форм нарушения сложных познавательных операций.
На последующих страницах мы и займемся анализом этого комплекса
нарушений, начиная с относительно простых и кончая наиболее
сложными его формами и останавливаясь в первую очередь на тех изменениях
высших корковых функций, которые лучше изучены клинически
и которые могут раскрыть значение функциональной патологии этих
отделов мозга.
а) Исторический экскурс. Проблема
История учения о нарушениях зрительных процессов, возникающих
при поражении затылочных отделов мозга, берет свое начало с клинического
анализа явлений полной или частичной центральной слепоты,
с одной стороны, и явлений зрительной агнозии, с другой. Одновременно
к этому разделу неврологии присоединяется цикл исследований,
посвященных нарушению более сложных видов познавательной деятельности,
возникающих при близкой локализации поражения. Обе группы
исследований переплетаются в истории науки и поэтому должны быть
изложены в тесной связи друг с другом.
В 1856 г. итальянский исследователь Паницца описал существенный факт: после
поражения затылочной области возникла стойкая слепота, названная им «центральной
». Это открытие «центральной слепоты» осложнилось, однако, дальнейшими наблюдениями,
показавшими, что помимо описанных Паницца существуют и другие случаи,
когда животное, сохраняя зрение, лишалось более сложных форм зрительного восприятия.
Еще в восьмидесятых годах прошлого века Мунк (1881) в своих широко известных
опытах мог наблюдать, что разрушение затылочных отделов больших полушарий
у собаки приводит к своеобразному явлению: собака сохраняет зрение, обходит предметы,
но перестает их «узнавать».
Мысль о том, что возможны такие формы патологического изменения восприятия,
при которых животное сохраняет элементарные зрительные функции, но «не узнает»
предмета, была перенесена в дальнейшем в клинику и послужила источником богатой
клинической литературы, посвященной дефектам зрительного и тактильного восприя
тия, возникающим у человека после очаговых поражений затылочных и теменных от
делов мозга.
Еще в семидесятых годах прошлого века Джексон (1876) высказал предположение,
что существуют своеобразные клинические явления «имперцепции», пр>и которых
сензорные процессы больного остаются как будто сохранными, однако больной
•не может узнавать предъявленные ему объекты. Через некоторое время к аналогичному

1
положению пришел Фрейд (1891), обозначивший эти явления термином «агнозия»*,
под которым он понимал Нарушение оптического восприятия предмета при сохранности
всех элементарных процессов зрительного ощущения. Аналогичные описания явлений
«душевной слепоты» были даны Шарко (1882, 1887), Лиссауэром (1890) и другими.
Больные, наблюдавшиеся этими авторами, также сохраняли зрение и, казалосьбы,
не теряли его остроты, однако они не могли узнавать предложенные им предметы.
Иногда эти больные описывали отдельные, даже достаточно мелкие, части предметов,
иногда точно воспроизводили их очертания, но в обоих случаях они были не в:<
состоянии узнать их в целом. Описав подобные клинические факты с большой полнотой,
эти авторы затруднялись, однако, в их объяснении.
1
Одни, как это делал Мунк, просто ограничивались утверждением: «животноевидит, но не узнает», что, как позднее неоднократно указывал И. П. Павлов, не*
открывает никаких путей для дальнейшего исследования. Другие, следуя за Финкельбургом
(1870), пытались увидеть -в факте «имперцепции» не 'нарушение зрения, а нарушение
сложной символической функции — кантианской «Facultas signatrix» и:
трактовали нарушение узнавания предметов, как специальную форму «асимболии»..
Наконец, третьи, продолжая традиции ассоциативной психологии, считали, что эти;
явления, получившие в дальнейшем название агнозии, представляют собой нарушение
«зрительных образов памяти» или нарушение вторичной переработки сохранных*
зрительных восприятий. Эти авторы видели материальную основу данного дефекта^
в нарушении ассоциативных связей между зрительной областью коры и тем гипотетическим
«центром понятий», который они помещали в большом заднем ассоциативном
центре Флексита и который без дальнейшего анализа принимается такимиавторами,
как Бродбент (1872), Куссмауль (1885), Лихтгейм (1885), Шарко
(1876—1887) и др.
Мысль о том, что агнозия является собственно не нарушением зрения, а расстройством
памяти, представлений или дефектом некоей «символической функции»,.,
оставалась в неврологической и психопатологической литературе длительное время..
Ь дальнейшем в классических работах Лиссауэра (1889) были описаны две различные
формы зрительной агнозии, при одной из которых больной перестает различать,
и синтезировать зрительный образ предмета, а при другой, продолжая четко видеть
его, — оказывается не в состоянии узнавать предмет. Эти формы оценивались как.
«апперцептивная» и «ассоциативная» душевная слепота.
Разрыв между элементарными сензорными процессами и высшими формами восприятия,
который лежит в основе большинства классических работ по агнозиям,,
вскоре перестал удовлетворять исследователей, и уже в начале нашего века начинают
появляться работы, призывающие к более точному изучению состояния сензорных
процессов у больных с оптическими агнозиями. Авторы стремились найти в них.
изменения, вызванные патологическим процессом, и заполнить ту пропасть, которая:
разделяла патологию «элементарных» и «высших» корковых функций.
Попытка отойти от представления об агнозии как о расстройстве познания, не
связанном со зрением, была впервые сделана Монаковым (1914) и его учеником).
Штауфенбергом (1914, 1918). Оба автора отмечали, что расстройство познавательнойдеятельности
при зрительных агнозиях следует трактовать как дезорганизацию зрительных
процессов различной сложности, как результат патологических явлений взрительных
отделах мозговой коры, нарушающих «дальнейший процесс синтетического
зрения».
Этими исследованиями положено начало целому ряду работ, направленных на*
изучение оптической агнозии, как нарушений в собственном смысле зрительной деятельности.
В данных работах с исключительной тщательностью описывались различные
клинические формы зрительных нарушений (Поппельрейтер, 1917—1918;
Г. Холмс, 1919; Гельб и Гольдштейн, 1920; Петцль, 1926;. Клейст, 1934; Ланге, 1936.;
Денни-Браун, 1952 и др.; Зангвилл и сотрудники (Патерсон и Зангвилл, 1944, 1945;
Эттлингер, Уоррингтон и Зангвилл, 1957 и др.); Бай, 1950; Экаэн и Ажуриагерра,.
1956 и др.). Объясняя факты, одни из упомянутых авторов ((Петцль, 1928) пытались,
строить догадки о физиологических явлениях, возникающих при патологических состояниях
коры затылочной и затылочно-теменной области. Другие (Г. Холмс, Зангвилл
и др.) указывали на наличие изменений «зрительного внимания». Третьи (Тейбер,
1959, 1960), констатируя нарушения синтетических процессов, подчеркивали
сужение объема одновременно воспринимаемых сигналов как основной признак патологического
состояния мозга. Денни-Браун и др. (1952) предложили называть распад.,
объединения воспринимаемых элементов в одно целое нарушением «аморфосинтеза».
Данные попытки подойти к физиологическому анализу относительно более элементарных
сензорных явлений, лежащих в основе агнозий, отражают несомненно-*
наиболее прогрессивные тенденции современной неврологии. Правда, некоторые авторы
обедняют свой анализ, односторонне ограничиваясь теми схемами, которые давались
гештальт-психологией, считавшей изменение соотношения фигуры и фона основой
патологии восприятия (Гельб и Гольдштейн, 1920); другие же пытаются свести?
сложные амнестические дефекты к нарушению возбудимости отдельных точек сетчат

лки и к тем явлениям нестойкости зрительной функции («furiktionswandeb), о которой
писали Штейн и Вейцзеккер (1927), а в последнее время Бай (1950). Однако нет
.^никаких сомнений в том, что именно на пути патофизиологического анализа агнозий
сбудут получены те факты, которые поставят эту область на прочную научную основу.
История учения об оптических агнозиях представляется, таким образом,
историей описания своеобразия разных форм нарушения'зрительного
восприятия, а также историей попыток патофизиологического
.анализа механизмов, лежащих в основе этих изменений зрительного
.акта.
Какие же нейрофизиологические механизмы могут помочь понимашию
описанных выше явлений? Этот центральный вопрос и будет предметом
дальнейшего рассмотрения.
б) Зрительный анализатор и строение зрительной коры
Основным препятствием для правильного понимания мозговых механизмов
зрительного восприятия и для физиологической оценки явлений
оптической агнозии была та «рецепторная» теория ощущений и
'•восприятий, которая почти безраздельно господствовала в психологии
ш неврологии 19-го и начала 20-го века и о которой мы частично уже
/говорили выше.
Согласно этой теории, как это уже указывалось выше, ощущение
-является пассивным процессом, возникающим в результате раздражений
-органов чувств приходящими извне агентами. Возбуждения из сетчатки
направляются к рецепторным центрам коры головного мозга, где они
^приобретают характер ощущений; лишь затем эти ощущения объединяются
в восприятия, которые в свою очередь, перерабатываясь, превращаются
в более сложные единицы познавательной деятельности. Первые
этапы этого сложного пути «рецепторная» теория ощущений склонна
-была рассматривать как элементарные и пассивные физиологические
'.процессы, последние этапы — как сложные и активные психические вилы
деятельности. Из этой теории неизбежно вытекал тот разрыв между
элементарными и высшими формами познавательной деятельности, о
^котором речь шла выше.
Иначе подходит ко многим из этих явлений рефлекторная концеп
ция восприятия, основы которой были заложены еще И. М. Сеченовым
и которая была экспериментально обоснована И. П. Павловым. В ряде
дтсихофизиологических исследований последнего времени (Гранит, 1956;
Е. Н. Соколов, 1958 и др.) эта теория была перенесена и на исследова
ние восприятия человека.
Согласно рефлекторной теории ощущения и восприятия рассмат
риваются как активные процессы, отличающиеся известной избиратель
ностью и включающие эфферентные (моторные) компоненты.
Физиологические механизмы этого избирательного анализа и син
теза раздражителей были подробно изучены И. П. Павловым и его
сотрудниками. Этим была заложена основа физиологии анализаторов,
-осуществляющих избирательное выделение сигнальных (существенных
для организма) и отвлечение от побочных (несущественных) признаков.
Это и составило ядро рефлекторной теории восприятия.
С точки зрения рефлекторной теории многие механизмы восприятия
-стали представляться существенно иначе.
И. М. Сеченов указывал, что каждый акт зрительного воспрития
включает в свой состав наряду с центростремительными (афферентны
ми) еще. и центробежные (эфферентные) механизмы. Глаз, воспринимая
шредметы окружающего мира, активно «ощупывает» их, и эти «ощупы

вающие» движения наряду с проприоцептивными сигналами от глазо
двигательных мышц входят как элементы в состав зрительного вос
приятия.
Открытие И. М. Сеченова оказалось исходным для большой серии
работ, богато развернувшихся особенно в последние годы, после того,
как новая техника позволила дать характеристику тех электрофизиоло
гических явлений, которые протекают в отдельных участках зрительного
анализатора, начиная с сетчатки глаза и кончая зрительной корой.
Оказалось, что процессы, происходящие на отдельных этапах зритель
ного пути, имеют не односторонний (центростремительный), а двусто
ронний (петально-фугальный или афферентно-эфферентный) характер
и что наряду с разрядами, регистрируемыми в зрительном нерве и вы
шележащих центральных участках зрительного анализатора, при раз
дражении центральных отделов зрительного аппарата можно констати
ровать также изменения потенциалов сетчатки. Эти факты, отражающие
явления, хорошо известные в психологии (например, повышение остроты
зрения в зависимости от активного внимания или установки субъекта
и т. д.), были физиологически изучены Гранитом (1956), описавшим
изменения потенциалов ретины под влиянием центральных воздействий,,
а у нас Е. Н. Соколовым (1958, 1959), проследившим роль ориентиро
вочных реакций в протекании процесов восприятия и те сложные формы
избирательных сензорных процессов, которые могут осуществляться
лишь при ведущем участии коры.
Эти исследования, указывающие на избирательный характер про
цессов восприятия, осуществляемых при участии системы двусторонних
афферентно-эфферентных связей, и составляют фактическое обоснова
ние рефлекторной теории ощущений.
Какой же аппарат осуществляет сложные аналитико-синтетические
процессы, лежащие в основе зрительно-тактильных форм восприятия?
Что известно нам о его строении и функциональных особенностях? Как
мы должны представлять себе те нарушения воспринимающей деятель
ности, которые возникают при его поражении?
Мы остановимся сначала в самых кратких чертах на том, что известно
о строении зрительного анализатора, и особенно его корковых
отделов.
* *
Строение зрительных отделов коры головного мозга, расположенных
в пределах затылочной области, повторяет многое из того, что мы уже
имели случай говорить, разбирая строение корковых отделов слухового
анализатора. Мы напомним относящиеся сюда данные в самых общих
чертах.
Известно, что сетчатка глаза, в отличие от других периферических рецепторов,
представляет собой сложнейшее нервное образование, рассматриваемое некоторыми
авторами как кусочек коры головного мозга, вынесенный наружу.
В ряде внутренних слоев сетчатки располагаются нейронные комплексы, одни
из которых принимают возбуждения, возникающие в светочувствительных приборах
наружного слоя, и передают" их в изолированном или объединенном виде через волокна
зрительного нерва на центральные нервные образования. Другие нейронные
группы .принимают эфферентные импульсы, '.идущие от центральных образований, и служат
аппаратами, которые осуществляют центральную регуляцию возбудимости отдельных
точек сетчатки.
На рис. 30 представлена схема этого сложнейшего по своему строению аппарата.
Наличие в нем элементов, обеспечивающих как центростремительную, так и
центробежную организацию импульсов, позволяет видеть рефлекторный, фугальнопетальный
принцип строения этой периферической части зрительного анализатора^
ПО

Таким образом, сетчатка глаза представляет собой аппарат, который не только получает
извне определенные раздражения, но и регулируется прямыми влияниями
центральных импульсов, которые изменяют возбудимость отдельных воспринимающих
элементов и позволяют как дробить, так и объединять структуры возбуждения.
Возбуждения, возникающие в сетчатке глаза, по зрительным волокнам, частично
перекрещивающимся в хиазме, передаются в центральные подкорковые и корковые
нервные аппараты: в наружное
коленчатое тело и
ядра зрительного бугра и далее
в зрительные отделы затылочной
области коры головного
мозга. До последнего времени
считалось, что волокна
зрительного нерва, зрительного
тракта и той части зрительного
пути, которая проходит внутри
белого вещества больших
полушарий и имеет название
«зрительного сияния», являются
лишь центростремительными,
афферентными. Однако рядом
исследований последнего времени
(Поляк, 1957; Е. Г. Школьник-
Яррос, 1958 и др.) было
установлено, что все эти части
зрительного пути имеют и
значительное число центробежных,
афферентных волокон, и
что, таким образом, центральный
аппарат зрения <ноаит в
полном смысле этого слова
рефлекторный характер.
Как показывает схема,
разработанная Е. Г. ШкольникЯррос
(рис. 31), большинство
идущих от сетчатки волокон,
прерываясь в ядрах наружного
коленчатого тела, направляется
к той части затылочной коры,
которая располагается в полюсе
затылочной области и затем
идет по ее медиальной поверхности.
Эта часть (поле 17-е
Бродмана) с полным основанием
может быть оценена как
первичное поле коркового ядра
Рис. 30. Нейронная организация сетчатки (по Криту)
зрительного анализатора. Неко
Обозначение слоев сетчатки: / и //—слой палочек
торое количество афферентных
и колбочек; ///—IV—V — слой биполярных клеток;
волокон, прерываясь в наруж
VI — слой ганглионарных клеток. Обозначения ви
ном коленчатом теле и посту
дов клеток: am — амакринные клетки; с — внешние
пая затем во «вторичные»
горизонтальные клетки; / — внутренние горизонталь
(вентральное и заднее) ядра
ные клетки; d—h—биполярные клетки; т—5 — ган
зрительного бугра, доходит до
глионарные клетки; /—и—рецептивные части колбо
тех отделов коры затылочной
чек и палочек
области (поле 18-е и 19-е Брод
мана), которые могут быть
обозначены как «широкая зрительная сфера» (Петцль, 1928) или как вторичные поля
коркового ядра зрительного анализатора (см. выше I, 2).
Из всех перечисленных полей зрительной коры берут начало как афферентные
волокна, направляющие к подкорковым зрительным ядрам и от них к сетчатке, так
и ассоциативные волокна, идущие от 17-го поля к 18-му и 19-му и обратно. Все вместе
они составляют тот рефлекторный аппарат зрительной коры, который осуществляет
сложные акты зрительного восприятия и патология которого нас интересует.
Столь же существенным, как и фугально-петальное строение проводящего аппарата
зрительной рецепции, является и топическая организация самой зрительной
коры.
Еще со времени Брауэра (1917—1932, сводное изложение 1936) хорошо известно,
что волокна, идущие от сетчатки, располагаются в строгом порядке, так что
отдельные части наружного коленчатого тела и проекционных отделов зрительной

Рис. 31. Схема связей и переключений зрительного анализатора
(по Е. Г Школьник-Яррос).
Вверху — схематическое-изображение полей /7-го и /9-го. Римскими цифрами
обозначены слои коры, слева — для поля /9-го, справа — для поля
/7-го. Поле /5-е, располагающееся между полями /7-м и /9-м, на схеме
не обозначено. В средней части схемы даны подкорковые образования,
внизу — сетчатка глаз. Показаны центростремительные (сплошные линии)
и центробежные (прерывистые линии) связи сетчатки. Pulv — подушка
зрительного бугра; Cge— наружное коленчатое тело; pgn — прегеникулярное
ядро; h — гипоталамус: рг — претектальное ядро; cqa—переднее
двухолмие; /// — глазодвигательный нерв; ch — хиазма; R — сетчатка;
g — ганглиозные клетки сетчатки; а — амакринные клетки сетчатки;
tro — зрительный тракт. Стрелками обозначено направление передачи возбуждения;
Для составления схемы использованы собственные и литературные
данные (Минковский, Ле Гро Кларк, Поляк, Кахаль, Новохатский,
Чоу и др.)

коры соответствуют определенным частям сетчатки (рис. 32). В силу этого раздражение
соответствующих точек зрительной коры вызывает фотопсии в определенных
частях зрительного поля, а разрушение этих участков зрительной коры приводит к
строго определенному выпадению соответствующих (контралатеральных) участков
зрительного поля, известных под названием гемианопсий или скотом. Тщательное
исследование этих явлений было в последнее время проведено Тейбером (1960).
Рис. 32. Проекция сетчатки на кору (по Г Холмсу).
На рисунке изображено соответствие участков зрительной зоны коры (поля 17-го
Бродмана) и участков зрительного поля: а — зрительное поле; б — зрительная зона
коры (1—нижняя губа шпорной борозды, 2— верхняя губа шпорной борозды)
К центральному или проекционному участку «коркового ядра» зрительного анализатора
примыкают «вторичные зрительные поля» или поля «широкой зрительной
сферы» (поля 18-е и 19-е). По своему цитоархитектоническому строению они отличаются
от поля 17-го только тем, что четвертый афферентный слой клеток здесь
Рис. 33. Распространение возбуждения по коре при раздражении первичных
и вторичных отделов затылочной области (по ^\ак-Кэллоку)
суживается, уступая место более развитому, преимущественно ассоциативному, комплексу
второго и третьего слоя. Подобно вторичной слуховой «оре, .в 18-м и 19-м полях
поступают волокна из тех ядер зрительного бугра, которые не имеют прямой связи
с периферией к несут импульсы, уже подвергшиеся предварительной переработке в
нижележащих подкорковых образованиях (Поляк, 1957 и др.). Таким образом, и эти
зоны (аналогично 22-му полю височной коры) относятся к тем разделам, которые
приобрели название «вторичных» корковых зон.
8 А. Р. Лурия
113

Нейронографические исследования, проведенные Бонином, Гэрол и Мак-Кэллоком
(1942) 'и др., показали, что этому архитектоническому строению вторичных полей
затылочной области соответствуют определенные физиологические свойства. Как показывает
рис. 33, при раздражении проекционных отделов зрительной коры (поля 17-го)
возбуждение распространяется только в пределах данного поля, в то время как
эффект раздражения 18-го поля носит гораздо более широкий характер и может
быть прослежен как на соседних (и даже далеко отстоящих) полях, так и на полях
противоположного полушария. Если верить данным указанных авторов, местное раздражение
19-го поля вызывает столь же широкий, но обратный по знаку тормозящий
эффект.
Сходные данные были получены и при раздражении на операционном столе
коры затылочной области человека.
Исследования, начатые Хоффом и Петцлем (1930) и широко продолженные
Пенфилдом (1941, 19.54 и др.), показали, что раздражение проекционных отделов за
Рис. 34. Схема точек затылочной об
ласти, раздражение которых вызыва
ет зрительные галлюцинации
(по Петцлю, Хоффу) и др.
Цифрами обозначены те участки моз
говой коры, при раздражении кото
рых возникали соответствующие зри
тельные галлюцинации.
Раздражения поля 17-го
/ — «Светящиеся шары».
2— «Окрашенный свет».
3 — «Белый свет».
4 — «Голубой диск».
5 — «Пламя».
6 — «Голубой туман».
Раздражения полей 18—19-го
7—«Лица, звуки, идущие со сто
роны вниз».
8 — «Человек, идущий со стороны».
9 — «Лица».
10 — «Звери».
// — «Лица и бабочки»
тылочной области приводит лишь к возникновению
элементарных зрительных ощущений
(цветные круги, туман, языки пламени и т. п.),
в то время как раздражение вторичных отделов
зрительной коры вызывает более сложные,
содержательные, зрительные галлюцинации
с оживлением зрительных образов, сложившихся
у больного в его предшествующем
опыте. На рис. 34 мы приводим сводную схему
тех точек коры, при раздражении которых
возникали зрительные галлюцинации. Различный
по своей сложности характер работы отдельных
участко-в зрительной коры получает
в этих опытах свое фактическое подтверждение.
Роль коры затылочной области
в анализе и синтезе зрительных раз
дражений была подробно исследована
И. П. Павловым и его сотрудниками
на собаках, Лешли (1930—1942)
на крысах, Клювером (1927, 1937—
1941) на обезьянах. Этими исследованиями
было показано, что если на низших
этапах эволюции элементарные
формы зрительного анализа и синтеза
еще могут быть обеспечены подкорковыми
образованиями, то уже у грызунов
удаление коры затылочной области,
оставляя сохранным различение
общей массы света, устраняет
всякую возможность различения форм.
Еще более грубые нарушения зри
тельного анализа и синтеза возникают при экстирпации этих отделов
коры у приматов. Однако наиболее существенный факт, показанный
И. П. Павловым и его школой, заключается в том, что экстирпация коры
затылочной области у собаки приводит не столько к снижению остроты
зрения, сколько к нарушению более сложных форм анализа и синтеза
зрительных сигналов. Поэтому, как хорошо известно из исследований
этой школы, у собаки с экстирпированной затылочной областью
могут вырабатываться условные рефлексы только на простые зрительные
сигналы, но не образуются более сложные дифференцировки, основанные
на выделении более тонких зрительных признаков (форма, цвет
и т. д.). Реакции на такие зрительные сигналы теряют свой избирательный
характер. Именно это нарушение селективности составляет ту особенность,
в которой, согласно учению И. П. Павлова, можно выразить
функцию зрительной коры головного мозга.

Близкие данные были получены в последнее время рядом американских
исследователей (Чоу, 1952; Мишкин, 1954; Мишкин и Прибрам,
1954; Орбах и Фанц, 1958 и др.). Эти авторы, работавшие на
обезьянах, показали, что экстирпация тех отделов коры, которые являются
гомологичными «вторичными» полями коркового ядра зрительного
анализатора, приводит у них к заметному нарушению выработки
сложных зрительных дифференцировок, хотя более элементарные зрительные
функции остаются относительно сохранными.
Факты, полученные на животных, представляют несомненный интерес
для понимания общих принципов работы зрительной коры.
Однако наиболее богатые данные открываются при наблюдении за
теми функциональными изменениями, которые возникают при поражениях
затылочной области мозговой коры у человека.
в) Нарушение предметного восприятия при поражении
зрительной коры и симультанная агнозия
Известно, насколько сложным является процесс зрительного вос
приятия предметов и их изображений.
Многочисленные исследования ряда лет, сведенные в последнем
обзоре Брунера (1957), показывают, что кажущаяся простота и непосредственность
зрительного восприятия реального предмета или его
изображения часто является мнимой, и стоит только немного затруднить
условия зрительного восприятия (например, усложнить соотношение
фигуры и фона или перейти к восприятию быстро мелькающих фигур),
чтобы вся сложность этого процесса выступила с полной отчетливостью.
Именно в этих случаях и становится заметным, что конечное
узнавание предметов, и особенно изображений, является результатом
сложной перцепторной деятельности, которая начинается с выделения
того или иного признака объекта, создания известной «перцепторной
гипотезы» с последующим выбором предполагаемого значения из ряда
альтернатив, при котором существенные признаки выступают на пер
вый план и объединяются, а побочные, несущественные признаки тор
мозятся.
Таким образом, исследование зрительного восприятия в специаль
ных условиях показывает, что оно имеет сложное строение, принци
пиально сходное со строением тактильного восприятия, где ощупываю
щая рука последовательно выделяет ряд признаков, лишь постепенно
объединяющихся в одно симультанное целое (А. И. Котлярова, 1948;
Б. Г Ананьев, 1959). Генетические исследования (Пиаже, 1935; А. В. За
порожец, 1960; В. П. Зинченко, 1958 и др.) показали, что и развитие
зрительного восприятия у ребенка проходит соответствующие этапы:
сначала — развернутое «ощупывание» предмета рукой и глазом и лишь
затем — сокращенные, свернутые формы восприятия. При усложнении
условий зрительного восприятия процесс ориентировки в отдельных
признаках воспринимаемого объекта, и особенно его изображения,
снова становится развернутым и рассматривание превращается в дли
тельное «ощупывание» предмета движущимся глазом. На рис. 35 мы
даем образец регистрации подобных движений глаза при рассматрива
нии изображения, взятый нами из исследований А. Л. Ярбуса (1961)..
Все эти данные указывают, что зрительное восприятие объекта или
его изображения представляет собой сложный активный процесс, кото
рый состоит из выделения отдельных признаков этого объекта или
изображения, синтеза их в комплексы или группы и окончательного
выбора значения из ряда альтернатив. В этом процессе, носящем слож
8*

ный рефлекторный характер, участвуют сензорные и моторные аппараты,
в частности аппарат движения глаз, осуществляющий ориентировочно-
исследовательскую деятельность.
Все сказанное делает понятным, почему поражения затылочных
отделов коры головного хмозга приводят к неоднородным и иногда
очень сложным формам нарушений зрительного восприятия.
Мы остановимся здесь только на некоторых из этих форм с тем,
чтобы ближе подойти к анализу психофизиологической структуры зрительного
акта.
Поражение первичных отделов зрительной коры (поле 17-е Бродмана)
не приводит к тем специфическим нарушениям сложного зри
Рис. 35. Движение глаз при рассматривании изображения нормальным субъектом
(по А. Л. Ярбусу):
а — портрет, предъявленный испытуемому для рассмотрения; б— запись движений
глаз при рассмотрении портрета
тельного восприятия, о которых мы говорили выше. Полное разрушение
проекционной зрительной коры обоих полушарий вызывает центральную
слепоту; такое же разрушение, расположенное в пределах одного
полушария, ведет, как мы уже говорили выше, к одностороннему (контралатеральному)
выпадению зрительного поля (гемианопсии); частичное
его поражение — к ограниченным проявлениям центральной слепоты
(скотомам). Однако остальное сохранное поле зрения, как это показали
Гельб и Гольдштейн (1920) и Тейбер (1960), продолжает функционировать
и с успехом может компенсировать тот дефект, который
причиняется сужением зрительного поля. На рис. 36 мы приводим протокол
записи движения глаз больной, у которой в результате опто-хиазмального
арахноидита поле зрения было сужено до «трубчатого» и
охватывало только угол в 6—8° Аналогичные компенсирующие движения
глаз имеют место, по-видимому, и при поражении проекционных
отделов затылочной коры, сопровождающихся гемианопсиями. Во всех
этих случаях зрительный синтез целых изображений остается доступным,
и только на первых этапах после поражения (травмы или крово

излияния) можно наблюдать постепенный переход от полной центральной
слепоты — через неясные размытые контуры — к полноценному зрению.
Однако при подобных поражениях нарушение зрения не носит характера
«оптической агнозии» и выступает либо как размытое, нечеткое
зрение, которое после известного периода обратного развития полностью
восстанавливается (Петцль, 1926), либо же как частичное выпадение
зрительного поля.
Совершенно иначе обстоит дело, если очаг поражения выходит за
пределы первичных полей зрительной области мозговой коры.
Как показал ряд исследований (Холмс и Хорракс, 1919; Хофф,
1930; Брэйн, 1941; Патерсон и Зангвилл, 1944; Денни-Браун и др. 1952;
Рие. 36. Движение глаз при рассматривании изображений у больного
с «трубчатым» полем зрения в результате опто-хиазмальжжо
арахноидита (по А. Р. Лурия, Е. Н. Правдиной-Винарской и
А. Л. Ярбусу):
а — движение глаз при рассматривании четырехугольника; б — движение
глаз при рассматривании бюста
Экаэн, Ажуриагерра и др. 1956 и др.), односторонние поражения «широкой
зрительной сферы», выходящие за пределы полюса затылочной
области, а иногда вовлекающие и теменно-затылочные отделы коры
(особенно, если они располагаются в правом полушарии), могут приводить
к явлениям, внешне сходным с только что описанными, но по существу
резко отличающимся от них. В этих случаях, один из которых
был описан нами (см. А. Р. Лурия и А. В. Скородумова, 1950) очаговое
поражение затылочной коры также приводит к гемианопсии; однако ее
отличие заключается в том, что одна (обычно левая) сторона зрительного
поля игнорируется больным, движения глаз, по-видимому, не принимают
участия в компенсации дефекта, и гемианопсия приобретает
«фиксированный» характер. Возникает та «односторонняя пространственная
агнозия» (Ажуриагерра и Экаэн, 1960), которая трактуется
одними авторами как нарушение зрительного внимания, а другими —
как первичная, односторонняя дезинтеграция зрительного процесса.
На рис. 37 мы приводим примеры подобного игнорирования левой стороны
при воспроизведении рисунков такими больными.
Если очаговое поражение не выходит за пределы «широкой зрительной
сферы» (поля 18-е и 19-е Бродмана), но вовлекает оба полуша

рия или их связи, нарушение зрительного восприятия может принять
еще более грубый и вместе с тем иной по структуре характер. В этих
случаях, которые со времени Вильбрандта (1887) и Лиссауэра (1889)
описываются как случаи «оптической агнозии», больной не проявляет
выраженных дефектов остроты зрения; однако зрительное восприятие
предметов, и особенно их изображений, оказывается здесь глубоко нарушенным.
При наиболее массивных поражениях этой области больной с
«классической» формой оптической агнозии, которую Лиссауэр (1889)
обозначил термином «апперцептивная душевная слепота», не может
зрительно узнать даже наиболее простые предметы и особенно их изо
Рис. 37 Игнорирование левой стороны при воспроизведении изображения
у больных с односторонней оптической агнозией (по Е. Н. ПравдинойВинарской):
а и б — Б-ной М.— опухоль правой теменно-загылочной области. В рисунках
б-ного следует отметить игнорирование левой стороны изображения
бражения (хотя узнает их наощупь). В менее выраженных случаях он
может узнавать простые по своей структуре и привычные по прежнему
опыту объекты, но оказывается не в состоянии правильно оценить более
сложные, для узнавания которых необходимо выделить и соотнести несколько
ведущих признаков. Существенным является тот факт, что, как
правило, он выделяет только один какой-либо признак и начинает
строить на его основе логические догадки, расшифровывая значение
наглядного предмета вербально-логическим путем, и очень часто приходит
к неправильному выводу, соответствующему показанному объекту
только в каком-либо одном отношении.
Так, изображение очков больной после долгих поисков может предположительно
оценить как «велосипед» («кружок... и еще кружок... и
какие-то перекладины... наверное, велосипед?..»); изображение петуха
с красивым разноцветным оперением он оценивает как «наверное, пожар
» (перья — языки пламени); изображение дивана с двумя валиками
как «наверное, автомобиль» (валики — фары; ключ как «что-то
металлическое, длинное... наверное, ножик или ложка...» и т. д.
Иногда в процессе обратного развития этого синдрома (например.

в случаях удаления опухоли затылочной области) можно видеть, как
эти грубые нарушения постепенно исчезают, и больной, который сна
чала не мог даже отличить штрихового рисунка от написанного слова,
начинает узнавать рисунки по мере уменьшения послеоперационного
отека затылочных отделов мозга (рис. 38).
В менее выраженных случаях те же дефекты зрительного восприя
тия изображений могут выступать лишь при осложненных условиях:
при перечеркивании контура рисунка побочными штрихами, быстром
предъявлении изображений и т. д. На рис. 39 мы приводим пример та
кого нарушения.
Несмотря на то что явления оптической агнозии описаны уже дав
но, их сущность остается еще недостаточно изученной, и мы можем сде
лать лишь ряд предположений
о психологически:; особенностях
этих явлений и их физиологиче
ских механизмах.
Один факт бросается в гла
за во всех описанных случаях:
структура зрительного акта ока
зывается в этих случаях непол
ной; больной выделяет из ком
плексного объекта (или его изо
бражения) какой-либо один приз
нак, реже последовательно ука
зывает на второй признак, но
одновременно не синтезирует
зрительно эти признаки, не прев
ращает их в компоненты едино
го целого.
Характерно, что система ре
чевых связей, с помощью которых
больной пытается компенсиро
вать свой дефект, остается сох
ранной, и процесс зрительного
анализа превращается в серию
речевых попыток расшифровать
значение воспринимаемых признаков и синтезировать их в целый зри
тельный образ. Именно поэтому суждения о значении целого изобра
жения, которые больные с оптической агнозией, как правило, делают
на основании отдельных признаков предмета, часто оказываются непра
вильными или слишком общими. Так, например, пытаясь узнать изо
бражение обезьяны, такой больной говорит: «глаза... рот... наверное,
животное!» или, пытаясь узнать телефон, говорит: «колесо... цифры...
наверное, часы или какая-нибудь машина» и т. п.
Доказательство этого положения было дано в свое время Г В. Би
ренбаум (1948). Больным с оптической агнозией предъявлялись изоб
ражения, у которых оставалась открытой только какая-нибудь одна
часть. Интерпретация таких неполных, частичных изображений оказы
валась у больных с оптической агнозией точно такой же, как интер
претация полных изображений (из которых они воспринимали только
какую-нибудь одну группу деталей), в то время как у нормальных ис
пытуемых она протекала значительно менее успешно.
Аналогичные данные, показывающие, что основной дефект оптиче
ского агностика действительно заключается в нарушении синтеза изо
лированных зрительных признаков в одно целое, можно получить, про
Рис: 38. Нарушение зрительного восприятия
фигур после удаления опухоли затылочной
области мозга.
Б-ной Кон. (опухоль затылочной области).
Восприятие фигур в острый период после
операции

слеживая рисунки таких больных. Мы приводим примеры того, как
больные с оптической агнозией рисуют слона или человека (см. рис. 40).
Описав достаточно полно входящие в состав этого образа части, они,
однако, не могут синтезировать эти детали на рисунке. Рисунок слона
замещается «графическим рассказом» о его деталях.
Бее это заставляет считать, что в основе описанной формы оптической
агнозии лежит не нарушение «образов памяти» (как это полагал
Шарко, 1887) и не нарушение «символической функции» (как это
думали авторы, шедшие вслед за Финкельбургом, 1870). Сказанное
Рис. 39. Нарушение восприятия
перечеркнутых фигур у больного
с оптической агнозией:
а — Б-ной Кон. (внемозговая
опухоль затылочной области);
б — Б-ной Энг. (размягчение в глубине
левой теменно-затылочной
области)
заставляет полагать, что оптическая агнозия является сложным зрительным
расстройством синтеза изолированных элементов зрительного
восприятия, нарушением объединения этих элементов в симультанновоспринимаемые
группы, что составляет основу нормального узнавания
целых изображений. Поэтому предположение Денни-Брауна и др.
(1952) о том, что в основе некоторых форм агнозии лежит патологическое
явление «аморфосинтеза» (т. е. синтеза отдельных признаков в
единую структуру), кажется нам очень вероятным и, по-видимому, может
быть отнесено не только к случаям тактильной агнозии, где это
!
явление выступает особенно резко, но распространено также и на
оптико-гностические расстройства.
Мы еще очень мало знаем о физиологических механизмах оптической
агнозии. Однако не оставляет сомнений, что тщательное патофизиологическое
изучение обнаружит у таких больных ряд сензорных
расстройств: явления быстрого истощения зрительной рецепции, нару
1
Явления тактильной агнозии будут специально 'рассмотрены ниже (см. II, 3, г)

шения процессов зрительной адаптации, повышения порогов и т. д.,
которые, вероятно, особенно резко будут выступать при переходе к более
комплексным формам зрительного восприятия. О последнем говорили
Штейн и Вейцзеккер (1927), Бай (1950), а также такие исследователи,
как Денни-Браун (1952) и др.
Дополнительные и очень существенные данные для такого понимания
оптических агнозий мы получаем из анализа тех случаев, которые
не проявляют симптомов нарушения предметного восприятия в столь
Рис. 40. Рисунки больных с оптической агнозией. Б-ной Итк. Двустороннее ранение
затылочной области; оптическая агнозия:
а — рисунок по образцу; б — дополнение начатого рисунка; в — рисунок по словесной
инструкции
отчетливом виде, но дают возможность проследить то же нарушение в
несколько иных формах.
В 1909 г. Балинт описал случай двустороннего поражения затылочно-
теменных систем, который дал возможность наблюдать своеобразную
и довольно четкую картину. Больной не проявлял признаков
выраженной предметной агнозии, он хорошо различал объекты и их
изображения. Существенное заключалось, однако, в том, что он мог
одновременно воспринимать только один объект, независимо от его величины.
Когда в поле его зрения оказывались два объекта (например,
игла и пламя свечи), он мог видеть лишь один из них, и если он смотрел
на иглу, пламя свечи, на фоне которого была игла, исчезало; если
же он смотрел на пламя свечи — исчезала игла. Таким образом, сужение
поля зрения выражалось не в единицах пространства, а в количестве
одновременно воспринимаемых объектов. Это нарушение сопровождалось
и другим, ассоциированным с ним, симптомом, заключавшимся

в грубой атаксии взора. Больной не мог плавно переводить взор с одного
объекта на другой, терял показанный ему объект из-за атактических
блужданий взора. Именно это явление дало Балинту основание
назвать весь синдром «психическим нарушением взора» (Seelenlahmung
des Schauens). Близкие к этому наблюдения были сделаны в дальнейшем
Г Холмсом (1919), Экаэном и Ажуриагерра (1952), а позднее
А. Р. Лурия (1959); А. Р. Лурия, Е. Н. Правдиной-Винарской и
А. Л. Ярбусом (1961).
Все эти случаи дают возможность наблюдать своеобразный вариант
нарушений синтеза отдельных элементов в целые «группы». Они
подводят к некоторым механизмам нарушений зрительного восприятия
при поражении затылочных и затылочно-теменных отделов мозга, полное
значение которых, по всей вероятности, раскроется лишь в дальнейших
исследованиях. Именно поэтому мы остановимся на них несколько
подробнее.
Исследование явления «симультанной агнозии» имеет свою историю.
Еще Пьер Жанэ описал аналогичное нарушение у польского офицера, у которого
после двустороннего ранения теменной области зрительное восприятие и зрительные
представления оказались резко суженными, в силу чего он мог одновременно
представлять или припоминать лишь
один зрительный объект.
Разбирая этот случай в своих
«клинических средах», И. П. Павлов
высказал предположение, что ослабленная
патологическим процессом кора
головного мозга не в состоянии
'одновременно иметь дело с двумя
раздражителями, в результате чего
один возбужденный пункт оказывает
тормозящее влияние на другой, делая
его «как бы несуществующим».
Мы имели возможность проследить
аналогичные явления на двух
случаях двустороннего поражения теменно-
затылочной области и сделать
некоторые шаги к психофизиологическому
анализу наблюдаемых при
1
ЭТОМ симптомов.
Первый из наших больных, которого
мы изучали, больной В., получил
двустороннее сквозное ранение
затылочно-теменнсй области; в отличие
от больных с оптической- агнозией,
он мог узнавать отдельные предметы.
Однако в практической жизни
он вел себя как слепой. Это было
связано с тем, что, как и у больных
П. Жанэ и Балинта, он одновременно
мог воспринимать лишь один
объект (фигуру или букву) и лишь
в редких случаях — комплекс элементов,
который психологически при
Рис. 41. Признаки оптико-моторной атаксии у
обрел характер единой зрительной
больного В. (двустороннее ранение теменно
структуры (как это, например, име
затылочной области):
ет место при узнавании привычных
Л — обведение фигур; Б — письмо: а — письмо
слов). Как и у больных, описанных
с открытыми глазами; б — письмо с закрыты
П. Жанэ и Балинтом, зрительный
ми глазами
синтез отдельных признаков в целую
структуру был у нашего больного
нарушен. Эти дефекты особенно отчетливо выступали при исследовании восприятия
сложных •сюжетных картин или печатного текста; здесь становилось очевидно, чтэ ор
1
Анализ этих случаев отубликовчч нами особо (см. А. Р. Лурия, 1959 и
А. Р. Лурия, Е. Н. Правдин-а-Винарская и А. Л. Я]: бус, 1961).
122

ганизованное прослеживание взором элементов единого целого у больного было резко
нарушено, появлялись те признаки «аморфосинтеза», которые отсутствовали у него в
восприятии единичных изображений. Одновременно с этим больной проявлял тот же
симптом оптической атаксии, который имел место у больного, описанного Балинтом;
он не мог поставить точку в центре круга или обвести фигуру; при взгляде, направлен
ном на кончик карандаша, фигура, на которую он смотрел, исчезала, и он не мог оп
тически координировать свое движение; по этой же причине он не мог писать соб
людая строку или рисовать сложные фигуры (см. рис. 41).
Характерно, что когда в целях активации сохранных нервных элементов заты
лочной коры мы ввели больному малую дозу (от 0,05 до 0,1 г) раствора кофеина,
мы могли наблюдать временное ос
лабление описанных дефектов, и в
течение 30—40 минут больной был в
состоянии воспринимать сразу два
одновременно предъявляемых предме
та, а также выполнять действия, тре
бующие зрительно-моторной коорди
нации. Рис. 42 дает иллюстрацию это
го эффекта. По-видимому, предполо
жение И. П. Павлова об ослаблении
функции заторможенных клеток ко
ры затылочной области как основе
описы-ваемото дефекта имеет все ос
нования (см. А. Р Лурия, 1959).
Близкие к этому данные мы могли
наблюдать и на другом больном,
у которого аналогичный синдром возник
на основе двустороннего сосудистого
поражения теменно-затылочной
коры.
У этого больного Р. с двусторонним
поражением затылочно-теменной
области А. Р. Лурия, Е. Н. Правдина-
Винарская и А. Л. Ярбус,
1961) мы могли наблюдать явления
нарушения координированных движений взора, которые наряду с симультанной агнозией
и оптической атаксией составляли сущность описываемого синдрома. Как и у
предыдущего больного, его восприятие было резко сужено, так что он мог одновременно
воспринимать только один объект и оказывался не в состоянии выполнять пробы,
требующие оптико-моторных координации (см. рис. 43). Характерно, что дефекты зрительного
восприятия сопровождались нарушениями движений взора, и когда мы зарегистрировали
у этого больного движения взора при рассматривании простой геометрической
фигуры и изображения лица, мы получили результаты, резко отличные от
тех, которые были описаны при исследовании нормального субъекта или больного с нарушением
периферических отделов зрительного анализатора. На рис. 44 мы приводим
соответствующие записи. На них видно, что явление симультанной агнозии у данного
больного действительно сопровождается глубоким нарушением моторного аппарата
зрения, осуществляющего зрительное восприятие.
Мы еще не можем сказать, какие механизмы лежат в основе этого
нарушения. Их исследование находится лишь в самом начале. Можно
лишь указать на работу Е. П. Кок (1958), нашедшей отчетливые нарушения
дифференцировок сложных зрительных комплексов, возникающие
при поражениях теменно-затылочных систем, и первоначальные наблюдения
Е. Д. Хомской и Э. Г Соркиной (1960), которые могли видеть,
что системы зрительных дифференцировок на цвета, выработанные
у больных с затылочно-теменными поражениями, относительно
прочно сохранялись, пока больные должны были различать элементы
одной системы (из пары раздражителей), но быстро распадались, ког
да больные ставились перед задачей совмещения нескольких (2—3) пар
зрительных сигналов.
Нет, однако, никаких сомнений в том, что дальнейшие исследования
позволят более полно охарактеризовать нейродинамические закономерности
оптико-гностических расстройств и решить вопрос о той ро
Рис. 42. Изменение признаков симультанной
агнозии и оптико-моторной атаксии после введения
кофеина у б-ного В. (двустороннее ранение
теменно-затылочной области)

Рис. 43. Нарушение оптико-моторных координации
у б-ното Р. (двустороннее сосудистое
поражение затылочной области):
а — рисование и обведение фигур; б—письмо
Рис. 44. Движения глаз при .рассматривании изображений у больного Р. с симультанной
агнозией (по А. Р. Лурия, Е. Н. Правдиной-Винарской и
А. Л. Ярбусу):
а — движения глаз при рассматривании четырехугольника; б — движения
глаз при рассматривании лица

ли, которую играют сужение зрительного восприятия и нарушение зрительных
синтезов в различных формах оптической агнозии. По-видимому,
нарушения зрительных следов и патология изменения подвижности
в зрительном анализаторе играют существенную роль в оптико-гностических
расстройствах.
Еще менее изучены патологические явления, наблюдаемые при
других формах зрительных агнозий, которые носят более специальный
характер. К ним относятся явления агнозии на цвета, а также агнозии
на символические знаки (буквы, цифры), иногда сопровождающие
описанные выше формы предметной и симультанной агнозии, иногда же
идущие независимо от них.
Эти нарушения неоднократно описывались в литературе (Петцль.
1926; Ланге, 1936; Ажуриагерра и Экаэн, 1960 и др.), и мы не будем на
них останавливаться.
* * *
Наше изложение синдромов оптической агнозии было бы неполным,
если бы мы не упомянули еще одной ее формы, механизмы которой
остаются неясными, но которая безусловно существенно отличается от
описанных выше.
Еще на первых этапах учения о зрительной агнозии Лиссауэр
(1889) описал ту форму, которую он назвал «ассоциативной душевной
слепотой». Больные с этой формой нарушения
оптического гнозиса не испытывают
затруднений в зрительном восприятии
предметов или их изображений.
Существенный дефект заключается здесь
в нарушении узнавания фигур и изображений,
которые больной воспринимает достаточно
четко, может описать или изобразить,
но значение которых остается для него
чуждым.
Эти нарушения особенно отчетливо вы
ступают при поражениях субдоминантного
(чаще правого) полушария и проявляются,
Рис. 45. Рисунки с натуры и
в частности, в своеобразной «агнозии на
по памяти у больного с агнолица
», которая была описана Петцлем и зией на лица (по Э. С. Бейн).
Хоффом (1937), Экаэном и Ажуриагерра
Б-ной Черя. (двустороннее сосудистое
поражение затылоч
(1952), Л. Г Членовым и Э. С. Бейн (1958)
ной области):
и др. Лица собеседников зрительно раз
а — срисовывание с образца;
личаются такими больными с полной отб
— рисование того же изочетливостью,
но их восприятие теряет чувбражения
по памяти
ство «знакомости». Точность срисовывания
при невозможности воспроизвести объект или его изображение по памяти
являются отличительной чертой данных больных. На рис. 45 мы
приводим иллюстрацию такого нарушения.
Подобные нарушения узнавания без видимых непосредственных
сензорных дефектов встречаются довольно часто, что заставляет считать
изучение механизмов, лежащих в основе этих нарушений, одной из
наиболее существенных и актуальных задач психофизиологического исследования
в клинике данных поражений головного мозга.

г) Нарушение осязательного восприятия и тактильная агнозия
Мы отвлечемся от анализа оптико-гностических расстройств для
того, чтобы в самых кратких чертах осветить близкие явления — нару
шения осязательных синтезов, которые получили название тактильной
агнозии или астереогноза. Они возникают при поражениях теменных
отделов мозговой коры, непосредственно входящих в корковые отделы
кожно-кинестетического анализатора, и обнаруживают сходство с яв
лениями оптической агнозии.
Если при нормальном зрительном восприятии, как уже указыва
лось выше, процессы синтеза зрительно воспринимаемых элементов в
целый образ протекают быстро и свернуто, то в тактильном восприя
тии, имеющем место при ощупывании предметов, они носят сравни
тельно развернутый характер. Это и делает возможным проследить
различные последовательные этапы тактильного восприятия.
Тактильное восприятие было подробно изучено в литературе
(Д. Катц, 1925; Л. И. Котлярова, 1948; Б. Г Ананьев, 1959; В. П. Зин
ченко, 1959 и др.)- Так же детально была изучена и его патология
1
(см. сводные работы Л. Г Членова, 1934 и др.). Однако психофизиологический
анализ этих расстройств, обнаруживающих много общега
с тем, что мы описывали выше при патологии зрительного восприятия,,
ждет еще специальных исследований.
Хорошо известно, что поражение задней центральной извилины,
которую следует рассматривать как корковое ядро кожно-кинестетического
анализатора, приводит к нарушению кожной чувствительности
на контралатеральной половине тела. После работ Хэда (1920) известно
также, что поражение этих участков коры вызывает наиболее стойкие
нарушения сложной «эпикритической» чувствительности, которая
в лучших случаях восстанавливается только на самых последних этапах
обратного развития патологического процесса.
Однако в клинике начиная с работ Вернике (1894) многократно
описывались нарушения, возникающие при поражении вторичных полей
постцентральной, тактильной области мозговой коры, при которых
элементарные формы болевой и осязательной чувствительности оставались,
казалось бы, сохранными и страдали главным образом сложные
формы различительной (дискриминационной) чувствительности. К таким
нарушениям относились случаи, когда больной, казалось бы, относительно
хорошо ощущающий отдельные прикосновения, был не в состоянии
узнать фигуру или цифру, начерченную у него на коже, и не мог
достаточно отчетливо локализовать прикосновение или определить его
направление. Часто у таких больных появлялись нарушения сложных
форм глубокой мышечной чувствительности и возникали явления астереогноза.
Такие больные оказывались не в состоянии узнать предмет
на ощупь, хотя без труда могли узнавать его зрительно.
С первого взгляда эти явления представляются как бы негативом
оптической агнозии; однако ближайшее рассмотрение их особенностей
обнаруживает их общие черты.
Так же, как при описании оптической агнозии, многие исследователи
тактильной агнозии или астереогноза проявляли тенденцию подходить
к ним не как к сензорным, а как к «символическим» расстройствам,
указывая на то, что элементарные сензорные функции в этих случаях
остаются в целом сохранными. Подобные нарушения обозначались
или как «тактильная асимболия» (Вернике, 1894) или «теменная так
Сб. «Новое в учении об апраксий, агнозии, афазии». М., 1934.

тильная агнозия» (Нильсен, 1946) и т. д. В отличие от этого, другая
группа исследователей рассматривала эти явления как результат более
элементарных сензорных расстройств. Дежерин (1914) считал их своеобразной
формой нарушения чувствительности, возникающей по мере
усложнения поставленной перед больным задачи. Бай (1944) высказал
мысль, что в основе явлений тактильной агнозии лежит целый комплекс
элементарных расстройств чувствительности, проявляющихся в
изменении порогов, нарушенной адаптации и т. п. В дальнейшем интересные
данные по динамическому анализу нарушения чувствительности
при поражении теменной области коры были получены Л. О. Корст и
В. Л. Фанталовой (1959).
В последнее время тенденция искать в случаях тактильной агно
зии и астереогноза нарушения элементарных сензорных компонентов
обогатилась новыми существенными фактами; эти факты позволили
оценивать эти явления как результат нарушений синтетических про
цессов в тактильной сфере, близких по своему типу к тем дефектам
синтеза одновременных «групп», с которыми мы уже сталкивались при
зрительной агнозии.
Как показал еще Хэд (1920), поражение теменной области коры
приводит к невозможности воспринимать два одновременных тактильных
раздражения, адресованных к участку кожи, соответствующему
мозговому очагу. В 1945 г. начались интенсивные исследования Бендера
и Тейбера (Бендер, 1952; Бендер и Тейбер, 1948; Семмес, Вейнштейн,
Гент и Тейбер, 1960), которые показали, что раздражение, адресован*
ное к пораженным (контралатеральным очагу) участкам, очень быстро
перестает восприниматься. Ориентировочные рефлексы, вызываемые
раздражениями контралатеральных очагу участков кожи, быстро
угасают, и восприятие двух или нескольких одновременно предъявляемых
кожных раздражений нарушается. Такое сужение восприятия напоминает
то «сужение внимания», которое выступало при явлениях
симультанной агнозии. По мнению ряда авторов (Денни-Браун и др.
1952), оно и приводит к нарушению «пространственной суммации» возбуждений,
которое в конечном итоге вызывает уже знакомое нам, но
на этот раз проявляющееся в тактильной сфере, явление «аморфосин
теза».
Невозможность узнать объект при его ощупывании, различить фигуру
или цифру, которую врач вычерчивает на коже больного, может
выступать, следовательно, не как результат некоего «символического
расстройства», а как проявление нарушения тех же сензорных синтезов,
о которых мы говорили выше.
Мы не располагаем собственными исследованиями нарушения тактильных
синтезов и упомянули о них лишь потому, что введение этого
раздела в программу дальнейшего изучения может выяснить некоторые
общие вопросы структуры агностических расстройств, которые до сих
пор оставались неясными.
д) Нарушение ориентировки в пространстве и конструктивная
апрактагнозия
До сих пор мы описывали те нарушения в зрительном и тактильном
восприятии, которые возникают при поражениях вторичных отделов
зрительной и кожно-кинестетической коры головного мозга. Анализ
этих явлений привел нас к выделению в качестве общего фактора,
обусловливающего данные расстройства, нарушение синтеза отдельных
раздражений в симультанные структуры или «группы».
Сейчас мы обратимся к другим явлениям, которые могут возникать

при поражениях затылочно-теменных отделов коры и которые непосредственно
приводят нас к важным вопросам патологии пространственной
ориентировки.
Задние отделы нижнетеменной области (поле 39-е Бродмана), непосредственно
переходящие в затылочные отделы мозга, представляют
собой одну из наиболее поздних корковых формаций, связывающих
центральные аппараты 'кинестетического, вестибулярного и зрительного
анализаторов. Они играют ведущую роль в синтезе всех этих
разнообразных раздражений и поражение этих отделов мозговой коры
неизбежно приводит к большему или меньшему нарушению наиболее
сложных форм зрительно-пространственных синтезов, к распаду ориентации
в пространстве и к тем явлениям пространственной апраксий,
которые получили суммарное название апрактагнозии и которые были
подробно описаны в литературе.
* * *
Восприятие пространственных отношений и ориентация в пространстве
являются одной из самых комплексных по своему составу форм
отражения внешнего мира. Спиритуалистические попытки изобразить
восприятие пространства как одну из форм «априорных синтетических
суждений» (Кант) или подходить к нему с позиций «нативизма», предполагавших,
что отражение пространства является одной из врожденных
форм познания, являются попытками, наиболее далекими от
истины.
Восприятие пространства основывается на зрительной ориентировке
в предметах окружающего мира, точнее, на тех процессах зрительного
анализа и синтеза, о которых мы только что говорили. Однако,
как показывают генетические наблюдения, в частности проведенные такими
авторами, как Пиаже (1935), зрительная ориентировка в пространстве
является лишь наиболее поздней и свернутой формой пространственного
восприятия. Как видно из этих генетических исследований,
на ранних этапах развития в состав пространственной ориентировки
входит практическая деятельность ребенка, возможность которой
формируется в конце первого года жизни одновременно с укреплением
совместной работы зрительного, кинестетического и вестибулярного
анализаторов (Н. М. Щелованов, 1925; Н. Л. Фигурин и М. П. Денисова,
1949). Лишь при их совместной работе, осуществляющейся в процессе
осматривания, ощупывания, поворота головы и движений глаз,
возникают те комплексные формы отражения пространственных отношений,
которые остаются неизменными даже при перемене положения
тела. Поэтому такой значительный интерес представляют те случаи,
при которых нарушение одного из этих компонентов, например вестибулярного
аппарата, приводит к отчетливым изменениям пространственной
ориентировки в целом (И. С. Беритов, 1959, 1961).
Восприятие пространственных отношений у человека не исчерпывается,
однако, совместной работой трех только что упомянутых анализаторов.
Существенной особенностью пространственного восприятия человека
является тот факт, что оно всегда представляется несимметричным,
проявляющим отчетливую латерализацию. Мы различаем в воздействующем
на нас пространстве правую и левую стороны, отличаем
то, что расположено спереди и сзади, сверху и снизу от нас, иначе
говоря, воспринимаем пространство в системе основных геометрических

координат. Эти геометрические координаты не являются, однако, равноценными.
Ориентировка в пространстве всегда сводится к тому, что
во внешнем пространстве выделяется то, что находится справа; отнесенное
к ведущей правой руке, оно отличается от того, что расположено
слева; эти представления «правого» и «левого» в дальнейшем получают
и свое словесное обозначение. Субъект начинает опираться на
целую систему признаков, позволяющих ему ориентироваться в пространстве.
В эту сложную систему включается комплекс «локальных
знаков», часть которых связана с деятельностью вестибулярного аппарата,
часть — с мышечным чувством, часть — со зрением. Наконец,
эти координаты, как правило, обозначаются словесно, организуясь,
таким образом, системой языка. Ряд исследователей, начиная с Лотце
(1852) и кончая Шильдером (1935), Ф. Н. Шемякиным (1940, 1954,
1959), Т. X. Короленком (1946), подробно описали тот сложный комплекс
факторов, который лежит в основе ориентировки в пространстве.
Ориентировка в пространстве может нарушаться при поражении
различных факторов и наиболее отчетливые формы нарушения пространственной
ориентировки возникают в тех случаях, когда поражаются
те зоны коры головного мозга, которые обеспечивают совместную работу
всех перечисленных анализаторов.
Именно поэтому нарушения ориентировки в пространстве занимают
такое большое место в патологии затылочно-теменных отделов
мозга.
* * *
Нарушения восприятия пространственных отношений и ориентировки
в пространстве, возникающие при поражении теменно-затылочных
отделов коры, были описаны многими авторами: Г Холмсом (1919),
Хэдом (1926), Кричли (1953), Зангвиллем и его сотрудниками (Патерсон
и Зангвилл, 1944, 1945; Эттлингер, Уоррингтон и Зангвилл, 195/
и др.) —в Англии; Цуккером (1934), Герстманном (1924), Петцлем
(1926), Конрадом (1932), Клейстом (1934), Раншбургом и Шиллем
(1932), Ланге (1936) и многими другими — в Германии; М. Б. Кролем
(1933) —у нас, Лермиттом и др. (1941, 1942), Экаэном, Ажуриагерра
и их сотрудниками (1956 и др.) —в о Франции; Бендером и Тейбером
(1947, 1948 и др.) — в Америке.
В этих случаях дефекты пространственного восприятия обычно
объединялись с дефектами пространственно-организованной деятельности.
Вот почему некоторые авторы предлагали говорить о них как
о «пространственной апрактагнозии».
Явления «пространственной апрактагнозии» не обязательно связаны
с грубыми нарушениями в зрительном или тактильном узнавании
предметов; лишь в тех случаях, когда патологический очаг нарушает
нормальную работу переднезатылочных отделов коры, они могут преимущественно
распространяться на зрительную сферу и осложняются
явлениями оптической агнозии на предметы; в тех же случаях, когда в
патологический процесс вовлекаются постцентральные отделы коры, эти
же явления начинают носить выраженный тактильно-кинестетический
характер и комбинируются с астереогнозом. Это показывает, что внутри
класса «пространственных апрактагнозии» могут быть различные
варианты, еще подлежащие тщательному изучению.
Признаки нарушения ориентировки в пространстве проявляются у
этих больных уже в их обычном поведении. Такие больные часто не
могут найти путь в свою палату, неправильно ориентируются в направ
9 А. Р. Лурия
129

лении (идут, например, направо там, где нужно идти налево), не могут
правильно выполнять бытовые операции, требующие учета пространственных
соотношений, не могут самостоятельно одеваться, правильно
застелить постель и т. д.
Рис. 46. Оптико^пространственные нарушения в письме под диктовку и при списывания
у больных о поражением теменно-затылочных отделов коры:
а — б-ной Бул. (двустороннее ранение затылочной области); б — б-ной Ерох. (ранение
левой теменно-затылочной области); в — б-ной М. (ранение левой теменно-затылочной
области)
Заметные затруднения выступают у них и в специальных опытах,
например, когда им предлагается придать руке известное положение
в пространстве; они смешивают вертикальное и горизонтальное положения,
фронтальное и сагиттальное направления, не могут правильно
выкладывать требуемую геометрическую фигуру из спичек и т. д.
Эти нарушения принимают особенно выраженную форму, когда
больные ставятся перед задачей, требующей мысленного перемещения
известных пространственных отношений, например, когда врач, сидящий
напротив больного, предлагает ему воспроизвести соответствующее
пространственное расположение его рук, мысленно перевернув

зрительно воспринимаемые отношения, или соответственно переместить
отношения элементов в фигуре, выложенной из спичек.
Аналогичные трудности возникают, когда подобные больные пытаются
копировать геометрические фигуры с асимметрично ориентированными
элементами, в особенности, если эти элементы отличаются от
привычных положений. Характерно, что у больных с оптико-пространственными
расстройствами наблюдаются не только явления типа
«апрактагнозии» или «конструктивной апраксии». Они затрудняются
также в воспроизведении букв, обнаруживая признаки зеркального
письма (оптико-пространственная аграфия). На рис. 46 приводятся
примеры таких нарушений.
У больных с описываемым синдромом нарушения выходят, однако,
далеко за пределы ориентировки в наглядном, непосредственно воспринимаемом
пространстве. Пожалуй, с наибольшей резкостью эти дефекты
выступают в пространственных представлениях, сохранность которых
является основным условием для осуществления ряда операций.
Две пробы выявляют этот дефект с предельной отчетливостью. Одна из них связана
с оценкой положения стрелок на часах, другая — с анализом координат географической
карты.
Обе эти операции адресуются к тем процессам, которые в наибольшей степени
нарушены у больных с поражением затылочно-теменных отделов коры. Обе они протекают
в условиях внешне симметричного поля, анализ которого, однако, требует учета
условных асимметричных координат. Симметричные геометрические пункты циферблата
Рис. 47. Нарушение ориентировки в географической карте у больных с поражением
теменно-затылочных отделов коры:
а — б-ной Г. (ранение левой теменно-затылочной области); б — б-ной М. (ранение
правой затылочной области)
обозначают 3 и 9, 12 и 6; на эту основную систему координаты накладываются услов
ные схемы, придающие внешне симметричным точкам различное значение. Если при
бавить, что все эти координаты имеют значения, выражающиеся в условных речевых
формулах (например, 6 часов 10 минут и без 10 минут 6 часов; 20 минут 7-го и без
20 минут 7 и т. д.), сложность такой организации пространства в операции оценки по
ложения стрелок на часах будет достаточно понятна. Аналогичная этому сложность
выступает и пространственной организации географической карты, где геометриче
ски симметричные ваправления (Восток и Запад) имеют совершенно различное зна
чение.
Обе данные операции предполагают перешифровку непосредственно восприни*
маемого симметрического пространства при участии всей системы латерализованных
афферентаций.
Наблюдения показывают, что нарушение ориентации в пространственных отношениях
на циферблате и -географической карте, взаимная замена пунктов симметричными
выступают как один из наиболее частых симптомов поражения теменно-затылочных
отделов коры. На рис. 47 мы приводим типичные примеры распада подобного ви
да пространственных операций у больных с поражением коры теменно-затылочной
области.
9* 131
i

Аналогичные затруднения возникают у больных с данным синдро
мом, когда им предлагается назвать пальцы руки или указать назван
ный палец. Для таких больных типично ошибочное называние второго
пальца четвертым или безымянного указательным (т. е. вторым с дру
гого конца), а также соответствующие ошибки в показе названных
пальцев. Подобные симптомы составили такую существенную часть
синдрома в целом, что получили после работ Герстмана (1924) назва
ние «пальцевой агнозии».
Все описанные симптомы могут встречаться при поражениях заты
лочно-теменных отделов как ведущего (левого), так и субдоминантно
го (правого) полушария. В последних случаях такие явления, как
«пальцевая агнозия», нарушение правильной оценки положения стре
лок на часах и стран света на географической карте могут выявляться
менее отчетливо, что, по всей вероятности, указывает на связь этих
дефектов с теми специальными нарушениями речи, которые выступают
лишь при поражениях ведущего (левого) полушария.
Однако различия в характере нарушений пространственных син
тезов при поражениях правого и левого полушарий должны еще быть
подробно изучены, и эта работа, начатая Экаэном и Ажуриагерра и др.
(1951? 1956 и др.), Зангвиллом (1951) и его сотрудниками (Эттлингер,
Уоррингтон и Зангвилл, 1957) и др., заслуживает самого пристального
внимания.
Серьезного внимания заслуживают и описанные этими авторами
явления односторонней пространственной агнозии («Agnosie Spatiale
Unilaterale»), при которой пространственные нарушения выступают
лишь с одной (чаще всего с левой) стороны. Эти нарушения, обычно
сопровождающие поражения правого полушария и протекающие неза
висимо от сложных речевых расстройств, требуют специальной оценки.
Своеобразием случаев с нарушением пространственных синтезов,
и в первую очередь тех из них, которые сопровождают поражения ве
дущего (левого) полушария, является их связь со специальными рече
выми расстройствами.
Мы видели, насколько сохранными у больных с предметной (оптической)
агнозией оставались системы смысловых связей языка и насколько
решающую роль они играли в попытках расшифровать значение
зрительно воспринимаемого предмета.
В случаях пространственной апрактагнозии мы встречаемся с со
вершенно иным положением.
Больные с поражением теменно-затылочных (или, точнее, теменновисочно-
затылочных) отделов левого полушария проявляют признаки
нарушения пространственных синтезов и ориентировки в пространстве
не только в наглядном восприятии и действии. Те же самые нарушения
могут возникать у них и в более сложных формах деятельности, протекающих
на уровне речевых процессов.
Мы имеем в виду те своеобразные затруднения в логико-грамматических
операциях и в операциях счета, которые по своей психологической
структуре тесно связаны с операциями пространственными отношениями.
Они входят в состав синдрома нарушения высших корковых
функций, возникающего при поражениях теменно-затылочных отделов
мозга, и заслуживают специального рассмотрения.
е) Нарушение логико-грамматических операций и синдром
так называемой семантической афазии
Мысль о том, что поражения теменно-затылочной (точнее, 'тементю-
височно-затылочной) области левого полушария могут привести к

значительным нарушениям речевой деятельности, была высказана в
неврологической клинике на самых первых этапах развития учения о
нарушении высших корковых функций при локальных поражениях
мозга.
Еще на ранних этапах развития учения о корковой патологии было
отмечено, что поражения этой области могут приводить к забываниям
слов и к затруднениям в сложных логических и грамматических операциях.
Однако, как уже было указано выше (см. I, 1, а), психологические
представления того времени не давали возможности точнее квалифицировать
эти нарушения и. заставляли авторов либо сводить их к частным
дефектам памяти, либо же предполагать, что при поражении коры
теменно-височно-затылочной области левого полушария страдает
«центр», где «откладываются» сложные понятия (Бродбент, 1879),
вследствие чего и возникают «асимболии» (Финкельбург, 1870) или
«асемии» (Куссмауль, 1885).
Близкие к этому положения оставались в клинической неврологии
в течение длительного времени, и еще Хэд (1926), наблюдая случаи
поражения этой области, считал возможным охарактеризовать возникающие
при них расстройства как «семантическую афазию». В дальнейшем
представители так называемой ноэтической школы (Бауман и
Грюнбаум, 1925; Ван-Верком, 1925 и особенно Гольдштейн, 1927, 1934,
1948) многократно описывали у таких больных глубокие нарушения речевого
мышления.
Тот факт, что больные с поражением теменно-затылочных отделов
мозговой коры действительно проявляют серьезные нарушения в сложных
формах речевой деятельности, не подлежит никакому сомнению.
Как правило, такие больные не проявляют признаков нарушения
артикуляций или дефектов фонематического слуха, свойственных больным
с поражением височных отделов левого полушария (А. Р. Лурия,
1940 *, 1945, 1947 и др.). У них не наблюдается «отчуждение смысла
слов», описанное нами в предыдущем разделе, и понимание как отдельных
слов, так и простых высказываний остается достаточно сохранным.
Существенные нарушения выступают у них, как только мы
переходим к исследованию более сложных форм речевой деятельности.
Первый и наиболее отчетливо выступающий симптом, наблюдавшийся
у этих больных многими авторами (Лотмар, 1919, 1935; Гольдштейн,
1926, 1948 и др.), состоит в резких затруднениях, которые они
испытывают в тех случаях, когда им нужно вспомнить название предъявленного
предмета. Именно это затруднение и дало основание упомянутым
авторам относить эти случаи к синдрому «амнестической
афазии».
Однако тщательное исследование показывает, что нарушение словесной
памяти у данных больных носит совсем иной характер, чем тог
которое имеет место при поражении височных отделов коры и в основе
которого лежит нестойкость звуковых образов слова. В то время как
больным с поражением височных отделов коры даже достаточно развернутая
подсказка не помогает и они не могут вспомнить искомое
слово, у больных разбираемой группы дело обстоит иначе, и достаточно
назвать первый звук «забытого» слова, чтобы оно сравнительно
легко ими воспроизводилось. Этот факт, как нам кажется, позволяет
отвести предположение о том, что в основе нарушения называния пред
1
Мы ссылаемся здесь на данные неопубликованного исследования, посвященного
психологическому анализу так называемой «семантической афазии».
133

метов у больных этой группы лежит нестойкость звуковых образов
•слова.
Представители ноэтического направления, на которьих мы уже
ссылались, считали, что за этим частным явлением скрывается гораздо
более общий дефект и что забывание слов у подобных больных можно
расценивать как проявление общего интеллектуального расстройства.
Эти представления, казалось бы, получали свое подтверждение в
ряде клинических фактов.
Еще Хэд (1926) установил, что те больные, которые проявляют
трудности в нахождении нужных слов, одновременно испытывают значительные
затруднения в понимании сложно построенной речи. Передача
относительно сложного рассказа превращается у них в воспроизведение
изолированных и плохо связанных друг с другом фрагментов.
Они плохо понимают переносный смысл и испытывают значительные
затруднения каждый раз, когда им нужно оперировать определенными
логическими отношениями. Некоторые авторы, как, например, Гольдштейн
и Гельб (1924), считают, что затруднения, испытываемые этими
больными, выходят за пределы чисто речевых дефектов, так что больной
с амнезией на цвета не в состоянии, например, осуществлять и
«категориальные операции». По данным этих авторов, вместо классификации
цветов на обобщенные группы такой больной просто выкладывает
гаммы непрерывно изменяющихся оттенков. Аналогичные нарушения
интеллектуальных операций у подобных больных были описаны
Вейглем (1927), Конрадом (1932), Цуккером (1933) и др.
Попытки рассматривать нарушения высших корковых функций
при теменно-затылочных поражениях мозга как проявление «общих
интеллектуальных дефектов», примыкавшие к психо-морфологическим
представлениям о «центре понятий», локализованном в этой области,
были не только теоретически порочными, но вступали в противоречие
с клиническими данными.
Уже в исследованиях тех же авторов, которых мы упоминали выше
(Ван-Верком, 1925; Хэд, 1926; Конрад, 1932; Цуккер, 1933 и др.), были
отмечены факты, говорившие о том, что «семантические» нарушения,
наблюдаемые у данной группы больных, вовсе не являются генеральными
и что возникающие у них симптомы носят своеобразный характер,
сближающий их с теми дефектами «симультанных синтезов» и «ориентировки
в пространстве», которые мы разбирали в предыдущих разделах
этой главы.
Как было показано этими авторами и подтверждено некоторыми
нашими наблюдениями (А. Р Лурия, 1940, 1947 и др.), больные данной
группы обнаруживают достаточную сохранность в понимании отдельных
слов (в том числе и отвлеченных). Некоторыми исследователями
(В. М. Коган, 1947) отмечается лишь известное сужение объема
значений слов. Данные больные не проявляют трудностей в усвоении
сложных понятий типа «причинность», «развитие», «капитализм», «кооперация
» и т. п.; отвлеченные темы также доступны их пониманию.
Трудности возникают тогда, когда им предъявляются сложные логикограмматические
конструкции, для понимания которых, по выражению
Хэда, нужно «координировать детали в одно общее целое» или «мысленно
уложить детали в одну формулу» (Хэд, 1926, стр. 257—262).
Именно в силу этих нарушений логических операций определенного
рода, а вовсе не в результате первоначального распада некоей «абстрактной
установки», существенно затруднено понимание определенных
смысловых структур.

Важно отметить тот факт, что нарушение понимания некоторых
речевых конструкций у данных больных не связано с длиной предъявляемых
им отрывков. Еще Хэд (1926) отметил тот факт, что существуют
некоторые специальные речевые конструкции, понимание которых
резко затрудняет больных этой группы, хотя они могут быть очень краткими
и иногда состоять из двух или трех элементов.
К числу таких структур, анализ которых был дан нами в ряде специальных
работ (А. Р. Лурия, 1940, 1945, 1947, 1948; В. К. Бубнова,
1946 и др.)» относятся прежде всего логико-грамматические структуры,
выражающие пространственные отношения (предлоги: «под» и «над»,
«перед» и «после» и др., наречия: «справа от...» и «слева от...» и т. д.).
Больные с поражением теменно-затылочных отделов мозга хорошо понимают
даже длинные фразы, передающие простое событие, однако
с трудом выполняют такие задания, как нарисовать «треугольник под
кругом», «треугольник справа от креста» и т. п. Они не могут разобраться
в различии словесных конструкций типа «треугольник под кругом
» и «круг под треугольником»; в таких случаях больные обычно рисуют
соответствующие фигуры в том порядке, в каком они были упомянуты
в инструкции, а затем, после длительных проб, заявляют: «я понимаю,
«треугольник» и «круг», но вот как они вместе друг с другом?!..
Нет, не могу...» и т. д.
Возможность объединить детали в одно целое,и понять, что конструкция,
включающая одни и те же элементы, может выражать разные
отношения предметов, грубо страдает у этих больных. Способом
компенсировать этот дефект в восстановительном обучении может быть
специальное изучение значений предлогов и конструкции с использованием
внешних опор и грамматических правил, благодаря чему их
понимание превращается в серию развернутых последовательных операций
(В. К. Бубнова, 1946; А. Р. Лурия, 1948). Нарушение «мысленного
совмещения деталей в одно целое» оказывается, однако, довольно
стойким. Нам приходилось наблюдать (на ряде детально изученных
случаев) как даже после многолетнего обучения эта способность не
восстанавливалась и больной, который овладевал развернутыми приемами
анализа подобных конструкций, заявлял, что он все-таки не понимает
их значения и не может «схватить» его мысленно.
Нарушения понимания логико-грамматических конструкций, наблюдаемых у больных
с теменно-затылочными поражениями мозга, не ограничиваются, однако, теми речевыми
выражениями пространственных отношений, о которых только что шла речь.
Сходные затруднения возникают у таких больных и в понимании сравнительных отношений
(например, «Катя светлее Сони» и «Соня светлее Кати») или таких временных
отношений, 'которые включают пространственную компонент у (типа «весна перед
летом», «зима после осени» и т. д.). Трудности понимания подобных конструкций особенно
велики при переходе к трем сравниваемым -компонентам (как, например!, в известной
пробе Берта «Оля светлее Сони, но темнее Кати»). Требующая известного напряжения
и от здорового испытуемого, эта проба оказывается полностью недоступной
для больного с поражением теменно-затылочных отделов мозга. Выделяя отдельные
элементы, обозначенные в этой конструкции, они даже после очень длительной работы
остаются бессильными ясно представить себе выраженную в ней систему отношений.
К грамматическим конструкциям, мало доступным для больных этой группы, относятся
также и конструкции с глаголами, обозначающими действие, переходящее с
одного объекта на другой (например, «одолжил кому-то» или «одолжил у кого-то»
и др.).
Во всех только что перечисленных логико-грамматических конструкциях отчетливо
выступает один общий фактор: все они в той или иной мере являются словесным
выражением пространственных отношений; в одних из них (типа конструкций с
предлогами «под», «над» и др.) это выступает в простом и открытом виде, в других
(типа сравнительных или переходных конструкций) — в более сложном и скрытом.
Существуют такие логико-грамматические конструкции, в которых эти простран

ственные отношения еще более завуалированы. Речь идет о некоторых формах флек
тивных отношений, поздно появившихся в истории языка.
К таким конструкциям относятся, например, конструкции атрибутивного роди
тельного падежа (типа «брат отца» или «отец брата», «хозяин собаки» или «собака
хозяина»). Эти конструкции, состоящие из двух существительных, из которых одно
стоит в родительном падеже, обозначают не два, а только один объект, к тому же
в некоторых случаях (как, например, в конструкции «брат отца»= дядя) вовсе
не упомянутый в данном выражении. Для понимания подобных выражений также не
обходим логический синтез элементов в одно целое.
На значительном числе случаев (А. Р. Лурия, 1940, 1945, 1947) мы могли убе
диться, что больные с поражением теменно-затылочных долей мозга легко восприни
мают отдельные компоненты подобных выражений, но плохо понимают содержащиеся
в них отношения, и после безуспешных попыток усвоить их смысл заявляют: «ну вот...
я знаю... брат — в отец... отец — в брат, ню как это вместе... нет... не могу!..».
Часто конструкции с симметричным расположением составляющих элементов
(например, «брат отца» и «отец брата») воспринимаются такими больными как оди
наковые по смыслу.
Сходные затруднения можно наблюдать, если предложить больным этой группы
сочетания слов, где отношения выражаются с помощью страдательного залога. Так,
например, такие больные не могут ответить, какая из двух конструкций «солнце осве
щается землей» или «земля освещается солнцем» является правильной.
Наконец, существенные затруднения возникают у разбираемых нами больных,
если им предлагаются грамматические конструкции с непривычным инвертированным
расположением элементов (сюда кроме уже упомянутых выражений со страдательным
залогом относятся такие, как «Колю ударил Петя. Кто драчун?» и т. п.), где порядок
слов противоположен порядку обозначаемого действия.
Для понимания этой конструкции необходимо мысленно перевернуть отношения,
а именно такая операция оказывается недоступной больному с поражением теменно
затылочной коры.
Еще большие затруднения вызывает у этих больных задача понять сложные
дистантные конструкции (например, фразу, где элементы, стоящие друг к другу в из
вестных отношениях, разделены вводными словами или вводным предложением), для
понимания которых нужен синтез элементов, расположенных далеко друг от друга
(подробнее об этом см. ниже, III, 7, д).
Мы остановились на всех этих фактах потому, что они, по-види
мому, открывают дополнительные возможности для квалификации тех
нарушений, которые возникают при поражении теменно-затылочных
отделов мозга.
Мы не имеем никаких фактических оснований считать, что поражения
этой области приводят к общим нарушениям интеллекта или
общим «семантическим» расстройствам. Монаков (1914) был глубоко
прав, когда считал «асемию» глобальным нарушением, которое может
возникнуть лишь при разлитых поражениях всей мозговой коры и когда
говорил, что элементы ее могут появляться при самых различных по
локализации очаговых поражениях мозга.
Та «семантическая афазия», которая возникает у 'больных с поражениями
теменно-затылочных (или теменно-височно-затылочных) отделов
левого полушария, показывает, что наблюдаемые в этих случаях
симптомы имеют совсем иную структуру и совсем другое происхождение.
Нарушения в сложных речевых операциях, возникающие при данных
поражениях, носят очень специальный характер и сохраняют внутреннюю
связь с тем распадом сложных форм ориентировки в пространстве
и с тем нарушением ориентированных (или асимметричных)
пространственных синтезов, о которых мы говорили выше (см. II, 3, д).
Мы еще не знаем механизмов, лежащих в основе этих нарушений, и
даже не можем выразить их сущность в достаточно четких понятиях.
Однако наиболее вероятно, что в их основе лежат дефекты специальных
видов симультанных (пространственных) синтезов, представленные
в языке и осуществляемые при ближайшем участии теменно-затылочных
систем мозга. Поэтому попытки понять эти нарушения как «невозможность
умственно соотнести детали в одно конечное целое» (Хэд,

1926) или «превратить последовательное обозрение в одновременную
обозримость» (Петцль, 1926) представляются нам весьма разумными.
Эти положения, так же как и мысль Лермитта (1925), что у больных
с темекно-затылочным синдромом имеется недостаточность пространственных
схем, с разных сторон и в еще приблизительной, описательной
форме указывают на связь нарушений высших корковых функций
у больных с поражением теменно-затылочных систем левого полушария
с дефектами сложных пространственных синтезов, о кторых упоминает
И. М. Сеченов и которые еще должны стать предметом изучения.
ж) Нарушение счетных операций и синдром акалькулии
Нарушения высших корковых функций при очаговых поражениях
теменно-затылочных отделов мозговой коры не ограничиваются системой
логико-грамматических операций. Не менее отчетливо они выступают
в счете, который обнаруживает особенно тесную связь с пространственными
операциями и пространственными представлениями.
Известно, что нарушения счетных операций могут возникать при
самых различных по локализации очаговых поражениях мозга; эти операции
существенно страдают и при общих формах снижения мозговой
деятельности. Однако тот синдром «акалькулии», который возникает
при поражении теменно-затылочных отделов мозга, как это отчетливо
показано рядом исследований (Гейльброннер, 1910, Перитц, 1918; Хэд,
1926; Зингер и Лоу, 1933; Ланге, 1936; Крапф, 1937; А. Р. Лурия, 1945;
3. Я. Руденко, 1958 и др.), имеет настолько определенный характер,
что может быть с успехом использован при топической диагностике
этих поражений.
Известно, что операции с числами лишь относительно поздно
приобрели отвлеченный характер; своими историческими корнями они
уходят в геометрию и еще сейчас в значительной мере продолжают
сохранять свернутый пространственный характер.
Проведенные за последнее время исследования (Пиаже, 1955,
1956; П. Я. Гальперин, 1959; Н. А. Менчинская, 1955; В. В. Давыдов,
1957; Н. И. Непомнящая, 1958 и др.) дают возможность проследить
тот сложный путь, который проходит формирование понятия числа и
счетных операций в онтогенезе. Они показывают, что на первых этапах
развития ребенка представление числа и счетные операции носят еще
наглядно-действенный характер и предполагают размещение пересчитываемых
элементов во внешнем пространственном поле; лишь постепенно
эти операции свертываются и заменяются наглядно-образным,
а затем и отвлеченным арифметическим мышлением. Однако и на этих
стадиях представление числа и счетные операции продолжают сохранять
пространственные компоненты. Достаточно сказать, что, даже овладев
десятичной системой, ребенок еще долго продолжает располагать
ее элементы в известной пространственной схеме, в которой отдельные
числа занимают свое место.
Та значительная роль, которую продолжает играть пространственный
фактор в представлении числа и операциях счета, заставляет
предполагать, что нарушения пространственных синтезов, возникающие
вследствие поражения теменно-затылочных систем мозга, о которых
мы говорили выше (см. II, 3, д), должны сопровождаться нарушениями
1
в числовых и счетных операциях.
1
Эти особенности числовых операций подробнее освещены нами в другом месте
(см. А. Р. Лурия . К патологии счетных операций. «Изв. АПН РСФСР», 1945, № 3).
137

Авторы, специально изучавшие нарушения понятия числа и счетных
операций при поражении теменно-затылочных отделов мозга, единодушно
указывают, что в их основе лежит нарушение определенных
пространственных синтезов, или, как они обозначают, «нарушение категории
направления в пространстве», «фактора асимметрии». Согласно
данным авторам, при поражениях теменно-затылочных систем мозга
точки отсчета в асимметрическом пространстве, которые являются
существенным условием правильного счета, распадаются, и счет,
лишенный своих пространственных координат, становится невозможным.
При различных по локализации и тяжести поражениях теменнозатылочной
области нарушения пространственных синтезов, лежащих
в основе счетных операций, могут иметь разный характер.
При поражениях, расположенных в затылочной области и в значительной
мере вовлекающих систему зрительной коры, нарушение этих
пространственных синтезов может оставаться очень близким к нарушению
других оптико-пространственных процессов. Такие больные не
могут отчетливо различать близкие по графической структуре цифры,
делают «зеркальные» ошибки как при чтении и письме букв, так и при
чтении и письме цифр. Они смешивают 6 и 9, не дифференцируют значения
чисел 69 и 96 и т. п. Естественно, что оценка таких римских чисел,
как IV и VI, IX и XI оказывается для них недоступной, и больные
могут прийти к правильному различению этих внешне сходных чисел
лишь в результате развернутого последовательного анализа, опирающегося
на ряд дополнительных конкретных средств.
При поражениях, не распространяющихся на зрительную область
коры, эти нарушения зрительного восприятия пространства могут быть
выражены не столь резко. В то же время нарушения системы пространственных
координат приобретают более генеральный характер и проявляются
на уровне более сложных и более свернутых, преимущественно
мнестических операций.
В подобных случаях наряду с нарушениями непосредственной
ориентировки в пространстве, явлениями «пальцевой агнозии» и нарушениями
логико-грамматических операций возникают и нарушения
счета, которые прежде всего проявляются в распаде разрядного строения
числа.
Это нарушение выступает уже в чтении и записи чисел и в даль
нейшем приводит к значительному затруднению счетных операций.
Известно, что для анализа сложных чисел, построенных по десятичной
системе, необходимо выделение разрядов, которые при написании
занимают различное пространственное место и даже при мысленном
представлении продолжают сохранять эту пространственную организацию.
Понятно поэтому, что при нарушении пространственных синтезов
и распаде ориентированных (асимметричных) пространственных представлений
разрядное строение числа существенно нарушается.
Этот факт виден уже из того, что больные с наиболее грубой формой
таких нарушений, сохраняющие непосредственное числовое значение
отдельных цифр (что можно аналогизировать с непосредственным
значением или предметной отнесенностью слов), не могут записывать
или читать сложные числа. Так, например, они записывают 109 как
100 и 9, 1027 как 1000 и 27, или могут «эхопраксично» записать «сем
надцать» как «71» и прочесть 729 как 7, 2 и 9, не будучи в состоянии
синтезировать эти цифры в трехзначное число. Они испытывают боль
шие затруднения и в понимании значения сложных, многозначных чисел
и нередко оценивают их не по разрядному значению всего числа в це

лом, а по значению входящих в него цифр. Поэтому, например, число
-489 оказывается для них больше, чем 601, а 1897 больше, чем 3002.
Дефекты понимания многозначных чисел, отчетливо проявляю
щиеся при их чтении и записи, еще более резко выступают в специальных
опытах с анализом разрядного строения числа. Больные с теменнозатылочными
поражениями, как правило, не могут показать, какая цифра
в многозначном числе занимает разряд десятков, тысяч или единиц.
'Они путают пространственное место, занимаемое той или иной цифрой,
и часто вообще отказываются решить эту сравнительно простую задачу.
Эти дефекты выступают с особенной отчетливостью, если для того, чтобы
избежать маскирующего влияния прочных стереотипов прежнего
юпыта больному предлагается прочесть многозначное число, цифры
которого написаны вертикально. В этих случаях даже после подробного
разъяснения больные оказываются не в состоянии произвести ана
лиз разрядной структуры числа.
Нарушение разрядного строения числа, аналогичное с сопутствую
щим феноменом нарушения значения слов и синтагм в речи, является
у данных больных причиной тех глубоких расстройств счетных опера
ций, которые дали всему описываемому синдрому название «акаль?
кулии»
Больные с нарушением разрядного строения числа, как правило,
не могут выполнить даже относительно простые счетные операции.
В грубых случаях для них недоступны даже операции в пределах десятка
и они могут считать лишь путем присчитывания по единице с помощью
пальцев. В других случаях счетные операции в пределах одного
десятка могут оставаться сохранными, хотя их выполнение протекает
замедленно и, видимо, опирается на иные, более наглядные средства.
Однако в операциях, переходящих через десяток, такие больные оказываются
несостоятельными. Так, например, эти больные при выполнении
(письменно) операции сложения могут выпустить входящее в нее
звено переноса из разряда в разряд. Мы приводим пример такого сло
жения. Если осложнить ту же операцию, применив уже указанный
выше прием расположения многозначных чисел в вертикальном
направлении, то, несмотря на подробные разъяснения,
'числа 17 + 25 складываются в любом случайном порядке
(1+7 + 2+5= 15 или 1+5 = 6, 7 + 2 = 9, всего 69 и т. п.).
Естественно, что операции сложения двузначных чисел в уме,
с переходом через десяток, так же трудны для таких больных из-за невозможности
подвергнуть слагаемые числа разрядному анализу. Даже
тем больным, у которых счет в уме остается как будто сохранным, свойственны
дефекты пространственной ориентации счета; они делают ошибки
такого типа: 31—7 = 22 (30 — 7 = 23, с дальнейшим отсчетом единицы
влево вместо отсчета вправо).
Характерно, что прежние, хорошо укрепившиеся речедвигательные
стереотипы (типа таблицы умножения) остаются, как правило, у таких
больных сохранными, в то время как операции,менее привычного умножения
нарушаются. Малодоступными являются также операции деле^
ния и операции с дробями, которые требуют довольно сложной системы
промежуточных звеньев и предполагают осуществление всей системы
математических действий в уме.
Нарушение счета у больных с теменно-затылочными поражениями
мозга проявляются, наконец, в распаде операций, связанных с осознанием
математических знаков. Достаточно предложить этим больным
примеры, в которых дается весь числовой состав операции, но пропущены
все математические знаки, чтобы увидеть, насколько трудна ока

зывается для них эта задача. При предъявлении таких примеров боль
ные с описываемым синдромом акалькулии заполняют пробелы случай
ными знаками.
Четкие системы математических координат заменяются у данных
больных весьма диффузным представлением об «уменьшении» (кото
рое может быть одинаково выражено как знаком «—», так и зна
ком «:») или об «увеличений» (одинаково выражаемом знаками
«-)-» и «х»).
Распад системы математических отношений вместе с распадом раз
рядного строения числа и составляет картину подлинной «теменной»
акалькулии.
Рассмотренные выше нарушения понятия числа и счетных опера
ций при нижнетеменных и теменно-затылочных поражениях мозга очень,
существенны для характеристики данного синдрома в целом. Они на
глядно показывают, насколько ложным является представление о ниж
нетеменном «центре», где якобы «локализовано» понятие числа и функ
ция счета. Они свидетельствуют о том, что сложное разрядное строение
числа и операции счета страдают в этих случаях прежде всего вслед
ствие нарушений тех сложных форм пространственного анализа и син
теза, которые составляют одно из важных психофизиологических усло
вий для формирования многих психических функций, в том числе и
счетных операций.
3) Об особенностях интеллектуальных процессов при поражениях
теменно-затылочных отделов коры
Мы видели, что поражение теменно-затылочных отделов коры го
ловного мозга может вызвать существенные нарушения в том «синтезе
отдельных элементов в одновременные группы», на который указывал
еще И. М. Сеченов. Эти нарушения приводят к значительным измене
ниям в зрительном восприятии, пространственной ориентации, осуще
ствлении определенных логико-грамматических операций, счета —
функций, по-видимому, тесно связанных с нарушениями сложных форм*
пространственного анализа и синтеза.
Все эти данные заставляют предполагать, что у этих больных (ко
торые могут быть подразделены на ряд групп в зависимости от локали
зации патологического процесса в пределах теменно-затылочной коры)
могут нарушаться и другие формы интеллектуальных процессов. Эти?
нарушения вовсе не являются тем распадом «абстрактного мышления»,
о котором говорили представители «ноэтического направления», а носят
значительно более специальный характер и прежде всего, по-видимому,
связаны с нарушением того «оптико-пространственного фактора», на.
котором мы останавливались выше.
К сожалению, клиника располагает лишь относительно небольшим;
числом подробно проведенных психологических исследований интеллек
туальных процессов у больных с теменно-затылочными поражениями
мозга, причем значительная часть этих исследований относится к изуче
нию особенностей логико-грамматических и счетных операций.
Мы еще очень мало можем сказать о нарушениях мышления
у больных с затылочными поражениями мозга и явлениями оптической
агнозии; значительно более известны они у больных с поражением ниж
нетеменных систем и синдромом нарушения пространственных синтезов.
Анализ представленных в литературе нарушений интеллектуальных:
процессов у этих больных показывает, что эти нарушения имеют связь,
с теми дефектами, описание которых было дано выше.

1
Исследованные нами больные этой группы охотно приступали к
выполнению предложенных им различных заданий, не обнаруживая
тех дефектов внимания и нарушения регулирующей роли речевой инструкции,
которые свойственны больным с поражением лоб'ных долей
мозга (см. ниже II, 5, г). Они испытывали некоторые затруднения лишь
в усвоении инструкции, связанные прежде всего с описанными выше
дефектами логико-грамматических операций.
Как показали эти наблюдения (а также специальные исследования
Е. П. Кок, 1957, 1958, 1960), больные данной группы хорошо справляются
с отвлеченными операциями, основанными на абстрактных понятиях.
Такие понятия, как род и вид, причина и следствие усваиваются
ими сравнительно легко, и выполнение операций типа подыскания
к предъявленным словам противоположностей или выбора слов, выражающих
отношение рода и вида, причины и следствия и др., не встречает
у них особых затруднений (конечно, если не считать тех трудностей,
которые возникают в связи с амнестико-афазическим дефектом,
когда он имеет место). Дальнейшие наблюдения показали, что больные
этой группы, разобравшись в условиях задачи, могут составить общий
план ее решения, и, затрудняясь в отдельных логико-грамматических
или счетных операциях, сохраняют, однако, ту общую схему рассуждений,
которую Брунер и его сотрудники (1956), Миллер, Прибрам и Галантер
(1960) называют «общей стратегией» мышления. Именно в связи
с сохранностью общего направления интеллектуальной деятельности
эти больные дают хороший эффект при восстановительном обучении
{В. К. Бубнова, 1946; А. Р. Лурия, 1948 и др.).
Основные трудности, которые выступают в интеллектуальных процессах
этих больных, проявляются в невозможности осуществить операции,
нужные для решения предложенной задачи, если эти операции требуют
выделения наглядных признаков и их пространственной организации.
Подобные затруднения выступают у таких больных, например,
в пробах на «конструктивный интеллект», при выполнении задач с рычагами,
складывании куба Линка или кубиков Коса и т. п. Данные операции
связаны с анализом пространственных отношений или с совмещением
отдельных элементов в единое целое. Как показали наблюдения
С. Г Гаджиева (1951), больные с поражением теменно-затылочных
систем мозга в заданиях со складыванием куба Линка не только легко
усваивают принципиальный план выполнения задачи и могут формулировать
его словесно, но и производят требуемые этим планом подготовительные
действия, затрудняясь лишь в тех операциях, которые предполагают
непосредственный (зрительный или мнестический) синтез пространственных
отношений.
Аналогичные особенности выступают у больных этой группы и в
решении арифметических задач. Как показали наши наблюдения и неопубликованные
данные Н. И. Непомнящей, больные с поражением
теменно-затылочных систем мозга после длительного анализа предложенных
им условий задачи правильно представляют себе общий план
ее решения, но сталкиваются с большими затруднениями, как только
переходят к конкретным арифметическим операциям.
Особый интерес представляет исследование нарушений интеллектуальных
операций по отвлечению и обобщению у этих больных, проведенное
Е. П. Кок (1957, 1958, 1960). Как показало это исследование,
Кроме собственных наблюдений мы учитываем здесь и исследования Б. В. Зейгарник,
изложенные в ее книге «Патология мышления» (1961).

у больных с отчетливо выраженным нижнетеменным синдромом можно
быстро сформировать систему обобщений, в основе которых лежат от
влеченные логические признаки; так же легко эти больные выполняют
операции отнесения геометрических фигур или цветов к известной кате
гории. Однако когда исследование переходит к задачам, в которых
больной должен вычленить более сложный признак, включающий про
странственное соотношение элементов (например, расположение одного
элемента над или под другим или отношение движения одного элемен
та к другому или от другого), прочные системы обобщений у этих
больных не вырабатываются.
Все эти данные показывают, что нарушение интеллектуальных про
цессов при поражении теменно-затылочных отделов мозга носит очень
специальный характер, что оно связано не с дефектом некоей «симво
лической функции» или «абстрактного мышления», а имеет, по-видимо
му, ближайшее отношение к нарушению определенных видов простран
ственных синтезов.
Исследования нарушения высших психических функций при пора
жении теменно-затылочных отделов коры находятся еще в самом нача
ле. Перед психологами и психофизиологами стоит задача тщательно
описать синдромы, возникающие при различных по локализации пора
жениях этих отделов мозга, и изучить те факторы, которые лежат в их
основе.
4. НАРУШЕНИЕ ВЫСШИХ КОРКОВЫХ ФУНКЦИЙ
ПРИ ПОРАЖЕНИЯХ СЕНЗОМОТОРНЫХ ОТДЕЛОВ МОЗГА
До сих пор мы описывали нарушения высших корковых функций,
возникающие при поражениях корковых отделов экстероцептивных анализаторов.
Поэтому предметом нашего внимания были те нарушения,
которые наступают в этих случаях в елуховых, зрительных и частично
осязательных формах анализа и синтеза внешних раздражителей и те
изменения сложных видов психических процессов, которые возникают
на основе локальных дефектов.
Сейчас мы обратимся к формам нарушения произвольных движе
ний и действий, которые наблюдаются при поражении сензомоторных
отделов коры мозга, и, следовательно, перейдем к изучению патологии
двигательного анализатора.
Этот раздел представляет особенно большую сложность: история
изучения произвольных движений больше других разделов психологии
и физиологии испытывала на себе влияние ложных, идеалистических
философских концепций, и научные попытки подойти к этой области
сложились значительно позднее.
Мы остановимся кратко на некоторых вопросах теории произвольных
движений и основных этапах их изучения с тем, чтобы затем перейти
к описанию того конкретного материала, которым располагает сейчас
неврологическая клиника и психофизиология.
а) Исторический экскурс. Проблема
Представления о произвольных движениях в течение долгого времени
находились под прямым влиянием идеалистической философии.
Если ощущения и восприятия обычно рассматривались как пассивные
состояния сознания, возникающие под влиянием раздражений, падающих
на наши органы чувств, то произвольные движения представлялись,
наоборот, как чисто активные процессы, при которых сознание
или «дух» управляют движениями тела.

Эта идеалистическая концепция в равной мере существовала в фи
лософии, психологии и физиологии, составляя во всех этих областях
препятствие для развития естественнонаучного знания.
В философии она приняла форму известного учения о свободе воли,
всегда составлявшего ядро наиболее крайних идеалистических течений.
В психологии она отразилась в учении об идеомоторных актах, которое
хотя и давало правильное субъективное описание произвольных движений,
рассматривая их как активные действия, автоматически появляющиеся
при возникновении соответствующих представлений, но отказывалось
от их научного объяснения. В конечном итоге произвольные
движения трактовались субъективной психологией как результат влияния
нематериальной духовной силы на двигательные акты (Бергсон,
1896) как проявление духовного «fiat» (Джемс, 1890). В физиологии
идеалистическая концепция произвольных движений проявилась в том,
что в качестве «произвольных двигательных центров» рассматривались
только области передних центральных извилин, которые якобы на
правляли к мышцам «волевые импульсы». Происхождение эгих импульсов
оставалось неизвестным и естественно, что двигательная зона коры
трактовалась как та область мозга, в которой «духовный принцип входит
в материальный аппарат мозга» (Шеррингтон, 1934; Экклс, 1953).
Естественно, что такая идеалистическая концепция произвольных
движений отрывала эту область от всех остальных областей естественнонаучного
знания и препятствовала ее материалистическому изучению.
Потребовалось длительное развитие науки, чтобы преодолеть эти ложные
представления и ввести изучение произвольных движений и лежащих
в их основе механизмов в сферу естественнонаучного исследования.
Преодоление донаучных, идеалистических взглядов на произвольные
движения было связано с развитием рефлекторной теории и с коренным
изменением представлений о психофизиологической структуре
саморегулирующихся произвольных движений и действий.
Еще сто лет назад И. М. Сеченов сформулировал в своих «Рефлексах
головного мозга» (1861) положение, согласно которому все виды
движений, начиная от самых элементарных, непроизвольных и кончая
самыми сложными, произвольными, являются движениями, детерминированными
или вынужденными, и что основное отличие наиболее сложных
видов движений следует искать лишь в той системе раздражений,
которыми эти движения вызываются. Через несколько десятилетий
И. М. Сеченов снова вернулся к этому вопросу в своей «Физиологии
нервных центров» (1881, нов. изд. 1952) и сформулировал это положение
полнее, указав на то, что с переходом к сложным формам психических
процессов у человека «чувствование переходит в повод и цель, а
движение в действие».
Представление о. рефлекторном строении произвольных движений
в корне меняет направление их конкретного исследования. Заставляя
отказаться от их понимания как «свободных», недетерминированных
актов, оно направляет внимание исследователя на афферентную организацию
произвольных движений и на изучение этой смены афферентаций,
которая происходит с переходом от элементарных, безусловнорефлекторных
или инстинктивных движений к так называемым произвольным
движениям животного и подлинно произвольным движениям и действиям
человека.
Это положение, в корне изменившее прежние концепции произвольного
движения, сводится к представлению, которое сформулировал
И. П. Павлов, указавший, что эфферецтные механизмы двигательного
акта являются лишь последним исполнительным звеном его организа

ции. Согласно данному представлению, так называемые произвольные
движения животных и особенно собственно произвольные движения
человека являются результатом «суммарной деятельности всей коры»,
отдельные участки которой выполняют функцию анализа и синтеза тех
или иных экстеро- или проприоцептивных сигналов и составляют различные
механизмы афферентации двигательного акта.
Оригинальную позицию занял Н. А. Бернштейн (1947), который
вслед за И. П. Павловым в ряде своих исследований выдвинул положение,
согласно которому произвольные движения принципиально не
могут управляться одними только эфферентными импульсами. Для того
чтобы сложные движения (локомоторные или предметные) могли
стать управляемыми, Н. А. Бернштейн считает необходимым постоянный
приток афферентных импульсов не только от внешних объектов,
с учетом которых строится движение, но и прежде всего от собственного
опорно-двигательного аппарата, каждое изменение положений которого
меняет условия движения. Именно поэтому решающими факторами
построения движения выступают не столько эффекторные импульсы
(которые носят скорее чисто исполнительный характер), сколько та система
сложных афферентации, которая уточняет состав двигательного
акта и обеспечивает широкую коррекцию движений.
Аналогичные положения были высказаны Л. А. Орбели (1935) и
П. К. Анохиным (1935 и др.), которые показали, что деафферентация
конечности полностью нарушает управляемость движением, делая двигательные
импульсы диффузными и некоррегируемыми.
Было бы неверно думать, что система афферентации, определяющая
двигательный акт, построена просто и ограничивается какой-либо
одной группой анализаторов. Легко видеть, что в условия, определяющие
построение произвольного движения, входят как зрительные и слуховые,
так и осязательные и прежде всего кинестетические афферентации.
Каждая из этих афферентных систем (нарушение которых мы
рассматривали выше) обеспечивает ту или иную сторону организации
двигательного акта; однако анализ и синтез тех сигналов, на основе которых
осуществляется движение, строится при учете всех этих частных
видов сигнализации. Поэтому центральный аппарат построения движения,
или, как его называет И. П. Павлов, двигательный анализатор,
является наиболее сложным и наиболее общим из всех механизмов
анализа и синтеза. Перечисленные виды анализаторов входят в него
как частные компоненты. Поэтому и нарушение в работе двигательного
анализатора и изменения в протекании двигательных процессов могут
возникать при поражениях самых различных участков мозга.
Существенным является и тот факт, что система афферентации,
которая детерминирует двигательный акт, изменяется на разных ступенях
онтогенеза и в различных условиях осуществления движения.
За последнее время значительным числом исследований (многие из них сведены
в работах Ж. Пиаже, 1935 и в монографии А. В. Запорожца, 1960) показано, что не
только на различных этапах филогенеза, но и в процессе онтогенетического развития
ребенка психологическое и психофизиологическое строение произвольных движений
претерпевает значительные изменения.
На наиболее ранних этапах — в периоде внутриутробного и раннего постнатального
развития — движения младенца почти целиком определяются интероцептивными
и проприоцептивными регуляциями и носят еще элементарный и диффузный характер.
В ряде опытов мы вслед за Когхиллом (1929) и П. К. Анохиным (1935 и др.) могли
наблюдать, как у пятимесячного человеческого эмбриона раздражение кожи лица вызывало
диффузную волну возбуждения. Только движения, вызванные раздражением
губ и включенные в созревшую к тому времени систему инстинктивного акта сосания,
носили уже четко организованный характер (А. Р. Лурия, 1932).
На позднейших этапах эти элементарные безусловнорефлекторные движения на

чинают дополняться новыми, приобретенными движениями, которые протекают уже
при ближайшем участии кортикальных аппаратов и организация которых постепенно
все больше и больше начинает определяться дистантными рецепторами. Весь первый
год жизни ребенка в значительной мере связан с формированием этих более сложных,
в широком смысле произвольных (локомоторных и предметных), движений, которые
афферентируются как зрительной, так и кинестетической системой и начинают опираться
на сложные системы афферентных синтезов (Н. Л. Фигурин и М. П. Денисова,
1949 и др.).
Однако это формирование синтетической афферентации двигательных актов мож
но рассматривать лишь как самое начало длинного пути (или предысторию) развития
подлинно произвольных движений. Формирование собственно произвольных движений
связано с включением еще одного фактора, участие которого играет решающую роль
в его построении и анализ которого вплотную подводит нас к изучению внутренних
механизмов произвольного движения и действия.
Уже с начальных этапов развития ребенка (со второго года жизни) в формирование
его действий входит система речевых сигналов — сначала в виде речевых приказов
взрослого, затем в виде собственной речи и той системы связей, которая возникает
на ее основе. Это участие речи в формировании двигательных актов ребенка
было детально изучено за последние годы (М. М. Кольцова, 1958; А. Р. Лурия, 1955,
1956, 1958, 1959; С. В. Яковлева, 1958; О. К. Тихомиров, 1958 и др.) и позволило проследить
существенные этапы развития собственно произвольных движений. Как было
показано этими исследованиями, на которых мы еще остановимся ниже, на первых
этапах речевой приказ взрослого может лишь пускать в ход отдельные движения, но
не может еще ни задержать их, ни направлять и корректировать длительное протекание
движений. Лишь на последующих этапах речь взрослого, а затем и речь самого
ребенка, сначала внешняя, а потом и внутренняя, оказывается в состоянии формулировать
намерение, план двигательного акта, осуществлять коррекцию движений и сопоставление
результата движения с его замыслом. Изменно эти механизмы и обеспечивают
переход от квазипроизвольных движений младенца к подлинно произвольным
движениям ребенка старшего' возраста и взрослого.
Анализ произвольных движений, данный в последние десятилетия
в физиологии и психологии, и те исследования, посвященные изучению
формирования произвольных движений, на которых мы кратко остано
вились выше, имеют принципиальное значение. Они показывают, что на
смену идеалистическому представлению о произвольных движениях, как
результате «чисто волевых актов», закрывающему путь их научного
исследования, приходит представление о произвольных движениях, как
о сложных рефлекторных актах, осуществляющих под влиянием целого
комплекса афферентных систем. Эти афферентные системы, располо
женные на разных уровнях мозгового аппарата, включают в свой состав
и систему речевых сигналов. Связи, возникшие на основе этих сигна
лов, входят в состав механизмов, которые формируют подлинно произ
вольный двигательный акт, определяя его направление и участвуя
в контроле за его протеканием. Речевое планирование и организация
двигательного акта являются специфической особенностью собственно
произвольных движений и действий и сложной развернутой произволь
ной деятельности, рассмотрение которой еще займет нас ниже
(см. II, 5, г).
Заменяя идеалистическое представление о произвольном движении
научным, детерминистическим анализом его механизмов, рефлекторная
теория дает все основания отвергнуть всякие попытки узколокализаци
онного подхода к произвольному движению и волевому акту.
Рассматривая эфферентные механизмы как часть мозговой орга
низации двигательных актов и перемещая внимание на те афферентные
системы, которые участвуют в построении двигательного акта, рефлек
торная теория показывает, что произвольное движение является ре
зультатом «суммарной деятельности всего мозга», и что оно, следова
тельно, как наиболее сложно организованная деятельность, может стра
дать при многих поражениях больших полушарий. Большая ранимость
произвольных движений при разнообразных поражениях мозга связана
с тем, что поражение любого участка коры, входящего в состав ком
10 А. Р. Лурия
145

плексных афферентных систем, участвующих в организации произвольного
движения, неизбежно отразится на его судьбе. Именно поэтому
рассмотрение патологии произвольных движений, нарушения их архитектоники
и дефекты их нейродинамики оказываются столь сложным
разделом неврологической клиники и психофизиологии.
* * *
Мы кратко остановимся на истории учения о патологии произвольных
движений. История учения о нарушении произвольных движений
при очаговых поражениях мозга, -известных под названием апраксий,
началась значительно позже, чем изучение речевых и гностических
расстройств. Первый этап этого учения был в значительной мере посвящен
описанию в психологических понятиях своеобразия этих форм
нарушений; дальнейшее развитие учения об апраксиях было связано
с попытками преодолеть концепции субъективной психологии и проанализировать
механизмы, лежащие в основе этих нарушений.
Когда в 1900 г. Липманн впервые ввел понятие «апраксия», его основная задача
состояла в том, чтобы отдифференцировать данный вид двигательных расстройств от
более элементарных явлений паралича, атаксии и нарушений тонуса. Именно поэтому
он был склонен с самого начала ввести интересующие его явления в круг тех форм
нарушений высших психических функций, которые со времени Финкельбурга (1870) получили
название «асимболий» (т. е. нарушений символических функций души) и связать
это явление с такими нарушениями произвольных движений, которые Мейнерт
(1899) обозначил как «моторную асимболию».
Следуя по тому же пути, который был проложен Фрейдом (1891), определившим
агнозию как нарушение зрительного восприятия при сохранности элементарных
зрительных функций, Липманн определил апраксию как «неспособность осуществить
целесообразное движение» при отсутствии парезов, атаксии или нарушений тонуса. Он
рассматривал ее как результат поражения «тех частей мозга, которые, пользуясь языком
психологии, нарушают господство души над отдельными членами тела, даже если
последние не повреждены и сохраняют свою способность к движениям» (Липманн,
1900).
Описание Липманном «психологической» формы нарушения движений составило
его существенный вклад в неврологическую литературу. Однако анализ патологии
движений проводился .им в плане той же ассоциативной психологии, с позиций которой
до него (Вернике исследо-вал афазии, а Лисе а у эр агнозии.
Произвольный двигательный акт, согласно учению Липманна, является результатом
сознательного представления о движении и того двигательного эффекта, которое
это представление вызывает. Поэтому он считал возможным выделить в качестве
существенных факторов, лежащих в основе произвольного движения, представления
о цели действия и о возможном пути действия, которые в свою очередь включают
в свой состав зрительные и кинестетические представления, вызывающие в конечном
итоге нужное движение. Эти представления хранятся в виде «энграмм» или «образов
памяти» в соответствующих —и прежде всего в постцентрашьных, нижнетеменнных
и затылочно-теменных— отделах коры и могут оживляться, когда возникает общий
«идеаторный замысел» движения. Если общий замысел движения приводит к экфории
хорошо упроченных прежним опытом «мнестико-ассоциативных связей», движение
носит высоко автоматизированный, иногда даже неосознаваемый характер, тогда соответствующие
«представления» лишаются своих сложных психологических признаков,
становятся более простым «физиологическим процессом».
Очаговые поражения мозга могут, по мнению Липманна, нарушать отдельные
звенья этого механизма построения движения. В одних случаях они делают невозможным
самый замысел движения, приводя к так называемой «идеаторной апраксий»»
при которой больной не может создать образ нужного движения. В других случаях
образ нужного движения возникает, но пути между этим образом и нужными для его
осуществления иннервациями прерываются. В этих случаях больной, даже зная, какое
движение он должен осуществить, не может привести его в исполнение, так как
те «энграммы», которые отложились в его прошлом двигательном опыте, не актуализируются.
В результате возникает та форма апраксий, которую Липманн обозначал
термином «моторная апраксия», подразделяя ее в свою очередь на «идеокинетическую»
апраксию (нарушение произвольных движений, вследствие диссоциации цели движения
и соответствующих иннервации) и «акро-кинетическую апраксию» «Gliedkinetische
Apraxie», под которой он понимал нарушение отложившихся -в прошлом опыте частных
схем движений руки, артикуляторного аппарата и т. д. Эти формы апраксий, по

мнению Липманна, могут являться результатом ограниченных очаговых поражений мозга,
как правило, располагающихся в пределах постцентральной, теменной и теменнозатылочной
областей. Чем больше очаг задевает задние (теменные и теменно-затылочные)
отделы мозга — тем больше двигательные нарушения приближаются к «идеаторной
» ферме апраксии; когда же он распространяется на постцентральную область, возникает
нарушение движений типа «акрокинетичеекой .апраксии». Рис. 48 иллюстрирует
это положение.
Учение об апраксии, разработанное Липманном в целой серии опубликованных
исследований и поддержанное такими неврологами, как Клейст (1907, 1911), Пик
(1905) и другие, было первой попыткой подойти .к анализу нарушений высших двигательных
функций и дифференцировать
их различные формы. Клиническая тщательность
работ Липманна была такова,
что многие из его описаний апраксии
не потеряли своего интереса до сегодняшнего
дня.
Несмотря на тот" вклад, который
был внесен Липманном в клиническое
описание картины апраксии к ее форм,
его положения сразу же столкнулись с
рядом серьезных теоретических и практических
трудностей. Они были связаны
прежде всего с теми исходными
психологическими позициями, согласно
которым Липманн рассматривал произвольные
движения как результат субъективных
представлений или волевых
импульсов.
Именно эти представления и привеРис.
48. Локализация апраксии по Липли
к Тому, что, описывая явления апманну:
раксии, Липманн фактически продолжал 1 — область, поражение которой вызывает
психоморфологическую традицию и неакро-
кинетическую (моторную) апраксию;
посредственно сопоставлял «непростран2
— область, поражение которой вызывает
ственные психологические понятия» с идео-кинетическую апраксию; 3 — область,
«пространственной канвой мозга». Этот поражение которой вызывает идеаторную
ход рассуждений неизбежно закрывал апраксию
путь к научному анализу явлений и, что
особенно существенно, неправомерно отрывал
апраксии (как «идеаторные», так и «идеокинетические») от более элементарных
форм нарушений афферентаций, лежащих в основе построения каждого движения.
Поэтому уже вскоре после того как положения Липманна были опубликованы, Мо
наков (1905, 1914) выступил с их критикой и противопоставил им требование подходить
к апраксии с чисто физиологических позиций. Он рассматривал апраксию как
патологию автоматизированных движений, являющуюся следствием того, что мозговое
поражение «нарушает возбудимость известных участков коры, приводя к затруднению
в протекании известных рефлекторных дуг и выключению некоторых рефлекторных
компонентов» (Монаков, 1914, стр. 96). Монаков отказался от того резкого противопоставления
апраксии и более элементарных расстройств, которое было исходным для
Липманна, и искал такие формы двигательных нарушений, которые сближают явления
апраксии с парезо'м, с одной стороны, и нарушениями чувствительности, с другой.
Он выделял соответственно этому различные формы «моторных» и «сензорных» апрак
сии, с одной стороны, и «гностических апраксии», с другой.
Эти положения Монакова были продолжены его учеником Вруном (1921) и час
тично Зиттигом (1931), которые существенно продвинули анализ нарушений различ
ных по автоматизированное™ произвольных движений при очаговых поражениях
мозга.
Трудности, с которыми столкнулась концепция Липманна, имели, кроме того, и
практический характер. Попытки рассматривать апраксии как нарушения «представ
лений о движении» и связывать их преимущественно с очагами в задних отделах моз
га фактически привели к ограничению понятия апраксии, в которое переставали укла
дываться все богатые и разнообразные формы нарушения движений, описывавшиеся
в клинике. Позже даже сам Липманн был вынужден указывать на возможность оча
говых поражений в лобной области при идеаторной апраксии. Дополнительные факты;
о роли поражений, лежащих вне теменных отделов мозга, в появлении апраксических
расстройств указывались Пиком (1905 и др.) в описанной им «персевераторной апрак
сии», Клейстом (1907) в его «апраксии последовательности действия», позднее Денни
Брауном (1958), выделявшим лобную и теменную форму апраксии, и др. Возник кри
зис учения об апраксиях, который потребовал коренного пересмотра исходных субъ
ективно-психологических положений, выхода за пределы психоморфологических кон
10* 147;

цепций и значительного расширения физиологического анализа мозговых механизмов
произвольного двигательного акта.
Именно этими чертами и характеризуется последний этап учения о нарушении
произвольных движений, который связан с попытками ликвидировать разрыв между
элементарными и сложными расстройствами двигательных функций и направлен на
более пристальный анализ нейродинамических механизмов, лежащих в основе нарушений
двигательного акта при поражениях головного мозга.
.Исследования, начатые Вильсоном (1908), а затем продолженные Хэдом (1920),
Петцлем (1937) и другими, показали ту роль, которую играет синтез кинестетических
импульсов в построении и реализации движений. Эти же данные были детально разобраны
Шильдером (1935), давшим анализ той роли, которую играет в построении
движений «схема тела», а также МайерчГросеом (1935), подвергшим специальному
исследованию компоненты, лежащие в основе нарушения автоматизированных движений,
возникающих при апраксий.. Наконец, в самое последнее время Кричли (1953) и
особенно Денни-Браун (1952, 1958) сделали предметом тщательного исследования те
физиологические условия, которые лежат в основании ^апраксичееких расстройств.
Эти исследования, поставившие своей задачей преодоление разрыва между патологией
сравнительно элементарных и сложнык форм двигательного акта и направленные
на физиологический анализ тех нарушений, которые лежат в основе апраксий, находятся
еще на самых ранних стадиях.Однако они намечают достаточно ясный путь
дальнейшего изучения нарушения произвольных движений при очаговых поражениях
головного мозга.
Мы восстановили в самых кратких чертах тот путь, который прошло
учение об апраксий в классической неврологии.
Теперь мы остановимся на некоторых данных о строении корковых
отделов двигательного анализатора и физиологии произвольного двигательного
акта. Вслед за этим мы перейдем к патологии высших двигательных
функций при очаговых поражениях коры головного мозга.
б) Двигательный анализатор и строение сензомоторных
отделов коры
Учение о мозговых механизмах произвольных движений претерпело
за последнее время значительные изменения, связанные с общим пересмотром
вопроса о строении двигательных процессов. Исходной для
этого пересмотра явилась рассмотренная выше рефлекторная концепция
произвольных движений, которая заставила с новых позиций подойти
к мозговым механизмам двигательного акта.
Еще сравнительно недавно было принято считать, что корковый
аппарат произвольных движений ограничен так называемой моторной
зоной коры или 4-м полем Бродмана и соответствующими экстрапирамидными
подкорковыми двигательными узлами. Со времени исторической
работы В. А. Беца (1874), открывшего гигантские пирамидные
клетки в пятом слое этой зоны, установилось мнение, что постцентральная
область является зоной чувствительных проекций, в то время как
передняя центральная извилина представляет собой двигательный
аппарат коры головного мозга, регулирующий произвольные движения
и направляющий свои импульсы по эфферентному пирамидному тракту
к передним рогам спинного мозга.
Рефлекторная концепция движений, сформулированная И. П. Павловым
и его учениками (Н. И. Красногорским, 1911; С. Миллером и
Ю. Конорским, 1936; Г. В. Скипиным, 1947, 1956, 1958) и разработанная
Л. А. Орбели (1935), П. К. Анохиным (1935) и Н. А. Бернштейшм
(1947), заставила изменить эти представления.
Положение о том, что эфферентные двигательные импульсы являются
лишь последним, заключительным этапом мозговой подготовки
двигательного акта и что основную роль в ней играет система афферентных
синтезов, формирующих эти двигательные импульсы, заменило
понятие о «двигательных центрах» коры значительно более широким
дюдяхиш «корковых отделов двигательного анализатора». Согласно

этому новому представлению, в корковые отделы двигательного анали
затора входит большой комплекс корковых зон, работа которых обес
печивает ту или иную сторону подготовки двигательного акта. Одни из
них осуществляют организацию произвольных движений в системе
внешних пространственных координат, другие анализируют импульсы,
доходящие от мышечно-суставного аппарата, и, наконец, третьи обес
печивают то направляющее, регулирующее влияние речевых связей,
которое, как мы уже указывали выше, является важнейшим составным
элементом организации произвольного движения. Как это полагают не
которые авторы (Н. А. Бернштейн, 1947; А. Р. Лурия, 1957), все эти об
ласти мозга должны быть включены в состав корковых отделов двига
тельного анализатора в широком смысле этого слова. Каждая из них.
на чем мы еще остановимся ниже, вносит свой компонент в организацию
двигательного акта, обеспечивая ту или иную сторону построения дви
жения.
Однако наряду с широким понятием корковых отделов двигатель
ного анализатора вполне законные основания имеет и более узкое
представление о них, которое связано с выделением «коркового ядра»
двигательного анализатора.
Особенность коркового ядра двигательного анализатора, отличаю
щая его от соответствующих отделов других анализаторов, состоит в
том, что к нему можно отнести не одну, а две совместно работающие
зоны мозговой коры, которые обычно обозначаются как постцентраль
ная и прецентральная области и которые вместе образуют единый
функциональный аппарат — «сензомоторную область коры».
Такая особенность коркового аппарата двигательного анализатора
имеет свои структурно-динамические и генетические основания. Структурно-
динамические основания для такого выделения сензомоторной области,
как коркового ядра двигательного анализатора, состоят в том,
что самый двигательный акт представляет собой сложную функциональную
систему. Для того чтобы осуществить произвольное движение,
необходимо, чтобы зрительные, вестибулярные или слуховые импульсы
были перешифрованы в известную систему кинестетических сигналов.
Последняя составляет ту пространственную сетку, которая обеспечивает
правильное направление эфферентных сигналов к соответствующим
мышечным группам и которая вместе с тем динамически изменяет направление
этих сигналов в зависимости от положения мышечно-суставного
аппарата в пространстве. Без такой кинестетической основы никакое
движение не может быть осуществлено. Это показывают известные
опыты с деафферентацией конечности (произведенной на любом уровне
афферентного аппарата), в результате которой исчезает четкость и дифференцированность
двигательных импульсов. Эта кинестетическая основа
движения и обеспечивается задними (постцентральными) отделами
«коркового ядра» двигательного анализатора, перешифровывающими
экстероцептивные сигналы в кинестетические и осуществляющими тот
синтез импульсов в симультанные группы, о которых мы уже говорили
выше (см. II, 3, в).
Кинестетический синтез является, однако, лишь одной стороной
корковой организации произвольных движений. Каждое произвольное
движение представляет собой не единичный пространственно организованный
двигательный акт, но известную серию последовательных иннервации,
протекающих во времени. Это можно наблюдать почти на любом
движении и особенно отчетливо на каждом сложном двигательном
навыке, который состоит из серии последовательно меняющихся иннервации,
составляющих единую кинетическую мелодию. Эта кинетическая

мелодия, как указывали многие авторы (Лешли, 1937; А. Р Лурия,
1957 и др.), не может быть обеспечена тем же мозговым аппаратом, ко
торый ответствен за пространственную организацию двигательных им
пульсов и по всем данным требует особого мозгового механизма, благо
даря которому осуществляется денервация раз возникшего двигатель
ного импульса и обобщение последовательных импульсов в единый, раз
вертывающийся во времени двигательный стереотип. Есть много осно
ваний для того, чтобы относить эту сторону эфферентной интеграции
двигательного акта за счет передних отделов «коркового ядра» двига
тельного анализатора и особенно за счет премоторной области (см. ни
же, II, 4, д).
На сложный характер коркового ядра двигательного анализатора,
обеспечивающего как кинестетическую, так и «кинетическую» организа
цию движений, указывают генетические, анатомические и нейрофизио
логические данные.
Как можно видеть из филогенетических исследований (Бродман,
1909; Г И. Поляков, 1938—1948; Л. А. Кукуев, 1940; А. А. Хачатурян,
1949 и др.), на ранних этапах филогенетического развития сензомотор
ная область составляла морфологически единую систему, которая лишь
сравнительно поздно начала дифференцироваться на сензорную и мо
торную зоны.
Однако и после того, как это структурное единство сензомоторной
области уступило свое место морфологической дифференцированности
обеих областей, их функциональное единство продолжало существовать,
проявляясь как в морфологических, так и в физиологических признаках.
Как было показано выше (см. I, 2, в), возбуждения, приходящие
в постцентральную кору, переключаются на прецентральную двигательную
кору либо через транскортикальные связи, либо же через вентролатеральное
ядро зрительного бугра, которое является подкорковым
интегративным аппаратом двигательной системы. В связи с этим стоит
и тот факт, что и в постцентральной и в прецентральной (двигательной)
области мозговой коры имеются как афферентные, так и эфферентные
комплексы волокон, что еще больше подчеркивает структурное и функциональное
единство обеих частей «коркового ядра» двигательного анализатора.
Если присоединить к этому важные данные Лассека (1954),
показавшего, вопреки прежним представлениям, что лишь сравнительно
небольшая часть волокон пирамидного пути начинается в гигантских
бецевских клетках передней центральной извилины и что значительная
их часть берет свое начало в постцентральных и премоторных отделах
коры, единство указанных отделов сензомоторной коры выступит с еще
большей отчетливостью.
Все эти данные заставляют по-новому отнестись к передней центральной
извилине, которая долго рассматривалась как «двигательный
центр» коры головного мозга. Гигантские пирамидные клетки Беца вне
всяких сомнений являются аппаратами, генерирующими эфферентные
двигательные импульсы, и входят в состав «передних рогов головного
мозга» (Н. А. Бернштейн, 1947). Однако их нейрофизиологическая
роль заключается не только в том, что они направляют возникшие в них
импульсы к мышечной периферии. Она состоит еще и в том, что они
принимают на себя те многообразные динамические влияния, которые
возникают в других афферентных отделах сензомоторной коры. Чем
выше в эволюционном ряду стоит животное, тем более сложные системы
афферентных импульсов принимаются бецевскими клетками. Вот
почему, как это указал Бонин (1943), переход на более высокую эво
люционную ступень сопровождается увеличением бецевских клеток и

сокращением их числа на один кубический миллиметр серого вещества,
что приводит к увеличению отношения всей массы серого вещества
к массе тел бецевских клеток (см. таблицу).
Развитие структур коры передней центральной извилины в филогенезе
(по Бонину)
Величина
бецевских клеток
(в микронах)
Число бецевских
клеток на 1 мм*
серого вещества
Отношение
массы серого вещества
к массе тел
бецевских клеток
Низшие обезьяны 3,7 31 52
Высшие обезьяны — — ИЗ
Человек 6,1 12 233
Все рассмотренное выше дает полное основание считать, что корковым
ядром двигательного анализатора является именно сензомоторная
кора, морфологически дифференцированная, но выступающая как
функциональное единство.
Это положение подтверждается и рядом физиологических наблю
дений.
Как показали работы Мак-Кэллока (1943), выполненные нейронографическим
методом, раздражение, приложенное к постцентральной
коре, распространяется и на прецентральную кору, т. е. импульсы, возникающие
от этого раздражения, можно проследить и в 4-м поле Бродмана.
И обратно, раздражение, приложенное к прецентральной коре,
распространяется на постцентральные ее отделы, и его эффект можно
проследить в целом ряде полей, входящих в эту область (рис. 49).
Рис. 49. Данные нейронографических опытов с раздражением постцентральных
и прецентральных отделов коры (по Мак-Кэллоку).
Схема показывает, как далеко распространяется возбуждение, вызванное
раздражением стрихнином определенного участка коры головного мозга
шимпанзе. Поля 6, 4, 3, 1, 5 и 7 относятся к сензомоторной коре. Заштрихованы
так называемые депрессорные поля
Вот почему, как это показали "Пенфилд и Расмуссен (1950), раздражая
«сензорные» отделы постцентральной области, можно получить
не только чувствительный, но и двигательный эффект (рис. 50).
Таким образом, мы имеем все основания рассматривать «двигательный
центр» коры, в его узком значении, как сложное образование,

состоящее из двух совместно работающих областей (постцентральной
и прецентральной), каждая из которых, как об этом будет сказано ниже,
имеет свои специфические функции.
Топическая организация обеих зон, входящих в состав «коркового
ядра» двигательного анализатора, имеет много общего с тем, что мы
уже видели, рассматривая строение корковых отделов других анализаторов.
Центральное (или первичное) поле каждой из этих частей составляют
проекционные участки коры головного мозга. Как известно, в про
Рис. 50. Двигательные и сензорные реакции при раздражении пре- и постцентральных
отделов коры (по Пенфилду и Расмуссену):
а — представительство двигательных процессов в мозговой коре; б — представительство
сензорных процессов в мозговой коре. Длина столбиков обозначает относительное
число моторных и сензорных реакций, вызванных раздражением точек, расположенных
спереди и сзади от Роландовой борозды
екционных участках постцентральной коры (поле 3-е Бродмана) кончаются
волокна, идущие с периферии и несущие импульсы от одной из
рецепторных зон, а в проекционном поле прецентральной области (поле
4-е Бродмана) начинаются волокна, идущие в составе пирамидного
пути к двигательным нейронам спинного мозга. Характерно, что проекции
волокон в этих участках мозговой коры обладают отчетливым соматотопическим
характером, так что нижние конечности представлены
в верхних отделах контралатеральной сензомоторной коры, а верхние
конечности и лицо — в средних и нижних отделах этой области. Пожалуй,
наиболее существенная особенность (которую нельзя столь отчетливо
видеть в корковых отделах других анализаторов) заключается

в том, что (как это было сказано выше — см. I, 2, б) проекция соот
ветствующих отделов периферического сензомоторного аппарата пред
ставлена в указанных отделах сензомоторной коры не по геометриче
скому, а по функциональному принципу. Чем большее функциональное
значение имеет тот или иной орган, чем более богаты его связи и боль
ше его участие в системе произвольных движений, тем большую пло
щадь занимает его проекция в коре головного мозга.
На приведенном выше рис. 10 были представлены результаты опы
тов Пенфилда, в которых он, раздражая соответствующие участки коры
сензомоторной области, получал чувствительные или двигательные от
веты в связанных с ними участках тела. Легко видеть, какое большое
место занимает в корковых проекциях рука и органы речевого аппарата
по сравнению с корковой проекцией туловища, бедра и ноги.
К первичным (проекционным) полям «коркового ядра» двигатель
ного анализатора примыкают и вторичные поля: 2, 1, 5, 7-е постцент
ральной области и 6, 8-е поля Бродмана премоторной. По своему ха
рактеру они приближаются к вторичным полям «ядерной зоны» других #
анализаторов. Как это будет показано ниже, они принимают ближай
шее участие в процессах синтеза отдельных возбуждений в «группы»
(постцентральная область) и в «ряды» (премоторная область), о кото
рых мы уже неоднократно,говорили.
Весь этот аппарат, осуществляющий корковый анализ и синтез
произвольных движений, надстраивается над аппаратом субкортикаль
ных двигательных узлов, которые у человека не имеют самостоятельно
го значения и обеспечивают лишь то, что некоторые авторы
(Н. А. Бернштейн, 1947 и др.) называют «фоновыми компонентами дви
гательного акта». На симптоматике поражений этих образований мы
специально останавливаться не будем.
Разбирая корковую организацию произвольных движений и их нарушения,
мы выделяем две группы движений, которые представляют
особый интерес для патологии высших психических функций, а именно:
движения руки, которые включены в различные формы произвольного
действия, и движения орального аппарата, составляющие основу речи.
Мы последовательно разберем ту роль, которую играют в организации
этих движений «афферентные» (постцентральные) и «эфферент
1
ные» (премоторные) отделы коры, и рассмотрим те формы нарушений,
которые возникают при поражении этих отделов мозга.
в) Нарушение афферентной основы произвольного движения
и синдром «афферентной» (кинестетической) апраксии
Нарушение .произвольных движений при поражениях двигательной
зоны коры (4-го поля Бродмана, иначе — поля гигантских пирамид)
или ее проводящих путей хорошо известно в неврологии. Выпадение
тонких движений, снижение силы движения (парезы) и, наконец (при
грубом поражении этой зоны), двигательные параличи многократно
описывались в литературе и принадлежат к числу наиболее известных
корковых симптомов.
Значительно менее известны двигательные нарушения, возникающие
в результате поражения постцентральных отделов мозговой коры
и, в частности, тех ее полей (3, 1, 2, 5-го и частично 7-го полей Бродма
Термин «эфферентный» мы употребляем здесь и ниже в условном и далеко не
точном смысле. Как будет видно из дальнейшего изложения, речь здесь идет также
о своеобразной форме афферентации двигательного акта, но только эта афферентация
носит совершенно особый характер.

на), которые относятся к задней центральной части коркового ядра двигательного
анализатора. Постцентральная кора головного мозга чаще
всего рассматривается как чувствительная кора, функции которой, по
устоявшимся в клинике представлениям, резко обособились от двигательных.
Поэтому при анализе их поражений внимание исследователей,
как правило, сосредоточивается на чувствительных расстройствах.
Однако кора постцентральной области не должна расцениваться
только как «чувствительный центр». Известно, что эмбриогенетически
она закладывается как часть единой сензомоторной области, которая
получает свою самостоятельность лишь на относительно поздних этапах
развития. Известно, далее, что она тесно связана ассоциативными
волокнами с двигательными долями и что вместе с ними представляет
собой один совместно работающий аппарат; анатомические и физиологические
данные, указывающие на это, были приведены выше (см. I,
2, б и в).
Наиболее существенные факты, свидетельствующие об участии
постцентральных отделов в регуляции двигательных актов, получены,
однако, при клинических наблюдениях над случаями очаговых поражений
этой области.
Ферстер (1936) был одним из первых неврологов, тщательно изучавших
двигательные нарушения, возникающие при поражении постцентральных
отделов сензомоторной области.
Наблюдая случаи с ограниченным поражением 3, 1, 2-го полей, по
Бродману, он мог видеть в контралатеральной конечности не только
нарушения чувствительности, но и грубые двигательные дефекты. Последние
в наиболее выраженных случаях напоминали парезы, с той
только разницей, что потенциальная сила мышц оставалась здесь сохранной.
Тем не менее нужное движение не осуществлялось, так как
соответствующий двигательный импульс терял свою избирательность
и, не находя нужного адресата, вызывал диффузное сокращение как
агонистов, так и антагонистов. Это явление было названо Ферстером
«афферентным парезом».
При менее выраженных поражениях той же области требуемое движение
хотя и возникало, но не было достаточно дифференцированным.
Оно теряло свою четкую топологическую схему и переставало соответствовать
требуемому предметному акту, в результате чего та отчетливая
разница, которая имеется, например, в движениях человека, захватывающего
иголку или берущего крупный предмет, исчезала. Этот недифференцированный
комплекс движений руки Ферстер называл движениями
«руки-лопаты».
Аналогичные явления можно видеть, если предложить такому больному
воспроизвести различные позы пальцев руки; в этих случаях вместо
требуемых появляются недифференцированные, квази-атетоидные
движения. Рис. 51 иллюстрирует, насколько страдает двигательный анализ
при поражении этих отделов коркового ядра двигательного анализатора.
Близкие нарушения возникают при поражениях соседних кзади
расположенных отделов теменной области (поля 5-го Бродмана). Как
это наблюдал Ферстер, осуществление дифференцированных движений
без опоры на зрительный контроль часто становится в этих случаях недоступным.
Эти клинические данные получают некоторое объяснение
при электромиографической регистрации произвольных движений в
случаях поражения этой области.
На рис. 52 мы приводим результаты записи электромиограммы, полученной
в нашей лаборатории И. И. Замбран (неопубликованное иссле

дование) у больного с опухолью (менингеомой) постцентральной области.
Эти опыты показывают, что при поражении данной области
двигательные импульсы действительно теряют свою избирательность
Рис. 51. Нарушение дифференцированных движений руки при поражении
постцентральной области (по Ферстеру)
а — нарушение тонких движений при письме; б — явление статической
атаксии при поражении постцентральной области
и направляются одновременно и к агонистам и к антагонистам. Только
после удаления опухоли диффузность импульсов постепенно исчезает.
Описанные нарушения движений в наиболее грубых случаях могут
быть обозначены как «афферентная кинестатическая атаксия», а в дру

гих, более сложных случаях — как «афферентная или кинестетическая
апраксия». Как уже было сказано, эти нарушения являются результатом
поражения задних отделов коркового ядра двигательного анализатора,
приводящего к распаду топологического синтеза или нарушения «кине
Рис. 52. Электромиограмма сгибания и разгибания руки при поражении постцентральной
области (по И. И. Замбран):
а — электромиограмма движений кисти у нормального испытуемого; б — электромиограмма
движений кисти у больного с поражением постцентральной
области
стетических схем» движений, лежащих в основе построения двигательного
акта (Хэд, 1920; Денни-Браун, 1958).
Мы еще не знаем всех переходов от явлений кинестетического пареза
и кинестетических атаксий к более сложным формам кинестетических
апрактических расстройств. Возможно, что сложность явлений,
наблюдаемых в клинике, обусловливается разной степенью, разной мас

сивностью, а возможно, и разной локализацией поражений. Несомненно,
однако, что детальная характеристика нейродинамических нарушений
анализа и синтеза кинестетических импульсов, их объединения в
группы, их своевременного переключения на новые системы и т. д.,
даст возможность разобраться в этих сложных расстройствах.
Кинестетическая апраксия откосится к тем формам нарушения произвольных
движений, которые близки относительно более элементарным
формам двигательных расстройств.
Ее основой является нарушение коркового анализа двигательных
импульсов, а также кинестетического синтеза движений.
Несмотря на то что те нарушения, которые характеризуют апраксию
этого типа, протекают в пространственно-организованных мышечных
системах, кинестетическая апраксия существенно отличается от
описанных выше зрительно-моторных нарушений ориентировки в пространстве
(см. II, 3, д). При данной форме апраксии зрительная организация
внешних пространственных координат (верх, низ, правое, левое)
может оставаться сохранной; страдает прежде всего нужный набор
кинестетических импульсов, осуществляющих движение.
Больной с кинестетической апраксией, в отличие от больного с пространственной
апрактагнозией, хорошо ориентируется в направлении
движения: он не будет держать нож или ложку в неправильном положении
(например, черпающей частью книзу), как это делает последний,
не пойдет налево, вместо того, чтобы идти направо и т. д. Однако,
пытаясь взять какой-либо предмет, застегнуть пуговицу или завязать
шнурок на ботинке, он не сможет найти нужный набор тонких движений;
больной будет длительно искать требуемые позы и в конце концов
осуществит движение с помощью другой, здоровой руки. Распад
нужного набора движений составляет основную трудность, характерную
для этой формы апраксии.
Кинестетическая форма апраксии возникает, как правило, при поражении
постцентральных отделов левого (доминантного) полушария
и с наибольшей отчетливостью выявляется в контралатеральной руке
(где она нередко осложняется парезом). Однако в случаях поражения
ведущего полушария известные трудности можно наблюдать и в одноименной
(левой) руке. Поэтому при поражении левой постцентральной
области анализ движений левой руки также может обнаружить признаки
кинестетической апраксии. В тех случаях, когда наличие афферентного
пареза в правой руке не дает возможности исследовать тонкие
движения и тем самым маскирует возможные явления кинестетиче
!
ской апраксии, исследование двигательных функций левой руки может
помочь топической диагностике.
Кинестетические апрактические расстройства, проявляющиеся в
действиях с предметами и при движениях по подражанию, особенно отчетливо
выступают в тех случаях, когда движения больного лишаются
зрительной опоры. Поэтому у таких больных особенно нарушено воспроизведение
действия без соответствующего предмета (например, при
просьбе показать, как наливается чай в стакан и т. п.).
Таким образом, кинестетическая основа организации действия со
Описано, однако, значительное число случаев, когда кинестетическая апраксия
ставляетлическихстоятельн
один из существенных
действий», которое расая форма апраксии.
компонентовсматривается
того
в не
нарушенияврологии как
«симвосамо
возникает лишь в одной руке. Эти случаи, подробно изученные Липманном (1905,
1920), а в последнее время — с применением физиологического анализа — Денни-Бра
уном (1958), Экаэном, Пенфилдом и др. (1956), представляют специальный интерес.

Все сказанное делает важным подробное изучение нарушений анализа
и синтеза кинестетических сигналов при данной форме апраксий.
Многое для характеристики кинестетической основы движения могут
дать такие клинические исследования, как повторение системы движений
руки с различными углами ее отведения (что легко может быть
проведено с помощью кинематометра), перенос системы движений на
другую руку, образование условных двигательных реакций на кинесте
1
тической основе и т. д..
* * *
Нарушение кинестетического анализа и синтеза движений может
носить не генеральный характер, но проявляться по преимуществу в
каком-либо одном поясе или одной системе. Поэтому наряду с апраксией
руки можно выделить аналогичную по структуре оральную апраксию,
при которой нарушается кинестетическая основа речевых движений.
Эта форма оральной апраксий отчетливо проявляется в пробах на
повторение показанных движений губ и языка (типа надувания одной
щеки, помещения языка между губой и зубами и т. п.) или же в пробах
на воспроизведение требуемых движений по инструкции. Подобные
задачи выполняются данными больными с большим трудом, нужные
иннервации находятся не сразу, оказываются нечеткими и диффузными.
Иногда эти диффузные иннервации заменяются воспроизведением
ранее сложившихся стереотипов или двигательными персеверациями.
Частичная компенсация этих дефектов возможна лишь при включении
дополнительной зрительной афферентации. В этих случаях больной
находит нужные движения лишь обходным путем.
Кинестетическая форма апраксий отличается от «идеаторной» апраксий
Липманна и приближается к той «акрокинетической» апраксий,
которая в свое время была описана Клейстом и которую Липманн ввел
в качестве одной из форм «идеокинетической» апраксий. Отличие заключается
лишь в том, что, выделяя эту группу по основному каузально-
динамическому признаку, мы относим к ней только те формы апраксий,
в основе которых лежит нарушение кинестетического анализа и
синтеза. Поэтому данные нарушения могут проявляться не только изолированно,
но и входить как компонент в более сложные формы апрактических
расстройств.
г) Нарушение кинестетической основы речевого акта
и синдром «афферентной» (кинестетической) моторной афазии
Рассмотрение кинестетических форм апраксий и нарушения орального
праксиса подводит нас вплотную к одной из самых сложных проблем—
проблеме моторной афазии и лежащих в ее основе физиологических
механизмов.
Моторная афазия, которую всегда определяли как нарушение возможности
артикулировать слова и пользоваться речью при сохранности
элементарных движений оральной сферы, всегда была одной из самых
сложных проблем неврологии. Причины, в силу которых больной,
казалось бы, обладающий возможностями артикуляции, не может говорить,
оставались неясными.
Подробно о приемах клинических исследований кинестезии будет специальносказано
ниже (см. III, 3, б).

Поэтому существенно важным является тщательный анализ мотор
ной афазии и выделение тех компонентов нарушения речевого акта, ко
торые приводят к различным по типу трудностям активного владения
речью.
В настоящем разделе нашей книги мы займемся этим вопросом и
попытаемся проанализировать различные факторы, лежащие в основе
нарушения моторной стороны речи с тем, чтобы дифференцировать
возможные формы моторной афазии.
Изучение моторной афазии началось значительно раньше, чем изучение агнозий
и апраксии. Оно прошло те же этапы и столкнулось с теми же трудностями, которые
мы могли отметить в предшествующих исторических экскурсах.
Как мы уже говорили выше, Брока впервые сто лет назад описал синдром моторной
афазии и локализовал лежащее в его основе поражение в нижнем поясе
третьей лобной извилины левого полушария. Это открытие положило начало новой
эре в учении о локализации функций в коре головного мозга.
Свое описание моторной афазии Брока сразу же попытался отграничить от двух
резко отличающихся от нее расстройств: от интеллектуального нарушения или «алогии»,
с одной стороны, и от нарушения двигательной функции речевых органов или «механической
алалии», с другой. В то же время Брока не думал, что моторная афазия
представляет собой единую картину. Различая две формы нарушения активной речи,
он выделял «вербальную амнезию», при которой было нарушено нахождение нужных
слов из-за «потери памяти на слова», и «афемию», или «собственно моторную афазию
», при которой в основе дефекта лежало нарушение «умения артикулировать»
(«savoir articuler», или, как он писал, «умения производить координированные двигательные
акты, одновременно и интеллектуальные и мышечные, составляющие арти
1
кулируемую речь». Больной с «афемией», по описанию Брока, «прекрасно сохраняв:
отношения между мыслями и словами, но теряет способность выражать эти отношения
теми координированными движениями, которые были сформированы и упрочены
в длительной практике». У него выпадает «специальный вид памяти — не память на
слова, но память на те движения, которые нужны для артикуляции слов». Эту «память
на моторные образы слов» Брока локализовал в основании третьей лобной извилины
левого полушария. Этот участок мозга в течение последующих ста лет рассматривался
>как «центр моторной речи», или «центр. Брока».
Вряд ли можно было во времена Брока — при отсутствии всяких знаний о тонком
строении и физиологических законах работы коры головного мозга — дать более
четкое описание клинической картины моторной афазии. Однако совершенно естественно,
что психоморфологическая система понятий, в которые укладывалась эта картина,
равно как и тенденция резко отделить «нарушения памяти на артикуляторные движения
» от иных двигательных расстройств, а также уложить «моторные образы слов»
в ограниченный участок нижней лобной извилины, оказались явно недостаточными.
Эти попытки сразу же натолкнулись на ряд теоретических и фактических трудностей
и скоро превратились в препятствие для дальнейшего развития науки.
Ограниченность концепции Брока заключалась в том, что она требовала резкого
отграничения «нарушения моторных образов слов» от всех иных, сензорных и моторных,
расстройств и локализации этого психологического явления в узком участке мозга.
Естественно, что это закрывало путь как для более отчетливого описания клинических
форм данных нарушений, так и для дальнейшего изучения психофизиологических
механизмов, лежащих в основе этого страдания.
Недостаточность этой концепции, с точки зрения практики, проявлялась в том,
что, фиксируя внимание на основании третьей лобной извилины как на «центре моторных
образов слова», она сужала богатство клинических факторов, игнорировала
целый ряд данных, выходивших за ее пределы и тем самым оказывалась фактически
не в состоянии обеспечить анализ составных компонентов моторной афазии.
Фактические противоречия теории Брока выступили уже при исследовании мозга
его первого больного. Как отметил еще П. Мари, поражение, наблюдавшееся у этого
больного, далеко выходило за пределы основания третьей лобной извилины, распространяясь
на нижние отделы постцентральной и частично на верхние отделы височной
области (рис. 53).
Дальнейшие исследования показали, что наряду с такими случаями, при которых
поражение действительно локализуется в зоне Брока, можно найти другие, при которых
зона Брока остается полностью сохранной, хотя в клинической картине имеются
отчетливо выраженные моторно-афазические расстройства. В последних случаях поражение
целиком располагается в нижних отделах постцентральной области. Один из
таких больных был детально исследован Нисслем фон Мейендорфом (1930).
Все эти данные потребовали уточнения представлений о моторной афазии, а ча
стично и пересмотра тех положений, которые были выдвинуты Брока.
159

Коренному сомнению стало подвергаться основное положение Брока, согласно
которому всякая моторная афазия обязательно связана лишь с поражением третьей
лобной извилины; исследователи стали выражать сомнение и в том, что в основе этих
афазий лежит нарушение «моторных образов слов», независимых от сензорных компонентов
и не имеющих корней в более элементарных иннервационных явлениях.
Дальнейшее развитие учения о моторной афазии испытало на себе влияние двух
факторов: накопившихся знаний о строении и функции сензорных областей коры головного
мозга, с одной стороны, и оформившегося учения об апра.ксиях, с другой.
Именно в связи с этими обоими факторами было высказано положение, что явления
моторной афазии (или по крайней мере некоторых ее видов) могут быть отнесены
к разряду апраксии, и что существуют такие формы речевой апраксии, при которых
очаг лежит не в передних двигательных, а в задних, кинестетических отделах
коры.
Представление о моторной афазии как апраксии было сформулировано Липманном
(1913), который счел возможным трактовать моторную афазию как разновидность
акрокинетической апраксии. Он считал,
что в основе моторной афазии (или по
крайней мере некоторых ее форм) лежит
нарушение кинестетических энграмм,
составляющих предпосылку для
каждого двигательного акта. Близкие к
этому (хотя и сформулированные с совершенно
иных, грубо лсихоморфологнческих
позиций) положения были высказаны
Клейстом (1907, 1934). Развернутая
защита того положения, что моторная
афазия может трактоваться как
«Amnesia verbalis kinesthetica», была
выдвинута Нисслем фон Мейендорфом
(1930), который не только дал подробный
анализ кинестетических афферентаРис.
53. Схема поражения мозга у больно-^ш, лежащих в основе артикулируемой
ечи но и
го Брока с моторной афазией. Р> показал, что моторная афазия
Область -размягчения обозначена пунктиром может возникать в результате поражения
располагающихся в области Operculum
Rolandi и задевающих нижние
отделы постцентр альнюй кинестетической области коры.
В самое последнее время iK этому прибавился ряд новых положений, заставивших
иначе подойти к моторной афазии.
Если, как это мы указывали выше, классики учения об афазии с самого начала
резко отделяли моторную афазию от более элементарных сензорных и двигательных
расстройств, то оформившиеся за последние десятилетия попытки подойти к апраксии
с физиологических позиций стали сближать элементарные сензорные и двигательные
дефекты с нарушениями моторной стороны речевого акта. На очередь встал основной
вопрос: не лежат ли в основе нарушений двигательной организации речевого акта
определенные сензорные или двигательные дефекты, которые носят относительно более
элементарный характер.
Такие положения были сформулированы в последнее время Алажуанином,
Омбреданом и их сотрудниками (1939, 1947, 1956), а также Баем (1952, 1957), указавшим,
что у больных с моторной афазией можно наблюдать многообразные и тонкие
нарушения моторики речевого акта в виде парезов, дистоний и диспраксий. Эту попытку
дать структурный анализ нарушений моторной афазии и сблизить исследования
моторной афазии с общеневрологическим изучением патологии двигательной сферы
следует считать очень важной и раскрывающей новые перспективы естественнонаучного
похода к этим сложным явлениям.
Тенденция приблизить анализ моторной афазии к анализу других
двигательных расстройств и ввести ее в круг апраксии несомненно является
одной из прогрессивных тенденций современной неврологии. Она
приближает нас к задаче изучить физиологические механизмы моторных
нарушений речи в свете тех данных о строении и патологии работы
корковых отделов двигательного анализатора, на которых мы останавливались
выше.
Однако с этих позиций вряд ли можно оценить как правильную
тенденцию свести все формы моторной афазии к .нарушению, протекающему
по типу «amnesia verbalis kinesthetica». Задача, вытекающая

из современных представлений о строении корковых отделов двига
тельного анализатора, по-видимому, гораздо сложнее. Она заключается
в том, чтобы выделить разные компоненты, лежащие в основе
моторной афазии, и описать те формы моторно-речевых расстройств,
которые возникают как при поражении задних, так и при поражении
передних отделов коркового конца двигательного анализатора. Имея в
виду эту задачу, мы опишем сначала те нарушения, которые возникают
при поражениях нижних отделов постцентральной области левого полушария.
При этом мы будем учитывать, что в основе единой картины
моторной афазии могут лежать различные факторы и что анализ нарушений
речевого акта при поражениях постцентральных и премоторных
отделов речевой зоны может помочь выделить отдельные компоненты
моторной стороны речи.
Поражения нижних отделов постцентральной области левого полушария
(примыкающие к Operculum Rolandi) не ведут к изолированным
явлениям моторной афазии. Как правило, они проявляются в ряде апраксических
расстройств работы орального аппарата, которые мы уже
описывали выше. Особенно отчетливо эти дефекты отражаются на тех
наиболее сложных формах движений речевого аппарата, которые входят
в систему речевых артикуляций. Эти дефекты артикуляций, составляющие
главный симптом данной формы моторной афазии, во многих
случаях могут быть расценены как следствие нарушения кинестетической
(афферентной) организации двигательных актов.
Больной с таким нарушением оказывается не в состоянии быстро
и без напряжения артикулировать звуки или слова. Иннервация артикуляторных
актов теряет у него обычную избирательность, вследствие
чего он не находит сразу нужные положения языка и губ.
От дизартрии это нарушение отличается тем, что иногда требуемые
звуки произносятся достаточно чисто и у больного отсутствует та смазанность
и монотонность речи, которая характеризует случаи стволовой
или псевдобульбарной дизартрии. Как правило, у такого больного отсутствуют
и дисфонические расстройства речи, обычно вызываемые
двусторонними поражениями этой области. Основным дефектом, который
можно констатировать при нарушении кинестетической основы речевого
акта, являются замены отдельных артикуляций. В случаях грубых
форм «афферентной моторной афазии» такие замены бывают выражены
очень резко и у больных могут смешиваться далекие по артикуляции
задненёбные и взрывные «к», «х» и «т». В случаях менее грубых
поражений замена артикуляций производится лишь в пределах
определенных «артикуляторных оппозиций» и начинают смешиваться
близкие по артикуляции звуки (например, передненёбно-язычные или
губные). Поэтому такие замены близких артикулем, как передненёбноязычных
«л» на «н» или «д», или губных «б» на «м» или «п», оказыва
ются наиболее типичными ошибками в устной «речи больного с «афферентной
моторной афазией».
В разных случаях кинестетической моторной афазии речь больного
может страдать неравномерно. Обычно некоторые привычные высказывания
как хорошо упроченные кинестетические стереотипы могут
оставаться относительно сохранными, в то время как менее упроченные
и более дифференцированные формы речевых артикуляций могут страдать
в значительно большей степени. Особенно резкие нарушения выступают
у таких больных в тех формах речи, которые требуют точного
повторения определенной системы артикулем и, следовательно, предполагают
постоянный сознательный контроль каждой артикуляции. Вот
почему при описании данных форм моторной афазии можно встретить
11 А. Р. Лурия 161

ся с, казалось бы, парадоксальными случаями, когда повторение слов
или фраз (требующее сознательного выделения звуко-артикуляторных
комплексов) может страдать не меньше, а иногда даже больше, чем те
формы речевой деятельности, которые являются менее «произвольными»
и не требуют специального анализа тех или иных артикулем. Не исклю
чено, что многие явления так называемой «проводниковой афазии», при
которой, как известно, повторная речь нарушается особенно грубо, могут
быть объяснены не нарушением «категориальной установки», как это
пытался делать Гольдштейн, а недостаточностью кинестетической аффе
рентации речевого акта. Тот факт, что в случаях «афферентной мотор
ной афазии» громкая речь может страдать в значительно большей сте
пени, чем чтение про себя, объясняется тем же основным дефектом
нарушения анализа и синтеза кинестетических сигналов, лежащих в
основе устной речи.
Описанные нарушения артикуляции выступают у больных данной
группы уже при произнесении отдельных звуков и слов. Характерная
особенность этой формы моторной афазии заключается в том, что на
передний план выступают именно эти трудности нахождения нужных
артикулем, в то время как трудности переключения с одной артикуля
ции на другую и нарушения моторной речи, связанные с патологической
инертностью раз возникших движений, могут выступать с меньшей от
четливостью, а иногда относительно легко преодолеваются восстанови
тельным обучением. Характерным является и тот факт, что больной,
с трудом артикулируя отдельные звуки, может сравнительно легко про
износить целые фразы.
Этими двумя чертами афферентная (кинестетическая) моторная
афазия существенно отличается от премоторной (кинетической) формы
моторной афазии, при которой особенно резко выступают трудности
денервации предыдущего речевого движения и переключения его на по
следующее, а также трудности перехода от слова к целому предложе
нию (см. ниже, II, 4, е).
Было бы, однако, неправильным считать, что нарушения, которые
имеются при кинестетической форме моторной афазии, ограничиваются
только трудностями внешней артикуляции. Как правило, у больных
этой группы и письмо, а при некоторых условиях чтение и понимание
слов и фраз также существенно нарушено.
Известно, что на ранних стадиях развития письма артикуляторные
движения активно участвуют в анализе звукового состава слова. Выше
мы уже ссылались на опыты Л. К. Назаровой (1952), которые показа
ли, что исключение артикуляций в 5—6 раз повышает число ошибок,
допускаемых при письме ребенком первого или второго класса. Это
активное участие артикуляций в письме заставляет думать, что нару
шение системы артикулем при патологии постцентральных отделов ко
ры может существенно -затруднить, а иногда грубо нарушить процесс
письма.
Клинические наблюдения показывают, что в случаях наиболее грубых
форм «кинестетической моторной афазии», особенно если она
имеется у больных с недостаточно упроченным письмом, последнее может
либо полностью распадаться, либо резко нарушаться. Характерно,
что для таких больных иногда недоступна даже запись отдельных звуков.
Больные пишут звуки с ошибками и характерными артикуляторными
заменами. Эти ошибки можно устранить, если дать больному возможность
громко произносить нужное слово с одновременной опорой на
зрительный оральный образ данного слова (например, путем рассматривания
своего рта в зеркало). Основой ошибок, допускаемых в письме

этой группы больных, является нарушение системы артикулем. Такие
больные пишут слова «парта» как «парна», «халат» как «хадат»-, «стол»
как «енот» или «слон» и т. д., заменяя близкие «гоморганные» артикулемы
л—н—д—т (рис. 54), и оказываются в состоянии правильно написать
слово лишь при опоре на
зрительный оральный образ
(рис. 55).
Нарушения письма, которые
мы только что описали, проявляются
обычно при выраженной кинестетической
моторной афазии.
Но и в тех случаях, когда письмо
как будто бы сохранно, отчетливые
нарушения письма можно
выявить при специальных
«сенсибилизированных» пробах.
Для этого достаточно, например,
перейти к написанию таких слов,
которые в силу сложности звукового
состава требуют специального
артикуляторного анализа
(например, «кораблекрушение»,
«паровозостроение» и т. п.). Дефекты
в письме выступают особенно
отчетливо, если исключается
проговаривание слова и
больной должен писать лишь с
опорой на свернутые артикуля
ции (для этого больному предлагается записывать требуемое слово при
открытом рте или при зажатом между зубами языке). В таких случаях
письмо, сохранное в обычных условиях, нарушается (рис. 56).
Наши данные совпадают с наблюдениями С. М. Блинкова (1948),
установившего распад письма
при исключении внешних артикуляций
у больньих с поражением
постцентральной коры
(рис. 57).
Близкий к этому характер
имеют и нарушения чтения у
данных больцых. Чтение хорошо
упроченных слов, особенно
про себя, оказывается здесь
относительно сохранным, однако
стоит перейти к прочитыванию
слов, сложных по ззуковому
составу, для анализа
которых больному приходится
Рис. 55. Изменение в письме больного с аффеприбегать
к дефектной у него
рентной моторной афазией при зрительном
анализе орального образа артикуляции, чтобы понимание
написанного из-за смешения
артикулем затруднялось. Боль
ной не может правильно произнести прочитываемые буквы или слоги
и поэтому не в состоянии понять смысл написанных слов.
Характерно, что чтение вслух вследствие указанных выше артикуляторных
замен может протекать у этой группы больных хуже, чем чте
11* 163
Рис. 54. Нарушение письма при афферентной
моторной афазии

ние про себя. По-видимому, непосредственное узнавание хорошо упроченных
зрительных образов слова отступает здесь на задний план, а нарушение
артикуляции искажает произносимое слово, в результате чего
его понимание резко затрудняется.
Рис. 56. Изменение письма больного с поражением по-стцентра-льных отделов коры
после исключения внешних артикуляций
Рис. 5,7. Локализация поражений в случаях,
когда исключение внешних артикуляций
приводит к нарушению письма (по
С. М. Блинкову)
Мы описали некоторые характерные
черты дефектов артикулированной
речи, выступающие
при одной из форм моторной афазии
и тесно связанные с теми
нарушениями кинестетической основы
двигательного акта, которые
возникают при поражениях
нижних отделов постцентральной
области левого полушария.
Эти факты дают, как нам
кажется, основание сближать
описанные речевые дефекты с
апраксическими расстройствами,
наблюдаемыми при подобных поражениях,
и рассматривать опи
санную форму моторной афазии как частный случай нарушения сложных
произвольных движений.
Как уже было сказано выше, нарушения артикулированной речи
данного типа могут выступать достаточно изолированно при ограниченных
поражениях нижних отделов постцентральной коры левого полушария.
Однако нарушение кинестетической основы речевой артикуляции
может входить как один из компонентов и в более общий синдром
моторной афазии. Таким образом, анализ кинестетической основы речевого
акта дает возможность выделить особую форму моторной афазии,
а также характеризовать один из важных компонентов всякой картины
моторных нарушений речевого акта.

д) Нарушение двигательных функций при поражениях
премоторной области
Организация произвольных движений не исчерпывается теми меха
низмами кинестетической афферентации, нарушения которых мы толь
ко что описали.
Как уже говорилось выше, каждое сложное произвольное движение,
и особенно сложный двигательный навык, представляет собой целую
цепь последовательно сменяющихся двигательных актов, образующих
организованный во времени динамический стереотип. В случаях
автоматизированных двигательных навыков эта серия последовательно
сменяющихся движений может принимать форму плавных «кинетических
мелодий».
Как мы уже указывали (см. I, 2, в и II, 4, б), организация сложного
двигательного акта не исчерпывается участием одних постцентральных
отделов коры головного мозга. Существенную роль в обеспечении
двигательных процессов играют также премоторные отделы мозговой
коры, являющиеся вторичными полями коркового ядра двигательного
анализатора.
Сейчас мы обратимся к анализу того, что вносят эти отделы коры
в протекание двигательного акта, а также к тем изменениям, которые
наступают в произвольных движениях при поражениях премоторных
отделов мозга.
*•*
Исследование функций премоторной зсжы коры началось значительно
позже, чем изучение прецентральных и постцентральных отделов
коры, так что анализ функций премоторной области можно считать
делом нашего поколения.
К началу этого века двигательную область коры рассматривали
как одно целое и ограничивали пределами передней центральной извилины.
Лишь в 1905 г. в работе Кэмпбелла была выделена особая «интермедиарная
двигательная зона», которая в дальнейших исследованиях
Бродмана (1909) была разделена на 6-е (премоторное) и 8-е (глазодвигательное)
поля. Более подробное описание функций этих полей и
наблюдение над результатами их поражения относится к еще более
позднему времени и связано с работами Ферстера (1936) и Фултона
(1937, 1943, 1949), которые получили широкий отклик в исследованиях,
появившихся в тридцатых и сороковых годах нашего столетия. Мы рассмотрим
результаты этих исследований в самом кратком виде.
Премоторная зона мозговой коры является составной частью двигательной области
мозговой коры: 6-е поле отличается от 4-го лишь отсутствием гигантских пирамидных
клеток Беда. В основ-ном кора 6-го поля сохраняет то же цитоархитектоническое
строение, которое свойственно 4-му полю и которое составляет характерную
черту всей двигательной коры. Особенностью строения 6-го поля является преобладание
образований третьего (ассоциационного) слоя клеток, а также обилие аксодендритных
связей. Это дает основание относить премоторную кору к вторичным проекционно-
ассоциационным отделам коры (Г И. Поляков, 1956, 1959).
Премоторная зона коры и генетически составляет единое целое с моторной зоной.
Она начинает выделяться в особое образование только у хищных животных
(Л. А. Кукуев, 1940) и отличается особенно интенсивной динамикой своего развития.
Если у низших обезьян (игрунков) она занимает площадь в 21 мм2 — значительно
меньшую, чем поле 4-е (80 мм2),—то у человека эти отношения оказываются обрат
2
ными, и поле 6-е занимает уже 2418 мм, резко превышая площадь 4-го Поля
(739 мм2). По вычислениям И. И. Глезера (1955), премоторная область составляет у
человека свыше 80% всей прецентральной коры. Аналогичный высокий темп развития
премоторной зоны можно отметить и в онтогенезе: если нейронные аппараты 4-го по

ля окончательно созревают у ребенка приблизительно к 4 годам, то созревание
6-го поля продолжается дольше и заканчивается лишь к 7 годам. К этому времени
премоторная область коры значительно опережает моторную область и по своей площади.
В отличие от 4-го поля, премоторная область коры головного мозга имеет и значительно
более богатые связи. Кроме многочисленных связей с другими областями коры,"
6-е поле непосредственно связано с подкорковыми ядрами и ядрами моста. Оно
получает проекции от вторичных, «внутренних» (Розе, 1950) ядер зрительного бугра
и имеет ближайшую связь с образованиями ретикулярной формации.
Эти богатые связи премоторной области с другими отделами мозга подтверждаются
'И данными нейронюграфии. Как это- показал Мак-Кэллок (1943), эффект раздражения
4-го поля распространяется лишь на близлежащие области, в то время как
раздражение 6-го поля приводит к значительно более широкому эффекту и признаки
возбуждения отмечаются в 8, 4, 1, 5, 39-м полях (см. рис. 49).
Следует, наконец, отметить, что премоторные отделы мозговой коры имеют теснейшую
связь с той частью моторной зоны, которая получила название поля 45. Как
показали 'исследования Мак-Кэллока (1943), эта, непосредственно прилегающая к премоторной
зоне часть коры (некоторые авторы рассматривают ее как часть премоторной
зоны), обладает специальными депрессорными функциями. Раздражение ее приводит
к депрессии активности соседних участков и к торможению ранее начавшегося
движения. Как мы увидим ниже, близость премоторной зоны к этим образованиям
двигательной коры объясняет многие ее функции.
Анатомические и физиологические данные, указывающие на прямое
отношение премоторных отделов к двигательной области коры,
с одной стороны, и значительную сложность ее функций, с другой, дают
основание рассматривать эту область как вторичное поле коркового
ядра двигательного анализатора.
Это положение подтверждается и наблюдениями над изменением
двигательных функций животного и человека при раздражении или разрушении
премоторных отделов коры.
Как показали опыты Фултона (1935 и др.), Висса и Обрадора
(1938) и многих других, раздражение премоторной области коры (точнее
той ее части, которая обозначается как бар) после удлиненного ла
тентного периода приводит к появлению комплексных интегрированных
движений, включающих в свой состав поворот глаз, головы, всего туловища,
а затем и движение руки, протекающее по типу хватательного
акта. Такой же комплексный характер носят и те эпилептические припадки,
которые вызываются раздражением премоторной области и которые
описываются в клинике под именем «адверзивных».
Наиболее отчетливые данные о роли премоторных отделов мозга
в организации двигательного акта получены из наблюдений над экстирпацией
этих отделов у животных, а также из клиники очаговых поражений
премоторной области.
Экстирпируя премоторные отделы коры у обезьян, Фултон и его
сотрудники (1943 и др.) не получали признаков выпадения отдельных
движений. Иными словами, и по этим данным премоторная область не
проявляет признаков соматотопической проекции. Временные нарушения
движений, которые при этом возникают, исчезают относительно быстро.
Однако, как показали другие наблюдения Фултона (1935,
1937 и др.), экстирпация премоторной области у обезьян приводит к появлению
целого комплекса симптомов, который отчетливо распадается
на два компонента: с одной стороны, движения обезьяны теряли тонкий,
дифференцированный характер, и двигательные навыки («skilled
movements») заметно нарушались-, с другой стороны, отчетливо выступали
элементы насильственных движений и двигательных персевераций
(в виде насильственного схватывания, многократного повторения раз
сделанного движения и т. д.), которые никогда не отмечались у животного
после экстирпации собственно двигательной области мозговой коры
(поля 4-го).

Эти два признака: нарушение сложно построенных движений, носящих
характер двигательных навыков, и возникновение двигательных
персевераций, — как мы увидим ниже, продолжают оставаться типичными
изменениями, наступающими в двигательной сфере после поражения
премоторных отделов мозга.
При распространении поражения на подкорковые отделы к ним
присоединяются еще и грубые нарушения тонуса, хватательные рефлексы
и резко выраженная инертность двигательных актов.
Нарушения движений в результате поражения премоторной коры
с особенной отчетливостью выступают у человека.
Ферстер (1936), Клейст (1934), а затем и Е. В. Шмидт (1942) отмечали,
что поражение премоторных отделов коры мозга человека не
ведет к выпадению движений и не вызывает стойких парезов. Однако
в этих случаях движения становятся недифференцированными, неловкими;
сложные по своему составу двигательные навыки распадаются,
каждый элемент движения начинает требовать специального волевого
усилия (Ферстер, 1936). Иногда наблюдаются и элементы насильственных
движений, которые некоторыми авторами рассматриваются как
оживление примитивных автоматизмов. С особенной отчетливостью они
возникают в тех случаях, когда патологический процесс распространяется
на базальные подкорковые узлы. Если присоединить к этому вегетативные
нарушения и ряд патологических рефлексоз (рефлекс Россолимо,
Мендель—Бехтерева, иногда хватательные рефлексы), неврологический
синдром поражения премоторной зоны выступит достаточно отчетливо.
Нарушения сложных двигательных комплексов оказываются
наиболее стойкими признаками, сопровождающими поражения премоторных
отделов мозговой коры, и если даже отдельные неврологи
(Уолш, 1935) считают возможным сомневаться в том, что они относятся
за счет премоторных отделов коры и возвращаются к попытке рассматривать
всю двигательную кору как единое целое, клиническая
реальность описанных фактов остается достаточно ясной.
Хотя сами факты нарушения тонких движений при поражении премоторной
зоны и не вызывают сомнений, анализ особенностей этих
нарушений, их отграничение от других форм двигательных расстройств
долгое время оставались вне внимания исследователей. Лишь за последние
15 лет они стали предметом специального изучения (А. Р. Лурия,
1943, 1945, 1948 и др.; Е. Г Школьник-Яррос, 1945 и др.).
Как показали эти исследования, нарушения движений, возникающие
при поражении премоторной зоны, существенно отличаются как от
тех нарушений, которые являются следствием поражения первичного
двигательного поля коры, так и от поражений постцентральных областей,
симптоматику которых мы описали выше.
В отличие от поражений 4-го поля, при поражениях премоторной
•области относительно простые изолированные движения остаются сохранными;
в этих случаях сохраняется и сила движений.
Существенно отличается синдром премоторных нарушений и от нарушений
движений при поражении задних отделов коркового ядра двигательного
анализатора. Эти отличия состоят в том, что нарушения
движений при поражении премоторной области не идут в синдроме
обычных для поражений постцентральной области чувствительных расстройств.
Оценка, положения конечности в пространстве, так же как и
кожная чувствительность, остаются обычно сохранными. Имеющиеся
нарушения чувствительности носят другой, значительно более сложный
характер: сохраняя глубокую (мышечно-суставную) и кожную чувствительность
по отношению к отдельным элементам движения, такой

больной обнаруживает значительные дефекты в правильной оценке
серийно построенных двигательных актов и теряет те кинетические схе
1
мы, которые афферентируют серии движений.
Этот дефект кинетических синтезов, возникающий при поражениях
премоторных отделов мозга, приводит к тому распаду кинетической
структуры двигательных актов, которая составляет центральный симптом
нарушения движений при поражении премоторных отделов мозговой
коры.
Как показали указанные выше исследования, в движениях больных
с поражением премоторных отделов мозга нельзя отметить нарушения
четкой адресации отдельных двигательных импульсов, что является
основным симптомом поражения постцентральных отделов.
Больной с премоторным поражением без труда воспроизводит единичные
позы руки, даже относительно сложные (как например, поза руки
с вытянутым 2-м и 5-м пальцами и т. п.). Топологическая схема движения
остается здесь, как правило, сохранной.
Существенные нарушения возникают тогда, когда больной от единичных
двигательных актов должен перейти к системе движений, включающей
в свой состав «основные» и «фоновые» компоненты (Н. А. Бернштейн,
1947), или к серии однотипных движений, которые вместе составляют
единый двигательный навык, или «кинетическую мелодию».
Наиболее ранним симптомом при медленно прогрессирующих поражениях
премоторных отделов мозга (например, при медленно растущих
менингеомах этой области) является обычно распад сложных двигательных
навыков. Больные начинают замечать, что они перестают
хорошо и плавно выполнять привычные операции, особенно такие, в
которых участвуют обе руки. Левая рука перестает у них автоматически
выполнять вспомогательные («фоновые») функции, в результате
чего быстрая и плавная смена движений в сложном двигательном навыке
нарушается. Машинистки, например, теряют в таких случаях плавность
и быстроту движений и начинают выстукивать текст одним пальцем,
каждый раз произвольным усилием перемещая палец с одной
клавиши на другую. Музыканты перестают давать нужное «туше» и теряют
технику игры. Начинает меняться почерк: буквы, составляющие
целые слова, начинают писаться изолированно; позднее каждый штрих,
входящий в состав графемы, требует изолированного усилия.
Естественно, что выработка новых серийных операций и сложных
двигательных навыков при таких поражениях почти невозможна.
Таким образом, распад динамики двигательного акта и сложных
двигательных навыков составляет центральный симптом нарушения
движений при поражении премоторной зоны мозга.
Нарушения произвольных движений при поражении премоторных
систем отчетливо выступают в специальных пробах, требующих формирования
новых двигательных навыков (такие пробы будут специально
описаны ниже, см. III, 3, б) особенно в тех случаях, когда премоторный
2
дефект не маскируется дополнительными парезами. Как правило, они
выступают не только в контралатеральной, но и в меньшей степени
в одноименной поражению руке, что чаще наблюдается при поражениях
премоторной области ведущего полушария. Возможно, что это говорит
1
Под «кинетическими» схемами мы в дальнейшем будем иметь в виду схемы,
обеспечивающие протекание серии движений во времени со сменой последовательных
актов, составляющих основу «кинетической мелодии».
2
К таким случаям относятся, например, ограниченные поражения премоторных отделов
коры, возникающие при вдавленных переломах черепа с кровоизлияниями в
премоторной области или при экстрацеребральных опухолях этой области, не распространяющихся
на двигательные отделы коры и не влияющие на подкорковые узлы..

не только о наличии одноименных связей премоторной области, но и о»
том, что с ее поражением нарушается функциональная организация
любого двигательного акта, участвующего в сложных двигательных
навыках.
Естественно, что в зависимости от расположения поражения внутри
премоторной области двигательные дефекты могут проявляться либо в
движениях руки, либо в оральном праксисе. Во всех случаях, однако,
они носят принципиально однородный характер и выражаются в описанном
выше нарушении кинетической структуры двигательного акта.
В наиболее тяжелых случаях поражения премоторных отделов
мозга (особенно с распространением поражения на подкорковые систе
мы) это нарушение кинетической структуры двигательного акта можно
видеть в нарушении нормального соотношения «основных» и «фоновых»
компонентов движения. Если нормальный испытуемый в ответ на ус
ловный сигнал легко поднимает руку и тут же опускает ее или нажи
мает на резиновый баллон и тут же расслабляет мышцы кисти, то у
больного с поражением премоторных систем мозга эти «фоновые» ком
поненты движения могут исчезать. Больной задерживает поднятую
руку или сжатую кисть и требуется специальная дополнительная ин
струкция, чтобы рука вернулась в исходное положение.
Этот факт нарушения автоматической денервации раз начавшегося
движения часто является одним из основных дефектов двигательной
сферы больных данной группы. Если в поражение вовлекаются подкорковые
экстрапирамидные аппараты, нарушения кинетической организации
движения выступают уже в простых пробах. Однако они могут
наблюдаться и при локальных поражениях, ограниченных лишь премоторными
отделами коры, чаще в более сложных движениях. К числу
таких движений относится, например, комплексное движение с выбрасыванием
руки вперед и одновременным сжиманием пальцев кисти в
кулак, а затем в «кольцо» (эта проба будет описана специально ниже:
III, 3, б). Совершая один компонент этого сложного движения (например,
выкидывание руки вперед), больной не может одновременно
придавать кисти заданное положение и выполняет оба компонента движений
порознь. Однажды выполнив движение, больной не может пере
ключиться с одного движения на другое и продолжает, например, многократно
выбрасывать руку с пальцами в позе «кольца», не изменяя эту
позу. Нарушение плавно выполняемого переключения проявляется тем
более отчетливо, чем грубее выступают симптомы поражения премоторной
зоны. В меньшей степени оно может наблюдаться у больных с
постцентральными поражениями, у которых затруднена не столько денервация
раз выполненного движения, сколько поиски нужной позы.
Поражения премоторных отделов коры обоих полушарий, возникающие
при парасагиттально расположенных патологических процессах
(например, при опухолях в области продольной щели) могут вызывать
аналогичные нарушения особенно в пробах, требующих выполнения
сложных сочетанных движений обеих рук. Этот синдром был специально
описан Т. О. Фаллер (1948). Так, например, достаточно предложить
такому больному одновременно менять положение обеих кистей (одну
сжатую в кулак, а другую в позе расправленной ладони), чтобы видеть
те трудности, которые вызывает ее выполнение у больного с пораже
1
нием премоторных.отделов коры. Как правило, плавное и одновремея
Эта проба на «реципрокную координацию» была предложена в свое время
Н. И. Озерецким (М. О. 'Гуревич и Н. И. Озерецхий, 1330). Подробное описание
этой пробы дается ниже (см. III, 3, б).

-ное изменение положения обеих рук оказывается для таких больных не
возможным, и они либо осуществляют каждый элемент комплексного
движения порознь, либо же из сочетанных движений выпадает одна рука
(обычно контралатеральная очагу).
Нарушение плавной последовательной смены двигательных актов
приводит к тому распаду сложных двигательных навыков, который является
основным симптомом поражения премоторных отделов коры головного
мозга.
Наблюдаемые при поражении премоторных отделов мозговой коры
нарушения кинетической организации двигательного акта отчетливо
выступают также в пробах на выполнение ритмических движений, которые
за последнее время прочно вошли в систему клинических методов
исследования двигательной сферы. Эти пробы исключают нахождение
различных поз руки и в наиболее чистом виде выделяют ритмическую
организацию движения. К ним относятся, например, задания отстукивать
различные по сложности ритмы, а именно: простые ритмические
(
группы " " ",или '" " или группы с акцентами " ^ ^ ^ " ^ ^ ^ или
•\у
w w " w w w ") 1. Больные с поражением постцентральных отделов
коры относительно легко справляются с подобными заданиями; однако
последние вызывают значительные трудности у больных с поражением
премоторной зоны. Объединение отдельных ударов в кинетические мелодии,
быстрый переход от одной кинетической структуры ритмов к
другой и особенно быстрая и плавная смена акцентов, включенных в ритмический
узор, часто оказываются для таких больных недоступными.
Как правило, требуемый двигательный навык не возникает, постепенно
вырабатывающийся двигательный стереотип становится инертным и
переключение с одного упроченного ритмического узора на другой или
изменение акцента удара становится невозможным. На рис. 58 мы приводим
примеры таких нарушений в выполнении ритмических ударов
больными с поражением премоторных систем; подобные факты были
подробно изучены в работах Ф. М. Семерницкой (1945) и Е. Г Школьник-
Яррос (1945).
Нарушение кинетической организации двигательного акта, возникающее
при поражении премоторных отделов мозговой коры, с отчетливостью
выступает и в ряде графических проб, при выполнении которых
больной должен чередовать различные элементы рисунка. Примером
таких проб, специально описанных (III, 3, б), может быть рисование
ПИ
узора, состоящего из разных звеньев ( fTATWVN )»Р котором больной
не должен отрывать руку от бумаги. При рисовании такого орнамента
больной с поражением премоторных систем начинает вырисовывать
каждый штрих отдельно или же вырабатывает простой двигательный
стереотип, состоящий из одного повторяющегося звена.
.Устойчивый графический навык с постоянным плавным переключением
звеньев не образуется (рис. 59).
Легко видеть, что во всех этих случаях страдает не столько диф
ференцированный состав или топологическая схема, сколько кинетическая
структура движения. Таким образом, основная трудность, возникающая
у больного с поражением премоторных отделов коры головного
мозга, заключается не столько в том, чтобы направить дифференцированные
импульсы к различным группам мышц, сколько в том, чтобы
объединить импульсы во времени, что необходимо для образования
плавной «кинетической мелодии».
Подробное описание этих проб дается ниже (см. III, 4, в).
J 70

Все, что мы сказали выше, дает основание для того, чтобы рассмат
ривать премоторную зону коры как аппарат, обеспечивающий синтез
сложных, протекающих во времени серий движений.
Если поражение не остается в пределах премоторной коры, но распространяется
в глубь мозгового
вещества, задевая
связи премоторной области
с базальными двигательньими
узлами, к описанным выше
симптомам присоединяются
значительные изменения
тонуса и грубые персеверации,
выступающие в
виде «высвобождения первичных
автоматизмов». Примером
такой резко выраженной
инертности может быть
насильственное схватывание,
которое, по Фултону (1935,
1937 и др.), является одним
из основных симптомов, возникающих
после экстирпации
премоторной области у
обезьян. У человека этот
•симптом появляется лишь
при грубых поражениях
премоторной области, нарушающих
ее нормальные
взаимоотношения с базальными
двигательными узлами.
Чаще же двигательные
персеверации у премоторных
больных принимают
форму продолжения раз начатого
произвольного движения.
Невозможность остаРис.
58. Нарушение ритмического постукивания
новить начавшееся действие
('KJK^KJ И w^y^npn премоторном синдроме (по
А. Р. Лурия и Е. Г Школьник-Яррос)
не нарушает намерения боль
ного; больной не заменяет
нужное действие каким-либо дру
гим, однако он не может денер
вировать двигательные компонен
ты, входящие в состав этого дей
ствия. Так, например, больной,
начавший рисовать круг или тре
угольник, продолжает рисовать
•его много раз подряд или, начав
писать какое-либо слово (или
число), продолжает несколько
раз подряд писать входящие в
него буквы (или цифры). Характерно,
ЧТО ЭТИ явления обострч- Рис. 59. Выполнение графических проб на
ЮТСЯ К моменту максимального переключение больным с премоторным синнарастания
патологического со-Б.1ЮЙ п> ( ране „ ^ ^ премоторной обстояния
премоторных отделов ласти)

мозга и постепенно исчезают по мере восстановления функций этой области.
На рис. 60 и 61 мы приводим два примера таких насильственных,
движений, проявлявшихся в рисовании и письме. У первого больногоэти
явления появились после кровоизлияния в глубине премоторной области,
у второго аналогичные явления возникли после удаления арахноид-
эндотелиомы той же области. Персеверации удерживались во время
регионарного отека мозга и вместе с отеком постепенно исчезли.
Устойчивость симптомов патологической инертности в двигатель
Рис. 60. Насильственные движения врисовании
и письме после гематомы
в глубине левой премоторной области
ном анализаторе при глубоких поражениях премоторной области и белого
вещества мозга настолько велика, что, как показали исследования
Б. Г Спирина (1951), они могут быть с успехом использованы для анализа
динамики состояния больного. В отдельных случаях описанные
выше явления патологической инертности нервных процессов распространялись
и на сензорную сферу и, как мы могли наблюдать в подобных
случаях, больной, начавший производить жевательные движения,
заявлял, что ему кажется, что эти жевательные движения продолжаются
еще долгое время после того, как они фактически прекратились.
Электромиографические исследования, проведенные в подобных случаях,
показали, что разряды импульсов, регистрируемых в мышцах рукиг

.действительно продолжают сохраняться длительное время после дви
жения. На рис. 62, взятом из исследования О. М. Гриндель и Н. А. Фи
липпычевой (1959), мы приводим пример электромиограммы и механо
граммы, указывающих на наличие застойного очага возбуждения в со
ответствующих отделах двигательного анализатора при патологиче
ском состоянии премоторной области мозга.
Эти факты отчетливо говорят, что поражение премоторных систем
может приводить к своеобразным изменениям двигательных процессов,
которые имеют, однако, совсем иной характер, чем нарушение движений,
возникающее при поражении постцентральных отделов мозга.
#
Все, что мы сказали выше, позволяет сделать некоторые выводы
о функциональном значении премоторных отделов в организации произвольных
движений человека.
Организация произвольных движений представляет собой сложный
процесс, который опирается на две группы зон, входящих в состав кор
ковых отделов двигательного анализатора.
Постцентральные отделы сензомоторной области обеспечива
ют топологическую организацию двигательных импульсов, направляя
их к определенным группам мышц и уточняя состав двигательного акта.
Премоторные отделы коры, по-видимому, обеспечивают прежде всего
кинетическую организацию движения, создавая возможность денервировать
раз возникшие движения, осуществлять переключение с одного
движения на другое и превращать отдельные двигательные акты в плавные,
серийно организованные двигательные навыки.
Исследование функций премоторной зоны находится еще в самом
начале; явления, возникающие при поражении премоторных отделов
коры и тесно связанных с ней подкорковых экстрапирамидных образо
ваний, нуждаются еще в тщательном анализе. Однако нет сомнения в
том, что эти исследования позволят выявить особые дифференцирован
ные механизмы, лежащие в основе центральной организации движе
ний, и тем самым приблизят нас к новым знаниям о структуре двига
тельного акта человека.
е) Нарушение кинетической структуры речевого акта
и синдром «эфферентной» (кинетической) моторной афазии
Только что рассмотренные явления нарушения кинетической орга
низации движения и патологической инертности в двигательном анали
заторе непосредственно подводят нас к анализу тех специфических ме
ханизмов, которые лежат в основе одной из форм патологии экспрес
сивной (моторной) речи. Они играют существенную роль в суммарной
картине моторной афазии и в чистом виде могут наблюдаться в слу
чаях поражения нижних отделов левой премоторной зоны.
До сих пор эти нарушения привлекали к себе недостаточное вни
мание исследователей и чаще всего не выделялись из общего описания
явлений моторной афазии. Моторная афазия обычно описывалась как
единое целое, без анализа тех различных форм, которые могло прини
мать нарушение моторной стороны речи при различных по локализации
поражениях мозга.
Выделение двух составных компонентов, необходимых для осу
ществления двигательного акта: его кинестетической основы, обеспечи
вающей дифференцированный состав сложных движений, и его кинети

Рис. 61, а, б, в
Насильственные движения в рисовании и письме после удаления арахноид-эндотелиомы
левой премоторной области:
а — рисование фигур в период послеоперационного отёка; б — рисование человека
в период послеоперационного отёка; в — письмо чисел в период послеоперационного
отёка

ческой структуры, лежащей в основе образования плавных, протекаю
щих во времени двигательных навыков,— дает возможность по-новому
подойти к анализу моторной стороны речи и описать два различных
компонента (или две различные
формы) МОТОРНОЙ афаЗИИ. 7йдень после оперицсш
Выше мы указали на ту роль,
которую играет в формировании
артикуляций кинестетическая аффе
рентация, и попытались в кратких
чертах дать характеристику кине
стетической (постцентральной) мо
торной афазии.
Сейчас мы обратимся к анали
зу кинетических предпосылок про
текания речевого акта и попытаем
ся кратко описать особенности ки
нетических (премоторных) наруше
ний экспрессивной речи, которые
могут входить в состав моторной
афазии, а иногда и выделяться как
особая форма моторно-афазических
расстройств.
Двигательная организация речи отнюдь
не исчерпывается нахождением тех
тончайших дифференцированных иннервации,
которые лежат в основе артикуляции
отдельных звуков.
Экспрессивная (моторная) речь всегда
предполагает наличие кинетической системы
(или цепи) артикуляторных движений
с постоянным торможением предыдуРис.
61, г. Рисование фигур через;
щих артикуляций и их изменением в за7
дней после операции
висимости от порядка артикулируемых
;
звуков. Известно, что артикуляция того или иного звукав слове зависит от его позиционного
места 'В целом .артикуляторном комплексе и прежде всего от того, какие
звуки следуют за данным. Поэтому произнесение звука «с» в словах «соль», «село»
или «сила» отличается такими особенностями, которые могут иметь место лишь при)
предвосхищении последующих -артикуляций К С другой стороны, произнесение любого
Рис. 62. Электромиографические признаки застойного возбуждения при патологическом
состоянии премоторной области (по О/ М. Грцндель и Н. А. Филиппычевой)
Б-ная П. (опухоль правой лобной доли): Л — верхняя линия — электромиограмма
левой руки; нижняя линия — отметка раздражителя. Б. Верхняя линия — отметка
раздражителя; нижняя линия — механограмма левой руки
Эти данные твердо вошли в современную лингвистику и дали основание для?
специального слогового метода обучения грамоте (Д. Б. Эльконин, 1956).

.звука или слога возможно только при своевременной денервации одной артикулемы и
переключении артикуляторного аппарата на последующую.
Поэтому естественно, что нарушение кинетической системы (или своеобразной
«двигательной программы») целого слова и возможности быстрой денервации каж
дого входящего в эту систему звена неизбежно приводит к глубокому нарушению
произнесения слова.
Кинетические схемы языка не ограничиваются, однако, одним словом. Еще Джек
сон (1884) высказал мысль, что единицей речи является не слово, а фраза («proposi
tional speech»). Близкие к этому положения повторяются и в современной лингвистике
(Хомский, 1957 и др.) целого" высказывания.
Иззестно, что каждое высказывание представляет собой некоторую динамическую
структуру, отдельные части которой требуют совершенно определенных оборотов, до
полняющих фразу до целого. Эти динамические структуры, детерминированные нача
лом каждого высказывания, дают возможность с некоторой вероятностью предсказы
вать его протекание.
Значение различных слов и различных частей речи в развертывании динамиче
ской структуры целого высказывания оказывается совершенно неодинаковым, и если,
например, существительное в именительном падеже («стол» или «книга») еще в огра
ниченной степени детерминирует дальнейшую структуру предложения, то такие глаго
лы, как «одолжил» или «взял», требуют более определенной системы дополнений
(«одолжил кому-то» или «взял у кого-то»). Наконец, вспомогательные слова (предло
ги «под», «возле» и т. д., а также союзы «потому что», «хотя», «если» и т. д.) тоже об
ладают этим детерминирующим значением и сами мыслятся лишь в динамической си
стеме целого высказывания.
Поэтому есть все основания считать, что язык в целом является сложно орга
низованной динамической системой, элементы которой (слова) связаны в сложные
ряды.
В психологической литературе неоднократно указывалось, что существенное зна
чение в образовании целой системы предложения имеет внутренняя речь. Именно она,
по мнению Л. С. Выготского (1934, 1956), обладая свойством предикативности, несет
эти динамические функции, непосредственно участвуя кал в развертывании мысли до
целого высказывания, так и в процессе свертывания целого высказывания в его крат
кую смысловую схему.
Все это дает возможность подходить к речи с теми же критериями, с которыми
мы подходили к сложным «кинетическим двигательным мелодиям», с той только раз
ницей, что строение речевых «кинетических мелодий» обусловлено структурой языка
и имеет несравненно большую сложность.
Поэтому в каждом слове мы имеем все основания видеть не только носителя
обозначения определенного предмета, но и единицу высказывания с теми потенциаль
ными связями, которые развертываются, когда это слово включается в целое предло
жение.
Анализ языка как сложнейшей динамической системы позволяет
оценить то значение, которое имеет премоторная зона в обеспечении
экспрессивной речи, и подойти к пониманию специфических рас
стройств, возникающих при ее поражениях.
Уже у больных с поражением верхних отделов премоторной
зоны левого полушария можно нередко наблюдать стертые признаки
моторных речевых расстройств, которые носят очень своеобразный
характер.
Не затрудняясь ни в произношении отдельных слов, ни в назывании
предметов, такие больные нередко проявляют отчетливые затруднения
в связной речи. Их речь теряет автоматизированность, плавность,
начинает прерываться, так как произношение, так иногда и нахождение
каждого слова требует специального импульса. Некоторые больные
указывают на то, что их речь стала трудной, что они говорят «как
стреноженный конь скачет», «скажешь слово, а дальше за ним уже
ничего нет, и получается задержка», «иногда слово, которое надо после
сказать, выходит вперед, скажешь его, а потом не знаешь, что делать
— и плавности не получается» и т. п. Из-за этих трудностей речь
больных с поражениями премоторных отделов коры становится дезавто
матизированной, напряженной, артикуляция каждого слова начинает
требовать специального усилия. Грамматический строй речи у таких

больных до известного периода может оставаться сохранным или же
проявлять некоторые стертые черты нарушения.
В основе этих речевых нарушений лежат нарушения динамической
структуры речевых процессов, тех высоко автоматизированных двигательных
навыков, распад которых, как мы это видели выше, сопровож
1
дает поражения премоторной области мозговой коры.
Если поражение верхних отделов премоторной области (не связанных
непосредственно с речевой зоной коры) приводит лишь к утертым
нарушениям плавных речевых высказываний, то при расположении
патологического очага в нижних отделах премоторной зоны левого полушария
эти нарушения принимают очень грубый характер.
Несмотря на то что в премоторной зоне, как мы уже указывали
выше, нет строгой соматотопической проекции, значение ее отдельных
участков различно. Те области, которые расположены в верхних и средних
отделах премоторной зоны совместно с другими областями мозга
обеспечивают движения конечностей. Нижние отделы, входящие в состав
речевых зон коры, имеют совсем иное функциональное значение.
Мы имеем все основания отнести к этим зонам и 44-е поле Бродмана, которое
известно под названием «зоны Брока», и рассматривать эту зону
как специализированный отдел премоторной области, входящий в состав
речевых отделов мозговой коры. Это подтверждается анализом
цитоархитектонического строения зоны Брока, которая при всей общности
с премоторной корой отличается наличием многочисленных клеток
в нижней части 3-го слоя, дающих начало мощной системе ассоциативных
связей с височной корой. Данная особенность нижних отделов
премоторной области левого полушария выступает и при анализе тех
нарушений, которые возникают в случаях ее поражения.
Синдром моторной афазии, возникающий при поражении нижних
отделов премоторной зоны левого полушария (зоны Брока), с первого
взгляда может показаться близким, если не тождественным, с тем, который
мы описывали, рассматривая симптоматику поражений нижних
отделов постцентральной области. Однако внимательное изучение этого
синдрома показывает его глубокое своеобразие.
Мы видели, что в основе «кинестетической моторной афазии», возникающей
при поражении тюстцентральных отделов коры, лежат
нарушения кинестетической афферентации двигательных актов, вследствие
чего артикуляции теряют четкость и управляемость. Совершенно
иная картина имеет место в случаях поражений «зоны Брока».
Как показывают наблюдения (А. Р. Лурия, 1947, гл. IV), больные
с моторной афазией, наступающей в этих случаях, могут не проявлять
отчетливых нарушений орального праксиса и часто сохраняют возможность
артикулировать отдельные звуки. Они не обнаруживают также
описанных выше симптомов кинестетической дисграфии и правильно
2
пишут отдельные диктуемые им буквы.
Затруднения, характеризующие речь больных этой группы, проявляются
с наибольшей отчетливостью, как только они пытаются перейти
Подробнее эти данные см.: А. Р Лурия . Травматическая афазия. М., 1947
«Психологический анализ премоторного синдрома», 1943 (готовится к печати).
2
Есть основания думать, что нарушения в артикуляции отдельных звуков, наблюдаемые
у этих больных, частично объясняются патологической инертностью в двигательном
анализаторе; мешающей быстрому переключению с одной артикуляции на
другую, а также и теми вторичными влияниями основного дефекта на всю систему
артикуляций, которые имеют место в этих случаях. Нередко нарушения артикуляции
отдельных звуков у таких больных можно объяснить и более широким распространением
патологического процесса, выходящим за пределы премоторной зоны.
12 А. Р. Лурия
177

к произнесению серий звуков или слов, требующих создания целой ки
нетической системы плавно меняющихся артикуляций. Именно здесь и
обнаруживается основное страдание этих больных, состоящее в нару
шении сложных последовательных синтезов, в невозможности образова
ния сложных систем артикуляций, в трудности денервации предыду
щих артикуляций и плавного переключения их на последующие. Имен
но в этих динамических трудностях и заключается ядро подлинной
«аф'азии Брока» или, как ее можно условно назвать, «эфферентной (ки
нетической) моторной афазии».
Нарушение системы кинетических синтезов у больных с пораже
нием «зоны Брока» проявляется с наибольшей резкостью в речевых ар
тикуляциях; в значительно менее резкой форме оно может выступать в
виде нарушения тех комплексных движений рук, которые мы описали
выше.
В наиболее грубо выраженных случаях моторной афазии больной
вообще не может артикулировать ни одного звука и не произносит ни
одного слова. Есть основания думать, что подобные явления полной
моторной афазии возникают в тех случаях, когда поражение не огра
ничивается «зоной Брока», но либо (как это имело место и в классиче
ских случаях, описанных самим Брока) распространяется на гораздо
более обширные участки речевой зоны, либо же вызывает значитель
ные вторичные влияния, протекающие по типу диашиза и выводящие
из работы всю речевую систему. Мы не будем специально останавли
ваться на этих случаях. При выраженных случаях «афазии Брока», не
имеющих столь разлитого характера, больной может артикулировать
изолированные звуки, но не может произнести слог или целое слово.
Возможность денервировать отдельные артикуляторные импульсы и пе
реключаться с одной артикуляции на другую оказывается здесь крайне
ограниченной. Произнося каждый отдельный звук изолированным уси
лием, больной не в состоянии дать плавную артикуляцию целого слова.
Как правило, произнесенная артикулема обнаруживает патологическую
инертность, и больной не может перейти к последующему звуку. Так,
произнеся «му» — начальный слог слов:а «муха», больной не может
переключиться на последующий слог «ха» и долго произносит: «му...
мум... му... ма» и т. д. Только применение специальных приемов, при
которых каждый раздельный слог произносится после длительной
паузы или вводится в специальную систему (например, «му» ассоциируется
с мычанием коровы, «ха» — со смехом и т. п.), помогает преодолевать
эту патологическую инертность артикуляций.
Аналогичные трудности выступают и в письме таких больных. Правильно
записывая отдельные буквы, такие больные не могут обычно
написать слог или слово, так как единая кинетическая структура письма
оказывается нарушенной. В силу этого больные не могут воспроизвести
нужный порядок букв в слове, несколько раз повторяя отдельные
элементы буквы или слог, что нарушает весь процесс письма.
На рис. 63 мы приводим примеры, иллюстрирующие это положение.
Нарушения речи в случаях выраженной «кинетической» моторной
афазии не исчерпываются, однако, описанными трудностями произношения
или написания отдельных слов.
Даже после обратного развития патологического процесса, когда
грубые явления моторной афазии постепенно исчезают, аналогичный
тип дефектов можно наблюдать при попытках больного дать сложные
высказывания. С наибольшей отчетливостью эти дефекты выступают
у данных больных при повторении серии слов или простой, а тем более
развернутой фразы. Еще более выраженные дефекты обнаруживаются

в самостоятельных высказываниях. Так, например, предлагая таким
больным повторять пары слогов (типа «ша — са» или «на — да») или
серии слов (типа «дом — лес — кот») с последующим изменением порядка,
можно выявить ту же патологическую инертность речевых дви
Рис 63. Письмо больных с «эфферентной» кинетической
моторной афазией
жений, которая при более тяжелых формах этого синдрома делает
невозможным произнесение даже единичного слова. Произнося один
слог или одно слово, такие больные не в состоянии переключиться на
последующие слоги или слова и продолжают повторять «ша — са» как
«ша... ша», «са — ша» или «дом — лес — кот» как «дом — лес — лом...»
и т. д. Если в результате упражнения повторение серии слов становится
12*

доступным, то переделка усвоенного стереотипа (в виде изменения по
рядка слов) снова вызывает резкие затруднения. Еще большие труд
ности выступают при попытках больных повторить фразу или дать са
мостоятельные высказывания, и нередко вместо фразы больные произ
носят одно слово или слог, безуспешно пытаясь преодолеть возникшие
персеверации. Такие примеры, как замена фразы «дай пить» беспо
мощным повторением «...тить... тить... и... это... тить» и т. п., типичны
для больных этой группы. Резкое затруднение, а иногда и полное от
сутствие развернутой самостоятельной речи, характерное для этих
больных, является не столько результатом первичного нарушения от
дельных артикуляторных схем, сколько результатом грубого распада
кинетики речевых движений и динамических схем целого высказывания.
Нарушения экспрессивной речи не ограничиваются трудностями
произнесения фразы. Внимательное наблюдение показывает, что за
этими трудностями стоит глубокое нарушение внутреннего строения
высказывания, распад его внутренней синтаксической схемы.
Это нарушение схемы целого высказывания выступает в том хоро
шо известном в клинике феномене «телеграфного стиля» речи, который
особенно отчетливо проявляется на относительно поздних стадиях об
ратного развития моторной афазии и в отдельных случаях составляет
основной признак афазии описываемого типа.
Это явление, внутренние механизмы которого остаются еще по су
ществу неясными, состоит в том, что больной замещает целое преди
кативное высказывание отдельными словами, чаще именами существи
тельными в именительном падеже. Так, желая передать историю своего
ранения, больной с огнестрельным ранением передних отделов речевой
зоны замещает связную речь цепью отдельных обозначений: «Вот...
фронт... и вот... наступление... вот... взрыв... и вот... ничего... вот... опе
рация... осколок... речь, речь... речь».
Явления «телеграфного стиля», труднопреодолимые в процессе
восстановительного обучения, до сих пор еще не получили должного
объяснения. Возможно, что за ними стоит не только распад тех «кине
тических мелодий», о которых речь шла выше, но и более глубокий
дефект схемы высказывания, при котором все предикативные слова
оказываются особенно нарушенными, в то время как изолированные
номинативные слова остаются сохранными.
Следует отметить, что элементы такого «телеграфного стиля»
могут встречаться и при первой из описанных нами форм моторной
афазии, возникающей при поражении постцентральных отделов мозго
вой коры. Однако там они нередко принимают форму «параграммати
ческой» (неправильно построенной) речи и преодолеваются несравнен
но легче.
Описывая нарушения речевых процессов при моторной афазии, мы оставили в
стороне один вопрос, исследование которого имеет первостепенное значение, но который
до сих пор остается очень мало изученным.
Мы имеем в виду нарушение внутренней речи при различных формах афазии.
После исследований Л. С. Выготского (1934) внутренняя речь перестала пониматься
как простая «речь про себя»; в этих исследованиях была описана ее своеобразная
структура и высказано предположение о ее специальной функции, связанной
с сокращением развернутого предложения до общей смысловой схемы и развертыванием
общей смысловой схемы до целого высказывания. Особенное внимание в этих
исследованиях было обращено на то, что внутренняя речь, по-видимому, имеет предикативное
строение, которое и позволяет ей осуществлять отмеченные выше функции.
Вопрос о нарушении внутренней речи при различных формах афазии ставился
неоднократно (Липманн, 1913; Пик, 1913; Иссерлин, 1936 и др.). Однако анализ того,
в какой мере при различных формах афазии нарушаются функции внутренней речи,
остается до сих пор открытым.

Факты, которые мы описали выше, заставляют высказать предположение, что
внутренняя речь особенно отчетливо страдает при моторной афазии и что в этих случаях
ее предикативная функция нарушается особенно резко. Возможно, что те нарушения
схемы целого высказывания и те явления «телеграфного стиля», которые мы описывали
выше, тесно связаны с нарушением предикативной функции внутренней речи,
возникающим при поражениях премоторной зоны.
Однако мы не имеем в настоящее время точных данных, которые могли бы подтвердить
это предположение, и позволяем себе высказать его лишь как гипотезу, требующую
специальной экспериментальной проверки.
* ж *
Нам осталось отметить еще один факт, который получен лишь в
самое последнее время и который открывает новые пути к исследованию
описываемой нами формы «кинетической» моторной афазии.
Больные, активная речь которых пострадала в результате акустико-
гностических дефектов или дефектов кинестетической основы речевого
акта, проявляют заметные трудности в нахождении нужных арти
Рис. 64. Нарушение акцентов в речи больного с обратным развитием «афферентной
» моторной афазии (по Г Б. Рудой). Характерно наличие четко выраженных
акцентов у больных с поражением задних отделов мозга и отсутствие их у
больных с поражением передних отделов мозга
куляций, но, как правило, сохраняют общую мелодическую структуру
речи. Наоборот, больные с «кинетической моторной афазией», лучше
сохраняя отдельные артикуляции, как правило, теряют мелодическую
структуру речи, и даже на поздних стадиях обратного развития их речь,
сохраняя остатки «телеграфного стиля», обычно остается мелодически
невыразительной.
Этот факт, говорящий о глубоком нарушении кинетической структуры
высказывания, проявляется прежде всего в выраженном нарушении
акцентов в фразе, что и Придает речи этих больных монотонность.
Если, как это делали Е. Н. Винарская и Г Б. Рудая (неопубликованное
исследование), предложить этим больным произносить короткую
фразу с изменением акцента (например: «Я иду гулять» или
«Я иду гулять») и записать динамограмму этого высказывания, то
можно видеть, с какой легкостью меняется мелодическая организация

фразы у больных с «кинестетической моторной афазией» и насколько
недоступным является это изменение мелодического строения фразы у
больных с «кинетической» формой моторной афазии.
На рис. 64 мы даем образец такой записи.
Патофизиологический анализ явлений моторной афазии находится
еще на самых начальных этапах. Однако уже первое приближение к
структуре моторной афазии позволяет выделить различные факторы,
лежащие в основе экспрессивной речи человека, и описать те различ
ные компоненты, которые входят в состав, казалось бы, единой формы
моторных речевых расстройств.
ж) О синдроме лобной «динамической» афазии
Описание тех речевых нарушений, которые возникают при поражении
передних отделов левого полушария, было бы неполным, если бы
мы не остановились еще на одной форме патологии спонтанной речи,
которая может появиться как наиболее поздняя стадия обратного развития
«кинетической моторной афазии», а иногда наблюдается и как
самостоятельная форма речевых расстройств, возникающая при поражении
областей лобной доли левого полушария, расположенных кпереди
от «зоны Брока».
Эту форму речевых расстройств сближает с только что описанными
нарушениями экспрессивной речи тот* факт, что и здесь на фоне
стертых нарушений кинетики речевого акта существенно страдает схема
целого высказывания. Ее отличие от только что описанных форм
состоит, однако, в том, что распад грамматического строения фразы и
элементы телеграфного стиля здесь могут отсутствовать и в качестве
центрального симптома выступают трудности экфории целого высказывания
или нарушение «речевой инициативы».
Описанная в свое время Клейстом под названием «дефекта речевой
инициативы» («Anteriebsmangel der Sprache» или «Spontanstummheit»,
Клейст, 1934), эта форма речевых расстройств не была, однако, до
сих пор достаточно подробно проанализирована, хотя психологическое
значение наблюдаемых в этих случаях нарушений очень велико.
В отличие от больных с только что описанной формой моторной
афазии, больные с «лобной динамической афазией» не испытывают никаких
трудностей ни при повторении отдельных слов или фраз, ни при
назывании предметов, ни при произношении хорошо упроченных речевых
стереотипов. Некоторые затруднения проявляются у них лишь при
сенсибилизированных пробах и прежде всего при воспроизведении серий
слов или фраз.
В этих случаях у них иногда обнаруживаются уже известные нам
явления нарушения последовательности элементов ряда и персевераторное
влияние «застрявших» элементов. Однако эти симптомы- проявляются
лишь в специальных условиях; наибольшие же трудности возникают
тогда, когда эти больные должны самостоятельно составить
схему высказывания и развернуть ее в спонтанной речи.
Отчетливые признаки этих затруднений можно заметить уже в
диалогической речи этих больных. Как правило, они начинают отвечать
с эхолалического воспроизведения заданного вопроса. Требуемый ответ
они дают обычно в самой краткой, пассивной форме. В тех случаях,
когда ответ в какой-то мере уже заключен в вопросе, он дается относительно
легко, но там, где больному нужно выйти за пределы вопроса
и образовать новую систему речевых связей, он либо заменяет от

сутствие этих связей эхолалией, либо же вообще отказывается дать
нужный ответ.
Привычная «рядовая речь» (перечисление ряда чисел, дней недели
или месяцев и т. п.) не вызывает у таких больных заметных затрудне
ний, но достаточно предложить им изменить упроченный порядок ряда
(например, перечислить его элементы в обратном порядке), чтобы больной
либо возвращался к воспроизведению первоначального порядка,
либо же вовсе отказывался от выполнения задачи. Малодоступной
для данных больных оказывается и такая на первый взгляд простая
задача, как найти несколько слов, отвечающих заданному признаку (например,
назвать пять острых или красных предметов или, тем более,
назвать пять каких-нибудь слов и т. п.); чаще всего такие больные
перечисляют при этом вещи из окружающей обстановки.
Как уже говорилось выше, особенно отчетливые нарушения проявляются
у больных этой группы в развернутой самостоятельной речи.
Из-за отсутствия схемы высказывания они так и не начинают своей
речи или замещают высказывание каким-нибудь привычным, хорошо
упроченным штампом. Они относительно легко могут составлять, рассказ
по серии картинок, но при попытке развернуть рассказ по одной
сюжетной картине они обычно ограничиваются перечислением отдельных
деталей или делают лишь приблизительное заключение о ее общем
смысле. Они с трудом передают содержание прочитанного рассказа
и справляются с этим заданием только тогда, когда рассказ расчленяется
на части и развернутая передача рассказа замещается ответами
на отдельные вопросы. Они оказываются совсем беспомощными,
если им предлагается дать развернутое устное сочинение на заданную
тему или развить начатый экспериментатором сюжет. Шаблонные ответы
замещают подлинное развертывание сюжета. Примером может
служить случай, когда одному из больных с поражением заднелобных
отделов мозга, много путешествовавшему по Северу, было предложено
написать сочинение на тему «Север». После длительного раздумья он.
написал: «На Севере есть медведи... о чем и довожу до вашего сведения
».
Существенную характеристику этого вида нарушения можно получить
и из анализа восстановительной работы с такими больными.
Как правило, прямые попытки восстановить у этих больных развернутую
речь не приводят к успеху. Однако развернутая повествовательная
речь может быть восстановлена,- если заменить самостоятельное
высказывание больного серией ответов на отдельные вопросы или
раздробить подлежащий передаче текст на отдельные опорные смысловые
звенья, записав их, например, на карточки с тем, чтобы больной
1
мог использовать эти карточки как внешние опоры.
Мы еще не можем дать адекватного объяснения этому своеобразному
синдрому, возникающему чаще всего при нарушении заднелобных
отделов кпереди от «зоны Брока». Есть все основания думать, что этот
синдром можно рассматривать как своеобразный, ослабленный вариант
«кинетической афазии», выражающийся в нарушении образования
новых сложных динамических речевых связей.
Эти явления речевой аспонтанности будут значительно понят