С.С.АВЕРИНЦЕВ КРАСОТА КАК СВЯТОСТЬ Документ Microsoft Office Word


С.С. Аверинцев КРАСОТА КАК СВЯТОСТЬ
В летописном предании о событиях, происходивших на Руси тысячу лет назад, есть поразительный эпизод "испытания вер".
С князем Владимиром уже беседовали и мусульмане, и католики, и хазарские иудеи. Перед ним прозвучала проповедь греческого "философа", вместившая в себя библейскую историю и краткий катехизис в придачу, и она, кажется, уже произвела должное впечатление: князь констатирует, что греки говорят "хитро" и "чюдно", что каждому любо их послушать. И все-таки проповеди мало; не доктрина, не катехизис решает дело. Необходимо не только услышать, но и увидеть. И вот Владимир по разумному совету своих бояр и старцев выбирает десять "мужей добрых и смысленных", чтобы те своими глазами посмотрели на зримую реальность каждой веры — в каком облике предстает она у себя дома?
Посланцы исполнили приказ. Молитвенные телодвижения мусульман в мечети оттолкнули их чуждостью ритма и пластики, показались безрадостными: "несть веселья в них". Латинский обряд тоже не доставил эстетического удовлетворения: "красоты не видехом никоеяже". Но в Константинополе патриарх показал им "красоту церковную", и они рассказывают своему князю: "Не знаем, на небе ли были мы, или на земле, ибо нет на земле такого вида и такой красоты, и мы не знаем, как рассказать об этом; только знаем, что там Бог с человеками пребывает, и богослужение их лучше, чем во всех странах. Мы же не можем забыть красоты той". Слово "красота" повторяется вновь и вновь, и переживание красоты служит решающим богословским аргументом: "там Бог с человеками пребывает". Теперь и князь может, наконец, сделать свой выбор. "Отвечал же Владимир, и рек: "Где крещение приимем?"
Эстетическая аргументация воспринимается как самая убеждающая. "Бог с человеками пребывает" там, где есть красота, наличие которой и свидетельствует об этом "пребывании". Красота есть доказательство.
Какие бы события ни стояли за рассказом "Повести временных лет", за ним стоит некое мировоззрение или хотя бы мироощущение, которое само по себе — исторический факт. Даже если образ мыслей князя Владимира и его людей был не совсем таким, таким был образ мыслей летописца. Даже если весь рассказ вымышлен, у вымысла есть смысл; и смысл этот неожиданно близок к тому, что совсем недавно, в нашем столетии, было сформулировано русским священником, ученым и философом П. А. Флоренским (1882—1943), который писал, имея в виду прославленнейшую из русских икон — рублевскую "Троицу":
"Из всех философских доказательств бытия Божия наиболее убедительно звучит именно то, о котором даже не упоминается в учебниках; примерно оно может быть построено умозаключением: "Есть "Троица" Рублева, следовательно, есть Бог".
Спора нет, рассказ летописи и фраза из философского трактата являют очень много несходства. Летописец — простодушен, Флоренский — вовсе нет: он высказывает изысканный парадокс и, конечно, понимает это. Сходства нет ни в чем, кроме простейшего логического смысла: красота — не "просто" красота, красота — критерий истины, и притом наиболее глубокой, наиболее важной истины. Если мы проведем через тысячелетний интервал мысленную линию, соединяющую эпизод "испытания вер" с пассажем из Флоренского, на этой линии окажется многое: например, то неразделимое соединение чувства стиля и чувства святыни, которое в своем отношении к иконописи унаследовали от Древней Руси старообрядцы и которое так проникновенно описал Н. С. Лесков (1831 — 1895) в своем рассказе "Запечатленный Ангел" (1873). Когда П. А. Флоренский попытался по старому примеру дать красоте права аргумента, он аргументировал от существования иконы Андрея Рублева. Мы сошлемся на древнерусскую иконопись и на творчество Рублева как ее вершинное достижение, желая доказать вещь более скромную, но очень важную для этой нашей статьи: что традиционный русский взгляд на красоту — не романтическая выдумка, что приведенные выше примеры — не натяжки и что речь идет о материях, заслуживающих того, чтобы о них говорить.В самом деле, летописное предание — ну что ж, мало ли какие легенды рассказывают народы о своем обращении в христианство! (Хотя именно такой, если не ошибаемся, нет ни у одного народа.) Высказывание Флоренского само по себе слишком связано с атмосферой эстетизма и вообще умонастроения начала века.
Употребив два философских термина подряд, вспомним по ассоциации, что Русь до XVII века не знала школьной философии… Но это не значит, что на Руси не было своего философского осмысления бытия, только философствование осуществлялось в специфических формах: в формах иконописания. Не в трактатах, а в иконах, не в силлогизмах и дефинициях, а в зримых явлениях красоты — достаточно строгой, твердой и незамутненной, чтобы пропускать чистый свет духовного смысла,— приходится искать центральные идеи древнерусской культуры. Творчество красоты приняло на себя дополнительные функции, которые в других культурах принимало на себя абстрактное мышление.
И тогда мы понимаем, почему стиль русской иконы требует от красоты такой единственной в своем роде строгости, превосходящей даже аскетизм византийского искусства и резко отличной от поэтической атмосферы готики.
Чувство — это одно, познание — это другое. Поэтому духовность готической статуи вся пропитана душевностью — благородным рыцарским восторгом перед обаянием женственности. Готический мастер может это себе позволить, потому что с него снято бремя обязанности доказывать духовные истины — для доказательств существуют силлогизмы. Строгость русской иконы идет дальше — до замолкания душевного, чтобы слышен был только голос духовного. Русский мастер хочет не внушать, не трогать, не действовать на эмоции, а показывать самое истину, непреложно, непререкаемо о ней свидетельствовать. Этот долг принуждает его к величайшей сдержанности: вместо порываний готического энтузиазма требуется "безмолвие"… Красота, которая хочет быть удостоверением истины, не может не быть к себе суровой.
По-видимому, русскому человеку трудно перестать мыслить о красоте как ориентире в поисках истины. Последние два века дали русских философов, подчас замечательных, но еще вопрос, не содержится ли подлинная русская философия в стихах Пушкина и Тютчева, в романах Достоевского, быть может, в музыке Скрябина. Классическая русская литература смертельно боится эстетического "баловства": Гоголь сжег свою рукопись, Лев Толстой пытался отречься от художника в самом себе, только бы остаться искателем и учителем истины, — этому не сыщешь параллели в истории других литератур. Совсем уникальное явление нашей жизни — русское отношение к поэзии, как к глотку воздуха и возможности спасения.
Если древнее доверие к красоте, о котором говорит "Повесть временных лет", нас покинет— что с нами станется?
1988, июль

Приложенные файлы

  • docx 11632298
    Размер файла: 16 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий